Текст книги "Обреченные души (ЛП)"
Автор книги: Уайт Жаклин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 39 страниц)
Автор: Жаклин Уайт
Название: «Обреченные Души»
Серия: Связанные Душой (№ 1)
Перевод: Юлия
Обложка: Юлия
Редакция и вычитка: Наташа
Файл: Лиса
Тропы
От врагов к возлюбленным… и снова к врагам (и обратно?)
Морально серые герои
Героиня, которую невозможно сломать
Брак по (не)расчёту
Жажда прикосновений
Вынужденная близость
Тронешь её – умрёшь
Тёмная готика
Цепи (и реальные, и метафорические)
Встроенная поэзия
Пленница × бог × узник
Тем, кто знает, что выживание не бывает мягким – Оно острое, окровавленное, священное. Это оскаленные сквозь слёзы зубы. Это клятва, произнесённая дрожащим голосом. Это стойкость, облачённая в руины. Вы – живое доказательство того, что даже сломанное может быть прекрасным.
Пролог
Я была рождена, чтобы умереть.
Не в том драматичном смысле некой трагической судьбы, предсказанной старыми пророчицами, а в том простом факте, что меня вообще не должно было существовать. Союз короля и его чувства вины, скрепленный в минуту слабости или безумия, который уж точно не должен был сделать ни единого вдоха.
Залы дворца были уставлены реликвиями, олицетворяющими историю и власть, а я была реликвией мимолетного порыва, завернутой в пеленки вместо пергамента и преданной забвению.
Во многих смыслах мое зачатие было чудом. Не божественным благословением, которое так часто восхваляют любящие родители, а шокирующим итогом романа, обреченного на увядание.
Король Варета и странная женщина, пленившая его мимолетное воображение – шепотки об их связи разносились громче самых оглушительных боевых кличей, но никто не был посвящен в то, как именно она завладела вниманием монарха. Поговаривали о колдовстве и чарах, утверждая, что ни одна простая женщина не смогла бы так его очаровать.
Они говорили, что это было временное помешательство, лихорадка, которая спала, как только я сделала первый вдох.
И все же в те лихорадочные месяцы была создана я – запретное слияние его крови и ее тайны. По причинам, известным, возможно, лишь ему одному, мой отец решил не избавляться от меня вместе с моей матерью. Так я и пришла в этот мир, незапланированная и нежеланная, памятник тому, чего никогда не должно было быть. Одни говорили, что я – испытание, другие – что наказание. Даже тогда, спеленутая в своей колыбели, я чувствовала тяжесть того, кем я была – нежеланным бременем, которое легло на меня с первым вдохом, чтобы больше никогда не исчезнуть.
Если верить слухам, моя мать однажды появилась при дворе – загадочная фигура поразительной красоты, чье присутствие невозможно было игнорировать. Одни утверждали, что она колдунья, другие – что беглянка из Затерянных Королевств.
Все сходились в одном: она была опасна, соблазн, перед которым королю стоило бы устоять. Но он не устоял. Их связь была короткой, скандальной и достаточно пылкой, чтобы бросить вызов жестким рамкам королевских приличий. Она закончилась так же внезапно, как и началась, а я стала тем самым непрошеным напоминанием, оставшимся после нее.
Некоторые говорили, что она любила его. Другие – что она любила лишь власть, которую он олицетворял. Но правда, как и мимолетная привязанность моего отца, остается неуловимой.
Более фантастические слухи гласили, что в ее жилах текла кровь богов, и что ее стремительное исчезновение было отчаянной попыткой спрятаться от тех, кто боялся того, что может принести ребенок, рожденный от такой родословной. Было ли мое рождение плодом любви, амбиций или жестокой шуткой судьбы – на самом деле не имело значения, ведь мне остался лишь слабый отголосок хоть какой-то родительской любви.
Мой первый крик, должно быть, разрушил все планы моей матери, ибо ее исчезновение было столь же стремительным, сколь нежеланным было мое присутствие. Подобно слишком крепко сжатой розе, она исчезла так же быстро, как появилась я – ее существование было вытеснено моим злополучным появлением на свет.
