Текст книги "Черная кровь Марса (СИ)"
Автор книги: Вадим Шарапов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)
ГЛАВА 9. ЖЕЛЕЗО И ЛЮДИ
«Династия Аскеровых – одна из старейших в российской нефтянке. Ее история начинается с промыслов братьев Нобель в Баку и тянется через века – прямиком к лунным и марсианским буровым. Секрет рабочего долголетия этой династии прост: они никогда не забывали, что в основе любого дела лежит человек. Нефть приходит и уходит, а люди остаются. И пока есть люди, способные так „чувствовать“ железо, будет и нефть».
(Из статьи «Нефтяные династии России», журнал «Родина», № 11, 2148 год)
1
Каждой ночью база «Королев» жила своей особой, скрытой от посторонних глаз жизнью, понять которую мог только тот, кто провел здесь не один десяток ночных вахт. Днем, когда коридоры наполнялись шагами, голосами, гулом работающего оборудования и вечным шаркающим скрежетом то и дело открывающихся и закрывающихся дверей, база казалась почти земным, самым обычным местом – ну, может, за исключением того, что за немногочисленными иллюминаторами простиралась бескрайняя ржавая пустыня, а небо имело странный красновато-фиолетовый оттенок.
Впрочем, это уже так примелькалось, что в иллюминаторы и обзорные экраны мало кто глядел. Подумаешь, Марс… вот если бы Юпитер!
Но вот когда большинство экипажа расходилось по каютам, когда гасло основное освещение и включались холодные синеватые лампы дежурной подсветки, когда стихали деловые разговоры и смех – тогда-то база показывала свою истинную суть, будто бы всплывая откуда-то из глубин, как огромная подводная лодка. Тогда становилось слышно, как живет этот организм.
Дыхание – мерное гудение систем реактора в техническом модуле.
Пульс – ритмичное постукивание водяных насосов, гоняющих теплоноситель по бесчисленным трубам и радиаторам.
Шепот – едва уловимое шипение воздуха, проходящего через фильтры «Биосферы-7», шелест искусственного дождя в оранжерее, капли, падающие с листьев.
В этом дыхании, пульсе и шепоте опытное ухо могло различить малейшие отклонения, тревожные крошечные нотки, которые предвещали будущую поломку.
Руслан Аскеров, которого все на базе, от командира до распоследнего новичка, звали просто Топаз, слышал базу именно так, подхватывал любой ее звук, как опытный дирижер чувствует свой оркестр, удерживая каждую ноту на кончике своей палочки. С закрытыми глазами, в полной темноте, он мог пройти от реакторного отсека до шлюза и по короткому звуку определить, где подклинивает подшипник, где ослабло крепление, а где фильтр уже пора менять, даже если автоматика еще молчит и не горит ни один аварийный индикатор.
Этот талант – или, скорее, чутье, выработанное десятилетиями работы с железом, – сделал его незаменимым. Семен Круглов, сам прошедший огонь, воду и медные трубы на Луне, как-то проворчал при всех: «Слушайте, ну если Топаз говорит, что что-то не так, значит, это не так, даже если все датчики показывают норму. И точка». С Главным никто не спорил, потому что знали: Руслан Аскеров в технике не ошибается. Никогда.
Сейчас, совершая свой ежедневный ночной обход – привычка, выработанная еще на лунной базе «Селен-4» и с тех пор ни разу не нарушенная, – Топаз медленно шел по центральному техническому коридору, соединявшему ремонтный модуль со шлюзами и выгородками реакторного отсека. Коридор был пуст и тих, только лампы дежурной подсветки отбрасывали на рифленые пластиковые панели стен длинные, дрожащие тени. Где-то вдалеке, за толстой герметичной переборкой, монотонно гудел рефрижератор охлаждения.
Топаз шел не спеша, заложив большие пальцы за жесткий пояс комбинезона, обвешанный инструментами, и все время негромко разговаривал сам с собой – привычка, от которой он не мог избавиться с тех самых пор, как начал работать в одиночку на обслуживании автоматических станций в Арктике. Там ближайший живой человек иногда находился не ближе, чем за сотни километров, а поговорить было не с кем, кроме как с самим собой или с железом.
