Текст книги "Обреченные души (ЛП)"

Автор книги: Уайт Жаклин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 39 страниц)

– Ты можешь, – возразил он, но без жара. – Иди ко мне. – Его голос был таким нежным, но все же содержал в себе толику приказа, который почему-то нес в себе больше авторитета, чем самые жестокие угрозы Валена.

Моя нерешительность, должно быть, была ощутима в тишине, потому что он заговорил снова; его слова несли в себе тяжесть, которую я не могла проигнорировать.

– Я не могу прийти к тебе, маленький олененок. Пожалуйста, позволь мне утешить тебя единственным доступным мне способом.

Едва уловимое напряжение в его голосе приняло решение за меня. Я помедлила еще мгновение, затем медленно начала разворачивать конечности. Боль разлилась по мышцам, слишком долго находившимся в напряжении, суставы окоченели от часов, проведенных в подвешенном состоянии. Я осторожно двинулась к стене, разделявшей наши камеры, ползя по холодному камню. К тому времени, как я добралась до решетки, мое дыхание стало поверхностным и частым.

– Я здесь, – выдавила я, прислонившись лбом к прохладному металлу. Контакт успокоил мою разгоряченную кожу, заякорив меня в физической реальности.

Затем мое внимание привлекло движение. Что-то появилось из соседней камеры, просунулось сквозь решетку и остановилось перед моей.

Рука.

Не призрачная конечность или чудовищный коготь, как я могла бы представить себе того, кого называла Смертью, а человеческая рука – большая и мужская, с длинными пальцами и широкой ладонью. Сильная, но не грубая. Его кожа была бледной, слишком бледной, испещренной сетью тонких серебристых шрамов, ловящих тот скудный свет, что проникал в наши камеры. Эта рука была безошибочно сильной – рука, которая могла сломать кость так же легко, как и предложить обещанное утешение.

Я в шоке смотрела на предложенную руку. Я мало что видела от своего предвестника, когда он исцелял меня – мои веки не сотрудничали достаточно долго, чтобы сфокусироваться. Даже понимая, что это нелепо, я представляла его себе в виде скелета, закутанного в тени, или иногда спектрального существа, проходящего сквозь стены. Реальность, эта очень человеческая рука, странным образом успокаивала.

– Возьми ее, – сказал он; его пальцы вытянулись ко мне в приглашении. – Если хочешь.

Если хочешь. Такое простое заявление, но выбор, который оно предлагало, едва не сломил меня. Когда в последний раз мне предлагали выбор относительно прикосновений, относительно контакта с другим существом? Вален брал то, что хотел. Стражники делали то, что было необходимо. Но это… это прикосновение преподносилось как решение, которое должна принять я.

Я настороженно изучала его руку. Ногти были чистыми, но неровными, словно их обломали, а не обрезали. Тонкая серебряная цепь была несколько раз обернута вокруг его запястья, исчезая вверх по невидимой руке. Несмотря на очевидную силу этой руки, не было ничего угрожающего в том, как она ждала моего решения ладонью вверх.

Моя рука задрожала; неуверенность боролась с внезапной, необъяснимой жаждой контакта, не отравленного жестокостью или жалостью. Я поймала себя на том, что так сильно хочу прикоснуться к своему предвестнику, что это пугало меня – эта тяга к существу, которое я едва знала, которое призналось, что пожертвовало бы мной без колебаний ради собственной свободы.

– Я не причиню тебе вреда, – сказала Смерть, хотя я и знала, что это ложь. Боль была валютой во всех моих отношениях.

– Все причиняют мне боль, – прошептала я. И все же, даже когда эти слова слетали с моих губ, моя рука двинулась сама по себе, потянувшись сквозь темноту к его руке. Мои пальцы зависли над его ладонью на удар сердца, два, три – прежде чем наконец опуститься и коснуться его кожи.

Контакт пронзил меня током. Его рука была теплой, почти обжигающей по сравнению с моими вечно холодными пальцами. Этот жар влился в меня, распространяясь вверх по руке, проникая в грудь – инстинктивное напоминание о том, что я не одна в этой бесконечной тьме.

Наши пальцы выровнялись, затем сплелись, пока его хватка не сомкнулась на моей. Он держал меня с уверенностью, которой я не ожидала, его прикосновение было одновременно сильным и невыносимо нежным, обхватывая мою маленькую руку, как якорь. Как клятва, говорящая: Я держу тебя.

Я задрожала, и он чуть-чуть крепче сжал руку. Слезы, подступившие к глазам, не были похожи ни на одни из тех, что я проливала в этом подземелье – не от стыда или насилия, а от облегчения настолько глубокого, что оно грозило распороть меня изнутри.