В последующие дни я осталась без матери, окруженная неисчислимым количеством слухов. Теории о судьбе моей матери стали излюбленным придворным развлечением, каждая следующая – мрачнее и театральнее предыдущей. По умыслу или по недосмотру, я выросла без малейшего призрака ее присутствия, который мог бы меня утешить. Я была бременем, которое нужно было терпеть, а не ребенком, которого нужно было любить. Воспитанная с образованием аристократки, но с теплотой камня, я была скорее живым напоминанием о непростительном грехе моей матери, нежели дочерью.
Король Эльдрин, при всем своем мнимом безразличии, не позволил мне кануть в полную безвестность. Нет, он позаботился о том, чтобы меня сохранили в живых и держали подальше от чужих глаз – странный компромисс, который позволял ему исполнить свой долг, не навлекая на себя еще больший позор.
Была ли это вина, заставившая его хотя бы в такой мере признать меня? Или какой-то более темный замысел, призванный задобрить силы, которым, как он считал, угрожало мое рождение? Я выросла в уверенности, что его заботит лишь корона, и в его жизни нет места такой ошибке, как я.
Возможно, мои глаза, так похожие на материнские, напоминали ему о том, что могло бы быть – те самые глаза, которые шокировали двор и с самого рождения отмечали мою инаковость. Но скорее всего, я была просто последствием, которое он не мог заставить себя убить. И потому я осталась – уродливым синяком, с которым он научился жить, а мое существование терпели до тех пор, пока оно оставалось скрытым за закрытыми дверьми.
Бывали моменты, столь же краткие, сколь и болезненные, когда я представляла, что он может посмотреть на меня с чем-то иным, нежели сожаление. Но это были лишь фантазии, порожденные отчаянной надеждой ребенка и быстро задушенные реальностью.
Каков вес жизни, которой никогда не должно было быть?
Достаточно тяжелый, чтобы сокрушить мечты тех, кто оказался настолько глуп, чтобы надеяться, но никогда не бывающий настолько тяжелым, чтобы положить ей конец.
Мой вес – это бремя тайны, изоляции, девочки, превратившейся в призрака и обратно.
Это жизнь, измеряемая украденными мгновениями, шепотом шелка в пустом коридоре, бледным следом материнских глаз на лице ее дочери.
Это жизнь, от которой не так-то легко избавиться, ведь я пыталась.
И вот я остаюсь здесь, последствие безрассудной любви, такая же непреклонная, как гранитные шпили самого дворца.
Нет, я не была рождена для жизни.
По правде говоря, мне вообще не следовало рождаться на свет.
Часть первая. Нежеланная.
Серебряные глаза
Я научилась измерять свою ценность в замке по звуку собственных шагов на каменном полу. Чем тише я ступала, тем меньше была вероятность привлечь к себе внимание.
Сегодня я отбросила подобную осторожность. Мои каблуки с нарочитой силой стучали по полированному мрамору, пока я шагала по тусклым, гулким коридорам дворца Варета, скользя пальцами по холодным каменным стенам, бывшим свидетелями жизни поколений королевской крови и их предательств.
Я могла признаться себе: я была в особом настроении.
Дворец затаил дыхание вокруг меня, древние камни выдыхали спертый воздух, несший в себе затхлый запах забытых историй и погребенных тайн. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь узкие окна, отбрасывая вытянутые тени, которые, казалось, тянулись ко мне призрачными пальцами. Холод, вечно обитавший в этих залах, пробирался сквозь мое платье – знакомый дискомфорт, который я давно приняла как часть своего наследия.
Проходя мимо стайки придворных, я уловила шепот. Три женщины со сложными прическами и набеленными лицами умолкли при моем приближении, но возобновили свое бормотание, как только я прошла мимо.