– Ну что, брат, – пробормотал он, останавливаясь у распределительного щита и пробегая взглядом по рядам индикаторов, – давление в третьем контуре у тебя сегодня на полторы десятых выше нормы. Не критично, но я тебя запомнил, да… Завтра глянем фильтры, может, опять пылью забило после той бури. А ты, – перевел взгляд на соседний щит, где мигал зеленый огонек системы регенерации воды, – ты у меня молодец, работаешь как часы. Баркаллах, красавец, от души. Но я за тобой все равно присматриваю. Вы, железки, народ ненадежный: сегодня поете, завтра ломаетесь, нежные такие. Знаю я вас.
Аскеров шагнул в темноту технического коридора, и в нос ему внезапно ударил запах машинного масла и нагретого металла. Что-то где-то было не так. Топаз остановился, прислушиваясь, щелкнул выключателем.
Его взгляд упал на разбросанные по полу капли масла. Чуть дальше, за поворотом, лежал робот-паук, который забавно подергивал одной конечностью, пытаясь встать. Его правый передний манипулятор был неестественно вывернут, и в светящихся глазках-датчиках вместо зеленого пульсировал тревожный оранжевый.
– Что случилось с тобой, брат? – пробормотал Топаз, приближаясь и рассматривая повреждения. – Ага… Судя по всему, зацепился за неисправный кабель и свалился с потолка? Вай, раззява ты железная! Ну и что будем делать? И зачем только тебе манипуляторы нужны? – он покачал головой, не глядя выбирая нужный инструмент. – Ладно. Если ты сейчас не встанешь, эффективность ремонта снизится. И тогда все эти наши неженки, – он махнул рукой в сторону жилых отсеков, – начнут жаловаться. Тут у них не греет, там у них дует. А это, брат, настоящая катастрофа.
Руслан ловко, за полминуты исправил вывихнутую конечность робота, потом нажал пару кнопок под незаметной подпружиненной крышкой на корпусе. Робот пиликнул, мигнул зеленым, бодро вскочил на все «лапы», и, дернув «ушами»-антеннами, засеменил дальше по коридору к своему рабочему месту. Топаз проводил его взглядом, усмехнулся и двинулся дальше.
В следующем коридоре пахло нагретым металлом, озоном и чем-то еще – тем особым, трудноуловимым запахом, который бывает только в помещениях, где десятилетиями работают мощные электрические машины. Этот запах Топазу нравился. Он напоминал ему о детстве, о мастерских на бакинских нефтепромыслах, где он, еще мальчишкой, впервые увидел, как работают настоящие механики.
2
Старинный род Аскеровых был «нефтяным» настолько, насколько это вообще возможно для человеческой семьи. Еще в середине девятнадцатого века, когда на Апшеронском полуострове только-только начали бурить первые скважины, прапрапрадед Руслана, Мамед-киши Аскеров, был простым рабочим на промыслах братьев Нобель. С малых лет уже таскал ведра с нефтью из колодцев, чистил чаны, выполнял любую черную работу, которую давали, но при этом внимательно смотрел и запоминал, как устроены механизмы, как работают немногочисленные насосы, как бурят скважины. Его сын, Али-ага, уже был помощником бурильщика на Биби-Эйбате и у Нобелей. Сын Али-аги, Ибрагим, стал буровым мастером, а его внук – уважаемым всеми специалистом, который работал на Нефтяных Камнях – легендарном поселке на сваях в открытом море, первом в мире морском нефтепромысле.
Дальше – больше. В двадцатом веке потомки Мамед-киши разъехались по всей огромной стране, от Ямбурга до Сахалина, от Тимано-Печоры до Мангышлака. Где бы ни находили нефть, там обязательно находился кто-нибудь из Аскеровых – смуглый, черноволосый, с характерным горбатым носом и золотыми руками. Отец Руслана, Гасан Ибрагимович Аскеров, был главным буровым мастером на морской платформе «Апшерон-3» в Каспийском море.
Впервые он взял сына на вахту, когда тому едва исполнилось двенадцать.
Руслан запомнил тот день до мельчайших подробностей, и помнил до сих пор, так, словно это было вчера. Огромная платформа, возвышавшаяся над серо-зеленой водой на массивных бетонных опорах, гудела и вибрировала, как живое существо. Пахло соляркой, морской солью и горячим металлом. Отец, высокий, сухощавый, плечистый как все Аскеровы, с пышными усами и веселыми глазами, вел его по стальным трапам, показывая и объясняя каждую деталь.
– Смотри, Руслан, внимательно смотри! – говорил он, и его зычный голос перекрывал шум механизмов, – Что видишь, скажи? А? Да, это роторный стол. Сердце буровой. Если он остановится, встанет все. А это – насосы. Как легкие у человека. Человек без воздуха умрет, и без насосов буровая тоже жить не сможет. Насосы нам качают раствор, без которого скважина схлопнется, все заклинит, вразнос пойдет. Большая беда будет! А это – пульт управления. Мозг, можно сказать, здесь искин буровой командует. Но запомни, сынок, самую важную вещь, – отец остановился и положил тяжелую, мозолистую руку ему на плечо. – Железо – оно мертвое. Без человека оно ничто. Человек его создал, человек им управляет, человек его чинит. Программы ему только помогают. Хочешь стать настоящим нефтяником? Давай, сынок, я всегда тебя поддержу, ничего не пожалею, слово даю. Любую вещь объясню, все, что сам знаю – тебе передам. Только научись понимать и железо, и людей, понял? Вот тогда тебе цены не будет. Мне так отец говорил, ему – дед, а я сейчас тебе говорю.
Руслан запомнил эти слова на всю жизнь. И когда четыре года спустя отец погиб – ночная страшная авария, выброс попутного газа и взрыв, платформа горела несколько суток, пока не удалось погасить пожар и обуздать ревущего нефтяного дракона – он, шестнадцатилетний подросток, оставшийся старшим мужчиной в семье (мать, три младшие сестры и совсем еще крошечный братишка), не сломался. Стиснул зубы и принял на себя тяжесть мужского долга: окончил школу, потом поехал в Грозный и поступил в нефтяной техникум. Учился так, что его после диплома всерьез хотели оставить здесь же, в Грозном, на производстве – слишком уж хорошо он разбирался в схемах и приборах. Место было престижное, но Руслан рвался «в поле».
– Чего мне у вас штаны просиживать? Я не кабинетный работник! – горячась, повторял он тем, кто пытался его уговорить. – Мое место там, где железо, где руками надо поработать, а не только мозгами скрипеть. Понятно? Туда пойду!
И пошел – сначала на Север, в Ямбург, где непривычные для южанина морозы доходили до минус шестидесяти, вгоняя столбик термометра в оцепенение, а ветер сбивал взрослого мужчину с ног. Потом дальше в Сибирь – на Ванкор, в Красноярский край. Еще дальше был самый край России: Сахалин, где море с вечными туманами, шельфовое бурение и кипящие котлы тайфунов. Потом Земли стало мало. Нужны спецы на Луну? Не раздумывал ни дня, рванул проходить медкомиссию одним из первых. Так и познакомился с Кругловым.
И везде Руслан Аскеров был «тем, кто чинит». Тем, кого по рации вызывали посреди ночи, когда все шло наперекосяк, когда автоматика отказывала, когда нужно было не просто следовать инструкции, а думать головой и чувствовать железо кончиками пальцев.
За эти годы Руслан научился главному: терпеть, выжидать, гасить в себе ту дикую, кавказскую вспыльчивость, которая нет-нет да и давала о себе знать в молодости. Он помнил, как однажды, еще на Ямбурге, в сердцах швырнул гаечный ключ в стену, когда очередной насос вышел из строя в самый неподходящий момент – и пробил противоударную пластиковую панель насквозь. Потом час чинил и панель, и насос, сгорая от стыда и ругая себя последними словами за горячность.
С тех пор он приучил себя к железной выдержке, загнал характер в прокрустово ложе собственных принципов, от которых не отступал никогда. Со стороны могло показаться, что огромный, спокойный Топаз – сама невозмутимость, что его ничем не проймешь. Но внутри, под этой броней, все еще клокотал тот самый горячий «аскеровский» темперамент. Просто Руслан научился направлять его куда нужно – в работу, в заботу о товарищах, в уверенную решительность, которую так ценил Круглов и которой так не хватало многим молодым.
3
Сегодняшний ночной обход привел Топаза в отсек, где между заданиями «обитали» ремонтные роботы – те самые шестиногие «пауки», которые постоянно сновали внутри и по обшивке базы, сканируя все вокруг на предмет микротрещин и бесконечно заделывая их полимерным герметиком.