– …позор короля…
– …эти неестественные глаза…
– …ее мать, должно быть, была…
Я не обернулась. Я слышала вещи и похуже. Слухи о моей матери ходили еще до того, как я научилась понимать их смысл. Колдунья. Ведьма. Чародейка. Двор так и не простил ей того, что она завладела сердцем короля, а ему – того, что он поддался. И уж точно они никогда не прощали мне того, что я существовала как постоянное доказательство этой оплошности.
Портреты моих предков, а точнее, предков моего отца, смотрели на меня сверху вниз из богато украшенных рам, и их нарисованные глаза, казалось, с молчаливым осуждением следили за каждым моим шагом. К этому времени я знала каждое лицо. Суровый король Эдрик, мой дед, от которого я унаследовала нахмуренные брови; королева Мэйв, чье блестящее дипломатическое наследие до сих пор изучали в классах; и десятки других, уходящих в глубь кровавой истории Варета.
Никто из них не был достаточно на меня похож, что, по мнению двора, и являлось проблемой.
Я остановилась под портретом отца в молодости. Король Эльдрин был написан вскоре после своей коронации, еще до моего рождения, до того, как тяжесть короны ссутулила его плечи и прорезала глубокие морщины вокруг рта. Его глаза были темными и ясными, лишенными тех серебряных крапинок, которые делали мои глаза иными, чужими. Выдавали во мне дочь своей матери.
– Леди Мирей.
Я обернулась, придавая лицу выражение той осторожной маски, которую носила в этих стенах. Молодой паж стоял, почтительно опустив взгляд, хотя я успела заметить, как его глаза быстро и с любопытством метнулись к моим, прежде чем он снова отвернулся.
– Королева желает видеть вас в восточной гостиной, – произнес он слегка срывающимся голосом. Значит, новенький. Опытные слуги королевы в совершенстве овладели искусством говорить со мной, ни разу не встречаясь со мной взглядом.
– Вот как? – ответила я, позволив легкому веселью окрасить мой голос. – Как беспрецедентно.
Мальчик неловко переступил с ноги на ногу.
– Она велела передать, что это дело некоторой важности.
– Уверена, что так и есть. – Я улыбнулась без капли тепла. – Можешь передать Ее Величеству, что я скоро буду.
Он поклонился, явно обрадованный тем, что его отпустили, и поспешил прочь характерной походкой человека, который изо всех сил старается не перейти на бег.
То, что королева Ира «желала» моего присутствия, приравнивалось к королевскому приказу, и хотя я могла помедлить, чтобы отстоять те крохи независимости, которыми обладала, я бы не стала отказываться наотрез. Хрупкий мир между нами держался на таких мелких уступках.
Краем глаза я уловила какое-то движение – это было мое собственное отражение в большом зеркале в позолоченной раме на повороте коридора. Я остановилась, влекомая болезненным любопытством изучить то, что остальные находили столь тревожным.
На меня смотрела молодая женщина с тронутой солнцем кожей, чьи черты были обескураживающей смесью королевского наследия и чего-то неуловимо чужеродного. Высокие скулы и прямой нос моего отца – да, но на лице, очерченном слишком тонко, слишком резко, чтобы гармонично вписаться в стандарты пышущей здоровьем красоты, почитаемой в Варете. Мои волосы падали волнами цвета полуночи, лишенные золотистых или каштановых оттенков, присущих королевской родословной.
И затем, конечно же, глаза.
Я наклонилась ближе, наблюдая, как сужаются мои зрачки в меняющемся свете. Вокруг них – радужки цвета зимних бурь, серо-голубые, как сумерки на снегу, усыпанные серебряными крапинками, которые ловили свет, словно крошечные звезды. Глаза, которые клеймили меня так же верно, как раскаленное железо.
В детстве я считала их красивыми. Помню, как кружилась в своих покоях, глядя, как размывается мое отражение, а серебряные крапинки, казалось, сливаются в созвездия. «Звездные глаза», – называла их моя няня, прежде чем ее заменили на ту, что не потакала подобным капризам.
Теперь я знала правду. Мои глаза были проклятием, постоянным напоминанием каждому, кто на меня смотрел, о том, что в моей крови было что-то иное. Неправильное. Придворный лекарь осматривал их, когда я была ребенком, и объявил простой причудой природы. И все же шепотки не прекращались. Неестественные. Заколдованные. Доказательство таинственного происхождения моей матери и ее сомнительной человечности.
– Любуешься собой, сестра? Как это совершенно… заурядно.
Голос разрезал мои мысли, острый, как завернутый в шелк клинок. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто стоит позади, но я все равно обернулась, сохраняя тщательно нейтральное выражение лица.
– Корделия, – произнесла я, склонив голову. Ровно настолько, чтобы признать ее статус наследной принцессы, но не настолько, чтобы показать, что я считаю себя поистине ниже ее.
Губа моей сводной сестры слегка скривилась, ее янтарные глаза, так похожие на глаза нашего отца, скользнули по мне с заученным презрением.
– Матушка ждет. Хотя, полагаю, пунктуальность не в чести у того отребья, что породило твою материнскую линию.
Я улыбнулась, медленно и нарочито, зная, что это разозлит ее больше любой колкости.
– Какая удача, в таком случае, что наша общая отцовская линия достаточно ценила образование, чтобы я могла понимать стратегическую ценность модного опоздания.
Румянец гнева залил ее щеки, но она сохранила самообладание, разглаживая невидимые морщинки на своем безупречном платье.
– Поторапливайся. Чем скорее закончится твое обязательное присутствие, тем скорее все мы сможем приятно провести время.
Она прошелестела мимо меня, оставив в воздухе шлейф своих духов. Розы и мускус – аромат, созданный королевским парфюмером на заказ, чтобы подчеркнуть естественный запах ее кожи. Еще одна маленькая роскошь, в которой мне было отказано, еще одно напоминание о тщательном разграничении, поддерживаемом между законнорожденными и незаконнорожденными дочерьми.
Я смотрела на ее удаляющуюся спину, отмечая жесткую посадку плеч под слоями шелка и кружев. При всей своей уверенности, Корделия боялась меня. А точнее, она боялась того, что я собой олицетворяла. Оплошность короля во плоти, живое напоминание о том, что ее мать не всегда безраздельно владела его сердцем.
Сделав последний, успокаивающий вдох, я повернулась к восточному крылу, к гостиной, где королева Ира ждала меня с очередной новой пыткой, которую она изобрела для меня сегодня. Мои каблуки с новой решимостью ударили по полу, эхом разносясь по коридору, словно объявление войны.
В восточной гостиной разило фальшивым благонравием – приторные духи и лавандовая мастика для полов едва маскировали зловоние амбиций и обид. Я остановилась на пороге, каталогизируя своих врагов. Королева Ира в центре, как паучиха в своей паутине, в окружении своих льстивых фрейлин, каждая из которых из кожи вон лезла, чтобы выслужиться.
Высокие окна пропускали послеполуденный свет, который, казалось, неохотно касался темных, тяжелых тканей, драпирующих все поверхности, и вместо этого создавал островки света, превращающие комнату в пейзаж резких контрастов.
Подходяще для сборища, где каждая улыбка скрывала острые зубы.
При моем появлении разговоры запнулись и стихли, сменившись шуршанием шелков и мягким звоном фарфора – это чашки опускались на блюдца. Двадцать пар глаз устремились на меня с выражениями от открытой враждебности до притворного безразличия. Я расправила плечи и шагнула вперед; деревянный пол скрипнул под моим весом, словно сам дворец сговорился объявить о моем нежеланном присутствии.
Я прошла дальше в комнату, чувствуя на себе каждый взгляд, следивший за моим продвижением, пока их обладательницы притворялись, что не смотрят. Леди Лоррейн зашепталась за своим веером с графиней Элспет, их глаза метнулись ко мне и тут же отвернулись. Жена лорда Хэтли заерзала на своем сиденье, как будто одна лишь моя близость могла ее заразить. Я узнала дочерей нескольких благородных домов, сгрудившихся вокруг Корделии, которая сидела по правую руку от матери, идеально повторяя царственную осанку Иры.