Роботов было четыре. Три из них сейчас мирно дремали в своих зарядных нишах, тихо помигивая зелеными индикаторами готовности, а вот четвертый… «паука» на месте не было. Топаз нахмурился, потом отстегнул с пояса планшет и вызвал на экран схему базы с отметками всех активных устройств.
– Ага. И что тут у нас?
Механик хмыкнул, обнаружив, что робот-четвертый вместо зарядного пенала почему-то оказался в вентиляционной шахте номер семь, в ста метрах от технического отсека, и его сигнал тревоги мигает оранжевым – «механическая блокировка».
– Да что сегодня с вами такое? Вот ведь, развалина железная, – проворчал Топаз, направляясь к шахте. – Ну и куда тебя понесло на ночь глядя? Руки бы пообрывать тем, кто систему оповещений настраивал. Ни черта же не слышно было! Что я вам, МЧС-ник, что ли, чтобы кого попало из разных дыр доставать? Дармоеды жестяные…
Он ругался, но действовал почти «на автопилоте», словно выполняя давным-давно отработанные действия. Впрочем, так оно и было. Вентиляционная шахта номер семь представляла собой узкий вертикальный колодец, уходящий на несколько метров вверх и заканчивающийся поворотом под прямым углом. Робот, судя по всему, полез туда, чтобы заделать какую-то микротрещину, зафиксированную автоматикой, но в темноте (его сенсоры, видимо, забарахлили) зацепился манипулятором за скобу крепления кабеля. Камера робота дергалась, изображение сбоило, но все-таки можно было понять, что он теперь беспомощно висел, ритмично попискивая и подергивая конечностями. Сигнал «паука» звучал настолько жалобно, что у Топаза, при всей его внешней суровости, где-то внутри что-то дрогнуло.
– Ну и чего ты разнылся, а? – пробурчал он, облачаясь в легкий технический скафандр с дыхательной маской. – Вроде бы, просто куча запчастей, а туда же – пищит он. Ладно, сиди, горе луковое, сейчас достану.
Тяжело вздохнув, Топаз решительно полез в шахту. В скафандре каждый сантиметр приходилось отвоевывать, упираясь локтями и коленями в холодные и тесные металлические стенки. В луче нашлемного фонаря плясали пылинки, выхватывая из темноты то влажно блестящую трубу, то пучок кабелей, перетянутых пластиковыми хомутами. Робот, заметив приближающегося человека, затих и только едва слышно помигивал сигнальным маячком, иногда вздрагивая, словно щенок, который наконец-то дождался хозяина.
– Ненавижу… альпинизм… и спелеологию… Ну-ну, тихо, – через несколько минут Топаз наконец-то добрался до паука и оценил ситуацию. – Так, понятно. Зацепился ты, братец, знатно… Сейчас, погоди…
Он нащупал замок манипулятора, отжал фиксатор и осторожно вытащил застрявшую конечность из петли кабеля. Робот освободился, благодарно пиликнул и тут же попытался уползти вверх по шахте, но Аскеров ухватил его за правую заднюю ногу.
– Куда?! Стоять! Эс триста два дробь три! Я тебя сейчас отсюда вытащу, а потом сам будешь свои дырки латать. Понял?
Услышав код, отменяющий текущую программу, робот послушно замер. Топаз, кряхтя и поругиваясь сквозь зубы, задом спустился обратно, волоча «паука» за собой, как нашкодившего котенка. Внизу он поставил ремонтника на пол, осмотрел со всех сторон – вроде цел, только один манипулятор слегка погнут, дело поправимое прямо на месте – и отвесил легкого пинка под железный зад.
– Все, проваливай работать. И чтоб больше в шахты без спросу не лазил! Эс двести дробь ноль!
Снова включившись, робот деловито застрекотал, развернулся и потрусил по коридору к шлюзовому выходу на обшивку, где его, видимо, ждала еще одна незаконченная работа. Топаз проводил его взглядом, покачал головой и негромко произнес, обращаясь то ли к роботу, то ли к самому себе:
– Вот так и живем. Железо без нас – никуда. И мы без железа – тоже недалеко уедем. Симбиоз, елки-палки, – заключил он, назидательно поднимая палец к потолку, хотя слушать здесь было некому. – Ладно, потопали дальше.