Сама Ира осталась сидеть, вынуждая меня подойти и поклониться. Очередная из ее мелких игр за власть. Я пересекла комнату размеренными шагами, держа спину прямо, а лицо – бесстрастным. Толстые ковры приглушали мои шаги, создавая иллюзию, будто я скользила, а не шла, что лишь добавляло поводов для шепотков, которые преследовали меня повсюду в этих стенах.
Подойдя к ней, я опустилась в реверанс – ровно на ту глубину, которой требовал протокол, и ни на волос глубже.
– Ваше Величество, – пробормотала я, понизив голос так, чтобы он не разносился дальше, чем требовалось. – Благодарю вас за любезное приглашение.
Губы Иры изогнулись в чем-то, что другим могло бы показаться улыбкой. Для меня же, годами изучавшей ее мимику, это было просто оскалом.
– Мирей, – громко произнесла она, и мое имя в ее устах прозвучало как нечто мерзкое. – Какая удача, что ты смогла присоединиться к нам сегодня. Я уж начала опасаться, что ты предпочитаешь общество теней двору.
Она не протянула руку для поцелуя и не предложила мне подняться. Я так и осталась в реверансе, чувствуя напряжение в бедрах по мере того, как секунды тянулись до некомфортного долго. Наконец, легким жестом, который, несмотря на свою едва заметность, умудрился быть пренебрежительным, она позволила мне выпрямиться.
– Твое присутствие здесь невыносимо, – произнесла она достаточно тихо, чтобы услышали только те, кто стоял ближе всего, хотя я ничуть не сомневалась, что она предпочла бы объявить об этом всему собранию. Ее рука в перчатке разрезала воздух между нами, указывая мне на маленький стул, задвинутый в самый дальний от камина угол. – Присаживайся. Я бы не хотела, чтобы ты чувствовала себя… обделенной вниманием.
Стул располагался ровно в том месте, где сквозняк от плохо подогнанной оконной рамы должен был обеспечивать постоянный дискомфорт. Он также был изолирован от основной рассадки – остров, отделенный от архипелага светской власти просторами пустого пола.
Я встретилась с ней взглядом, отказываясь опускать глаза, несмотря на годы воспитания, требовавшего покорности. Мои челюсти сжались – единственный внешний признак гнева, кипевшего под моим тщательно выстроенным фасадом. Я ничего не сказала. А что тут было скажешь? Она была королевой, я – живым напоминанием о неверности ее мужа, и мы обе понимали границы нашей молчаливой войны.
Я направилась к назначенному стулу, краем глаза заметив довольную ухмылку Корделии, когда проходила мимо. Моей сводной сестре было двадцать пять, она была на семь месяцев младше меня, но бесконечно более уверена в своем положении. Ее светлые волосы были уложены в сложную прическу, подчеркивавшую нежные черты лица, а платье было именно того оттенка синего, который лучше всего оттенял ее светлую внешность.
Все в ней было взращено так, чтобы подчеркнуть ее статус законной наследницы, истинной дочери Варета.
– Сестра, – прошептала она, когда я проходила мимо, и это слово почему-то превратилось в оскорбление благодаря ее тону.
Ее компаньонки хихикнули – звук, похожий на скрежет мелких ядовитых тварей, снующих по камню. Я не ответила, лишь слегка склонила голову, прежде чем проследовать к отведенному мне месту изгнания. Позади себя я услышала ее театральный шепот:
– Эти глаза так раздражают, прямо как у животного. Может, нам стоит проверить, нет ли у нее хвоста.
Снова смех, чуть громче, теперь, когда я уже прошла мимо. И все же я промолчала. Ее колкости больше не причиняли боли.
Я опустилась на неудобный стул, нарочито тщательно расправляя юбки и используя этот момент, чтобы взять себя в руки.
Сквозняк от окна и вправду оказался холодным, он забирался под воротник моего платья, словно призрачные пальцы. Я подавила дрожь, не желая доставлять Ире удовольствие видеть мой дискомфорт.
С этой выгодной позиции я могла наблюдать за всем собранием, оставаясь легко забытой большинством присутствующих. По иронии судьбы, это было идеальное место для того, чтобы слушать, а умение слушать уже давно стало моим самым ценным навыком в навигации по коварным водам придворной жизни.
Теперь говорила леди Лоррейн, и ее голос отчетливо разносился по комнате: – …и говорят, что он взял восточный порт Каллаис почти без боя. Местный лорд просто открыл ворота, не желая сталкиваться с осадой.
– Кровавый Король становится все смелее, – ответила графиня Элспет, искренне нахмурившись от беспокойства. – Всего пять лет назад Ноктар был лишь незначительным королевством. А теперь половина прибрежных городов поднимает его знамена.
Я почувствовала холод, который не имел ничего общего со сквозняком.
Кровавый Король. Король Вален из Ноктара. Мясник.
Одного его имени было достаточно, чтобы заставить комнату замолчать, чтобы заставить матерей прижать к себе детей.
Истории, доходившие до Варета, рассказывали о публичных казнях, о восставших против него дворянах, посаженных на колья за стенами его замка, о ритуалах, совершаемых странным богам в новолуние. Большинство отмахивалось от них как от преувеличений, тех самых прикрас, которые всегда приписывают любому внушающему страх правителю. Но в этих сообщениях было достаточно последовательности, чтобы предположить, что в этих ужасах есть хотя бы доля правды.
– Говорят, он купается в крови девственниц, чтобы сохранить молодость, – прошептала одна из компаньонок Корделии, явно взволнованная собственной смелостью заговорить о таких вещах.
Корделия усмехнулась.
– Не будь смешной, Эмелин. Никто на самом деле не верит в эти крестьянские сказки. – Она бросила взгляд на мать. – Хотя ситуация с Каллаисом вызывает беспокойство. Отец должен был послать помощь лорду Феррину, а не оставлять его один на один с Ноктаром.
– Твой отец делает то, что должен, ради безопасности Варета, – ответила Ира, дав своим тоном понять, что тема закрыта. – Государственные дела не обсуждают за послеобеденным чаем.
Краем глаза я уловила мельтешение. Маленькая фигурка прошмыгнула между сбившимися в кучку дамами, яркая, как певчая птичка среди ворон.
Лайса, трех лет от роду, не скованная рамками придворного этикета, заметила меня в моем углу. Ее личико озарилось искренним восторгом.
– Мири! – крикнула она, используя ласковое прозвище, которое дала мне, когда только научилась говорить. Она побежала ко мне с раскинутыми руками, не обращая внимания на резкий вздох матери.
Я не смогла сдержать улыбку, когда она подбежала ко мне; ее маленькое тельце врезалось в мои колени, а затем она подняла ручки в универсальном требовании взять ее на руки.
Я подчинилась без колебаний, усадив ее к себе на колени, где она тут же принялась теребить серебряный кулон у меня на шее.
– Ты пропустила время сказок, – торжественно сообщила она; ее карие глаза – так похожие по форме на глаза матери, но согретые невинностью, которой Ира давно пожертвовала, – были устремлены на мое лицо.
– Няня читала про принцессу и дракона, но она не делает голоса так правильно, как ты.
– Ужасное упущение, – согласилась я, подстраиваясь под ее серьезность. – Возможно, я смогу почитать ее тебе как следует чуть позже.
Лайса кивнула, удовлетворенная этим обещанием, затем потянулась, чтобы коснуться моей щеки пальцами, слабо пахнущими засахаренными фиалками, которые она явно только что ела.
– У тебя сегодня красивые глаза, – заявила она. – Как будто в них упали звезды.
В другом конце комнаты я увидела, как Ира напряглась, ее неодобрение стало осязаемой силой. Выражение лица Корделии тоже скисло, губы сжались в тонкую линию при виде очевидной привязанности ее младшей сестры ко мне. Но ни одна из них не попыталась нас разлучить, осознавая, что это только расстроит Лайсу и потенциально спровоцирует скандал.