4
В техническом коридоре, когда Топаз, закончив обход, направлялся в кают-компанию, чтобы выпить чаю перед сном, он столкнулся с Кругловым. Оба не удивились. Командир базы выглядел усталым, под глазами залегли тени, но держался он, как всегда, прямо. В руке у него была кружка с неизменным крепчайшим дегтем, который Главный упрямо именовал «чаем» – кажется, уже пятая или шестая за эту бессонную ночь.
– Не спится, Семен Борисович? – спросил Топаз вместо приветствия.
– Уснешь тут… Не спится, Руслан, – признался Круглов. – Проклятая привычка. Месяц уже как бросил курить, а все равно – хоть на стенку лезь, понимаешь?
Аскеров никогда в жизни не курил. Но все-таки кивнул сочувственно: мол, еще как понимаю.
– Давай, что ли, чаю попьем, раз обоим не до сна, – вздохнул Круглов. Они прошли в кают-компанию, пустую и тихую, освещенную только стенными люмен-полосками. Топаз достал из шкафчика свою любимую кружку – большую, фаянсовую, с надписью «Лучшему механику Солнечной системы», подаренную еще на Луне, – и налил себе собственноручно заваренного чаю из термоса, который всегда носил с собой в ночные обходы.
– Тебе не предлагаю, у тебя, вон, полная еще, – сказал он.
Круглов только кивнул. Он сидел напротив, молча глядя в свою кружку, и молчание это было тяжелым, наполненным невысказанными мыслями.
– Руслан, – наконец произнес начальник базы, не поднимая глаз, – я тебя как старого товарища спрошу.
Аскеров насторожился и примостился напротив, за небольшим столом.
– Что такое?
– Ты всех новичков уже в деле видел. Что скажешь? Кому можно доверять без оглядки, а к кому… присмотреться? Я, конечно, уже составил картину, но давай-ка сверим наши внутренние датчики.
Топаз отхлебнул чаю, помолчал, собираясь с мыслями. Он понимал, что Круглов спрашивает не из праздного любопытства, поэтому не собирался отделаться пустыми рассуждениями. После странных неполадок, которые нельзя было списать на обычный износ, командир искал подтверждения своим собственным подозрениям. Значит, нужна точность.
– Ну, значит, давай по порядку, Семен Борисович, – начал Топаз обстоятельно, как и все, что он делал. – Первый. Артем Новиков. Толковый парень. Ты знаешь, как он себя еще в полете повел, не побоялся проверки, хорошо сработал там, где многие бы лапки сложили. Да и здесь я с ним наружу выходил, когда радиатор чистили. Опять же, Новиков не подвел. Работает спокойно, без суеты, руки из правильного места. Не паникует, не ноет, если что-то идет не так. И главное – он не просто исполнитель. Он думает, ищет варианты, головой работает. Предлагает, даже спорит, если считает нужным. И на буровой – как будто прямо там и родился. Маловато, конечно, опыта для Марса, ну так это приложится, дай срок. В общем, такие люди на вес золота. Я ему доверяю. Да что говорить, ты уже и в курс дела его ввел. Так что тут у нас мнения совпадают на все сто.
Он сделал еще глоток из кружки и продолжил:
– Георгий Горелов, он же Гоша. Ну. этот везде ищет, как бы словчить. Как та рыба, которая ищет, где глубже… И болтун, это да. Иногда кажется, что у него язык впереди мозга работает. Но как до дела доходит – собран, точен, ошибок не допускает, мастер. Колдует за клавиатурой так, что я и десятой части того, что он делает, просто не понимаю. И еще: он замечает мелкие детали, которые другие пропускают. Помнишь, он на сейсмике аномалию нашел, которую ИИ пропустил? Это, я тебе скажу, дорогого стоит. Я бы сказал – руки золотые, голова светлая, но язык… Да, язык ему надо бы хоть иногда прикусывать. Но это опять же приложится с опытом. Ему тоже доверяю, хотя вот за Гошей глаз да глаз нужен, чтобы лишнего не сболтнул.
– А что про Ковальчук скажешь? – Круглов чуть прищурился.