Это была одна из немногих радостей, которыми я обладала – простая любовь Лайсы. Она знала меня только как свою сводную сестру, которая рассказывала лучшие сказки и тайком совала ей сладости, когда няньки не смотрели.
Ее привязанность была чиста, не испорчена придворной политикой или горечью взрослых обид.
– Расскажи мне о своем дне, сестренка, – попросила я, устраивая ее поудобнее на коленях.
Пока она пускалась в подробный пересказ своих утренних приключений, я одним ухом слушала ее болтовню, а другим – разговоры, текущие по комнате.
– …экспансия на запад означает, что он поглядывает в сторону Варета, – тихо говорила фрейлина своей компаньонке. – Этот торговый порт имеет стратегическое значение. Он контролирует доступ к реке Маллен.
– Река Маллен впадает прямиком в наши восточные территории, – последовал обеспокоенный ответ. – Если он захватит и порт, и реку…
– Он этого не сделает, – твердо перебила первая женщина. – Король Эльдрин и соседние короли никогда не позволят Ноктару получить такое преимущество. Договор между королевствами держался двести лет.
– Договоры крепки лишь настолько, насколько крепки люди, которые их поддерживают, – пробормотала ее спутница. – А Кровавый Король проявил мало уважения к подобным тонкостям.
Я подавила дрожь, слегка сжав объятия вокруг Лайсы, словно могла защитить ее от одного лишь упоминания о таком человеке. Репутация Кровавого Короля, славящегося своей жестокостью, распространялась даже на его обращение с благородными детьми, которых он использовал как заложников и рычаг давления на их родителей.
От мысли о том, что кто-то вроде него может оказаться рядом с Лайсой, у меня в жилах стыла кровь.
– А потом няня сказала, что мне нельзя еще одну конфету, потому что это перебьет аппетит перед ужином, но я думаю, что это глупо, потому что до него еще часы и часы, – щебетала Лайса, в блаженном неведении о моем разделенном внимании. – Тебе не кажется, что это глупо, Мири?
– Ужасно глупо, – на автомате согласилась я, убирая с ее лба выбившуюся кудряшку. – Хотя няня должна учитывать пожелания твоей матери.
Лайса сморщила носик от этого неприятного напоминания о власти.
– Матушка говорит, что сладости портят цвет ли-ца, но ты идеальная, а я знаю, что ты ешь медовые пирожные, когда никто не видит.
Я улыбнулась ее медленному выговариванию слова «лица», а затем прижала палец к губам, изображая тревогу по поводу того, что она раскрыла мой тайный порок.
– Тс-с, никому не говори. Это особая магия, которая работает только для старших сестер.
Я огляделась по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто, прежде чем прошептать:
– Но поскольку ты моя любимая сестра, я позабочусь о том, чтобы магия сработала и для тебя тоже.
Она хихикнула, обрадованная тем, что ее втянули в заговор, пусть и такой пустяковый.
Когда она устроила голову на моем плече, довольная на мгновение тем, что ее просто держат на руках, я почувствовала чье-то приближение и, подняв глаза, обнаружила Изольду, пробирающуюся к нам.
Изольда была, пожалуй, единственным человеком при дворе, которого я могла назвать другом. Дочь мелкопоместного дворянского рода, издревле связанного с Варетом, она была назначена моей компаньонкой много лет назад и каким-то образом, вопреки всем ожиданиям, прониклась ко мне искренней привязанностью.
В отличие от большинства придворных, она никогда не вздрагивала под моим взглядом и не обращалась со мной так, словно я переносила какую-то заразную болезнь.
– Принцесса Мирей, – официально поприветствовала она, хотя в ее глазах светилось тепло настоящей дружбы. – Принцесса Лайса. Какую очаровательную картину вы собой являете.
Лайса просияла от комплимента, а я слегка подвинулась, чтобы освободить для Изольды место на небольшой скамеечке рядом с моим стулом.