– Лена-то… – Топаз задумался. – Вот она не новичок уже, по сути, ты же понимаешь, к чему я клоню? Комета Бланко-4 – это тебе не шутки, там не каждый мужик бы справился. А она справилась и вернулась, живая и с нужными данными. Характер – кремень, это точно. Умная, дотошная, работящая, зря словами не разбрасывается. Прямо Анти-Горелов какой-то, – Аскеров хохотнул, но тут же посерьезнел. – Вот только есть в ней что-то… не знаю, как сказать. Как будто она все время что-то скрывает. Не в плохом смысле, нет. Скорее, личное, но очень неприятное и болезненное. Думать надо, глядеть надо. Я к ней присматриваюсь, но пока ничего такого, что вызывало бы подозрения. Просто… Лена себе на уме. Но это для ученого, наверное, нормально, да? Я бы сказал – доверять можно, точно. Все это личное к делу не относится, а секретное она никому не разболтает. Я же говорю – кремень!
Круглов кивнул, терпеливо ожидая продолжения.
– Ну а остальные… – Топаз помедлил. – Тебе всех, что ли, перечислять? У меня язык отсохнет, Карась. Ну вот, Нина Соболева – врач от бога, ты сам знаешь. Что тут добавить? Женщина надежная, спокойная, свое дело знает, в чужие не лезет. Пал Андреич наш, «Мичурин» – чудак, но безобидный, весь в своих пальмах и огурцах, и больше его ничего не интересует. Дед – ну-у, слушай, это Дед, что тут говорить-то? Проверен годами. Валет, Шкипер… Тут болтать – только все портить.
Он осекся, словно раздумывая, стоит ли продолжать.
– Но вот…
– Ну-ну, говори, – подбодрил его Круглов.
– Но вот Жаров, – Топаз понизил голос, – тут проблема, Семен Борисович. Не нравится он мне. Чисто по-человечески не нравится. Да погоди! – он резко двинул рукой, едва не расплескав чай, когда Главный попытался что-то сказать. – Я понимаю, что это не аргумент, что личное дело у него наверняка чистое как бриллиант, что все проверки он прошел. Но чуйка моя, – механик постучал себя пальцем по виску, – она меня редко подводит. Суетливый этот парень какой-то. Не просто нервный, а именно суетливый. Дерганый. Как будто все время боится, что лишнее ляпнет, или не туда посмотрит. В глаза редко глядит, все больше по сторонам. А почему? Что такое может быть, отчего он так дергается-то? И еще: в дни, когда связь барахлила, Жаров, судя по логам доступа, бывал в серверной. Каждый раз. Но, с другой стороны, не он один там бывал, да и, если разобраться, все чисто, потому что вроде как по работе – он фильтры проверял рядом. Может, это просто моя паранойя, а может и что-то похуже. Как-то уж очень удачно это совпадает, понимаешь?
Круглов долго молчал, глядя на столешницу. Потом кивнул – медленно, тяжело.
– Понимаю, Руслан. Я и сам тоже к нему присматриваюсь. Точнее, конечно, не к нему одному, но… – он совсем, до шепота понизил голос, навалился грудью на стол, глядя на Топаза потемневшими глазами. – Твои наблюдения – не просто чутье. Это полезные факты в общую копилку. Но пока – молчи. Честно говоря, аргументы у тебя, друг мой, пока что очень так себе. Чуйка… Ее к делу не подошьешь и людям из разведки не отдашь. После разговора с Москвой нужно что-то посерьезнее, согласен? Поэтому никому ни слова, работаем как обычно, строго по графику. Понял?
– Понял, Семен Борисович, – Топаз кивнул, и в его черных глазах мелькнул холодный огонек. – Раз есть диверсант, то мы этого гада выведем на чистую воду, кем бы он ни притворялся. С любовью, как говорится, и лаской.
Они допили чай в молчании. Каждый думал о своем. За иллюминатором медленно всплывало из-за горизонта солнце. Начинался марсианский рассвет, и холодные люмены дежурной подсветки начали автоматически гаснуть, уступая место дневному освещению. Новый день обещал быть долгим и трудным.
5
Топаз, устало шагая, возвращался в свою каюту по пустеющему коридору. Во рту горчило от литров выпитого чая, в голове шумело от недосыпа. «Сейчас завалюсь в койку – и пусть хоть кто-то меня рискнет разбудить раньше, чем через пару часов», – подумал он сердито.