Она опустилась на нее с изяществом, приобретенным за годы навигации по придворным пространствам, с безупречно уложенными пепельно-русыми волосами и серо-зелеными глазами, от которых ничто не ускользало.
– Я уж начала думать, что ты не придешь, – тихо произнесла она, понизив голос так, чтобы он не долетал ни до чьих ушей, кроме моих. – На этот раз приглашение королевы показалось особенно… настойчивым, а я знаю, как сильно ты любишь, когда тобой командуют.
– Это и вправду больше походило на королевский указ, – пробормотала я в ответ. – Как бы я могла отказаться?
Губы Изольды дрогнули в признании того, как часто я пыталась бросить вызов королеве.
– Что ж, я рада, что ты здесь. Эти сборища невыносимы без возможности поговорить хоть с кем-то вменяемым.
Лайса, начиная ерзать, заметила другого ребенка в противоположном конце комнаты и заерзала, чтобы ее опустили на пол.
– Мири, пожалуйста, отпусти меня. Я хочу поиграть с дочкой леди Келлет.
Я отпустила ее, глядя, как она убегает с непосредственной энергией детства.
– Не помни платье, – тихо крикнула я ей вслед – напоминание, которое почти наверняка будет проигнорировано.
Повернувшись к Изольде, я обнаружила, что она наблюдает за мной с легкой улыбкой.
– Лайса тебя обожает, – пробормотала она. – Это сводит королеву с ума.
– Одно из маленьких жизненных удовольствий, – призналась я, позволив себе легкую улыбку в ответ. – Как твои дела? Я тебя почти не видела последние несколько дней.
Изольда огляделась по сторонам, убедившись, что никто не обращает на нас внимания, затем наклонилась ближе.
– Я была… занята, – сказала она, и на ее щеках проступил румянец.
Я изогнула бровь.
– Занята? Звучит интригующе. Рассказывай.
– Помнишь сына конюшего, о котором я упоминала? – прошептала она, и в ее глазах заискрился тайный восторг. – Того, у которого…
– Плечи молодого бога и руки, способные укротить дикого коня? – закончила я за нее, позабавленная ее внезапной стыдливостью. – Припоминаю, ты довольно поэтично отзывалась о его различных достоинствах, да.
Ее румянец стал ярче.
– Ну, у нас тут появились кое-какие… продвижения.
– Продвижения? – переспросила я, понижая голос, чтобы соответствовать ее заговорщицкому тону. – Должна ли я понимать, что эти продвижения произошли где-то в уединенном месте, и, возможно, в них было задействовано меньше одежды, чем предписывают приличия?
Глаза Изольды расширились от скандального восторга.
– Мирей! Обязательно быть такой прямолинейной?
– Предпочитаешь, чтобы я говорила загадками и метафорами, как придворные поэты? – поддразнила я, чувствуя, как часть напряжения уходит из моих плеч.
Вот почему я ценила Изольду. Она относилась ко мне как к другу, а не как к диковинке или угрозе. С ней я могла забыть о тяжести положения постыдной тайны короля Эльдрина, живого оскорбления королевы Иры, вечного изгоя двора.
По крайней мере, хотя бы на мгновение.
– Возможно, мне стоит сочинить оду о союзе благородной леди и простого конюха, об их страстных объятиях под урожайной луной…
– Прекрати, – прошипела она, хотя под ее возмущенным тоном булькал смех. – Это было не под луной. Это было на сеновале, и это было… познавательно.
Я в притворном ужасе прижала руку к сердцу.
– На сеновале? Как скандально по-деревенски с вашей стороны, леди Изольда. Что бы сказала ваша матушка?
– Ее бы наверняка хватил удар, а затем она немедленно устроила бы мой брак с каким-нибудь дряхлым бароном, страдающим подагрой, – сухо ответила Изольда. – И именно поэтому она никогда не узнает, как и кто-либо другой. – Она наградила меня многозначительным взглядом. – Кто-либо.