И словно накаркал. Послышалось знакомое дребезжащее покашливание, и навстречу механику из-за поворота выскочил Сорокин, он же «Мичурин». Старик, как всегда, был в заляпанном чем-то непонятным халате, небрежно накинутом поверх комбинезона, и выглядел очень взволнованным. «Неужели что-то еще случилось?» – по спине Аскерова пробежал неприятный холодок, и он невольно замедлил шаг.
– Руслан, дорогой! – трагически воскликнул биолог, хватая Топаза за рукав. – Ты не видел, куда подевался мой личный совок для рассады? Я его третий день найти не могу, а мне надо пикировать «марсианские березки»!
– Павел Андреевич, – Топаз, из груди которого вырвался мощный вздох облегчения, мягко, но решительно высвободил рукав комбинезона, – я все-таки механик, а не кладовщик. Совок ваш – это такой титановый, да, который вам Ярик Кашин на прощание сделал? С именной гравировкой?
Сорокин яростно затряс головой, умоляюще глядя на Аскерова.
– Так вот. Совок я не видел, но подозреваю, что он где-нибудь в лаборатории, под очередной грудой ваших драгоценных горшочков. Потому что вы извините, но не в первый раз уже. У вас же там пирамиды просто! Залежи! Поищите там, вот честное слово. А еще лучше – попросите у Деда, он у нас завхоз. У него, кажется, целый арсенал садового инструмента где-то в загашниках.
– Руслан, ну что ты говоришь? – Сорокин задохнулся от праведного возмущения. – Это же не просто совок! Он же…
– Знаю, знаю. Уникальный. Единственный и неповторимый. Так я же не предлагаю про него забыть, товарищ Мичурин. Я просто говорю: пока возьмите замену у Деда, а там и ваш ненаглядный титан найдется.
– Ой, точно! – Сорокин просиял. – У Деда! Как я сам не додумался! Спасибо, Руслан, ты настоящий друг!
Не прощаясь, и, похоже, сразу позабыв про недавнего собеседника, биолог засеменил по коридору в сторону каюты Деда. Топаз, усмехнувшись в усы и представляя, как «обрадуется» Олег визиту Мичурина, продолжил свой путь. Здесь, на этой красной планете, так жили все – каждый со своими странностями, проблемами и радостями. Разные, но объединенные общим делом. И он, Руслан Аскеров, не исключение.
Каюта Топаза была под стать своему хозяину – ничего лишнего, железный порядок, нигде ни пылинки, будто хозяин только что прошелся с пылесосом. Все лежало строго на своих местах: инструменты – вот они, в специальном ящике, чертежи и схемы – аккуратной стопкой сложены на столе и стеллаже; запасные части были разложены по контейнерам с четко подписанными бирками. Единственным «беспорядком» можно было счесть рабочий стол, на котором сейчас громоздились детали разобранного регулятора давления. Но даже в этом хаосе деталей чувствовалась система – болт к болту, пружина к пружине.
Топаз сел на кровать, скинул ботинки и блаженно вытянул уставшие за ночь ноги, шевеля пальцами.
На стене висела единственная фотография – пластиковый прямоугольник, напечатанный на голопринтере. Отец, Гасан Аскеров, стоял на фоне далекой морской платформы. Стоял усталый, в промасленном комбинезоне, с каской в руке, и улыбался – широко, открыто, как умел улыбаться только он. Руслан смотрел на этот снимок каждую ночь перед сном и каждый раз мысленно разговаривал с отцом. Так было и сейчас.
«Ты бы мной гордился, папа, – думал он, глядя на знакомое до последней черточки лицо. – Ты научил меня главному: держать мысли и работу в чистоте и порядке. Не хвататься за сто дел сразу, а делать одно, но делать на совесть. Отвечать за тех, кто под моей защитой. Твоя наука меня не подвела, папа. Я слежу, чтобы железо работало как следует. А люди – их я не подведу».
Он выключил свет и лег, закинув руки за голову. За стеной мерно гудел какой-то агрегат, убаюкивая, как привычная, сто раз слышанная колыбельная. Где-то вдалеке протопали чьи-то шаги, стихли. Через несколько часов база «Королев» готовилась проснуться. Будет новый день. И Топаз, закрывая глаза, тоже знал, что завтра будет новый обход, новые поломки, новые дела. Это нормально. Он же механик. Аскеров. И этим все сказано.