– Вот так, – мягко сказал он; нежность сквозила в каждом слоге. – Разве это было так сложно?

Было. И все еще было. Но я не могла заставить себя сказать об этом.

Мы оставались так несколько минут, связанные этой единственной точкой соприкосновения. Мои скачущие мысли начали замедляться, хаос в голове стихал под ровным давлением его хватки. Я поменяла позу, поморщившись, когда мое покрытое синяками тело запротестовало, пока не села, прислонившись спиной к стене, разделявшей наши камеры. Судя по звуку звякнувших цепей, я догадалась, что он отзеркалил мою позу на другой стороне – спина к спине, только камень между нами.

– Твои пальцы холодные, – пробормотал он; его большой палец выписывал медленные круги на костяшках моих пальцев. Непринужденная интимность этого жеста застала меня врасплох.

– Они всегда такие, – призналась я, удивленная тем, что вступаю в такой банальный разговор. – Даже до… этого. – Я неопределенно махнула свободной рукой на наше окружение, хотя и знала, что он этого не увидит.

Из его груди вырвалось тихое мычание – скорее задумчивое, чем пренебрежительное. Его большой палец продолжал нежное движение, словно пытаясь согреть меня одним лишь трением.

– Теперь лучше?

Было лучше. Моя рука чувствовала себя почти нормально; холод, поселившийся в костях с момента моего заключения, был временно изгнан его прикосновением. Но вопрос, казалось, охватывал больше, чем просто мои холодные пальцы.

– Я не знаю, – призналась я; правда выскреблась откуда-то из глубины меня. – Я больше не знаю, что значит «лучше».

Он ничего не сказал, лишь чуть-чуть усилил хватку – не ограничивая, а ободряя. Мы снова погрузились в молчание: наши руки все еще были соединены, а спины разделены камнем. Даже сквозь него я чувствовала, как поднимается и опускается его грудь, слегка не в такт с моей. Постепенно, без сознательных усилий, мое дыхание замедлилось, чтобы идти в ногу с его дыханием.

Простой акт держания кого-то за руку казался бесценной роскошью. Как странно, что такое маленькое милосердие могло значить так много в этом месте жестокости и изоляции.

Я задалась вопросом, знал ли он. Понимал ли он, что значил этот момент добровольного контакта после столь долгого времени принудительных прикосновений.

– Лучше, – прошептала я наконец, отвечая спустя долгое время после того, как был задан вопрос. Слово повисло хрупким в темноте, но оно казалось правдивым.

Его пальцы нежно сжали мои в ответ – признание без слов.

Мы оставались так, связанные сквозь железо и камень. Стена по-прежнему твердо стояла между нами, но она уже не казалась такой непроницаемой. Я позволила голове откинуться на холодную поверхность, глаза закрылись, и я сосредоточилась на точке, где кожа соприкасалась с кожей. Его прикосновение было совсем не похоже на прикосновения Валена. Оно не требовало, не забирало, не стремилось владеть.

Когда я наконец заговорила снова, мой голос был едва громче шепота.

– Ты все слышал?

– Да.

Никаких отрицаний. Никаких банальностей. Простое признание, но во мне вспыхнул тот знакомый стыд. Я хотела отдернуть руку, отступить в темноту своей камеры, но его хватка стала крепче, словно он почувствовал мое намерение.

– Эта ночь не принесла мне радости, – сказал он; его голос был настолько низким, что мне пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его сквозь стену. – Ничто из этого не было незначительным. Не твоя боль. Не твоя… капитуляция. Ничто из этого.

Что-то в его тоне – некая шероховатость, грань – заставило меня захотеть поверить ему. Остаться в этом моменте контакта. И все же я отвернулась, щеки пылали от смущения.

– Тебе нечего стыдиться, – добавил он; его голос был по-прежнему тихим, предназначенным только для меня, несмотря на пустоту подземелья вокруг нас.

Горький смех вырвался у меня – резкий и пустой.

– Думаю, мы оба знаем, что это неправда.

Его большой палец продолжал выписывать нежные круги по моим костяшкам; движение было гипнотическим в своем ритме.

– Тело – это сосуд, – сказал он через мгновение. – Его можно сломать, опозорить, принудить – но это не ты, Мирей. Это просто контейнер, который вмещает то, что действительно имеет значение.

– И что же это? – спросила я, не в силах скрыть тоску в голосе. – Если это сломанное тело, эта коллекция синяков и предательств не имеет значения… что от меня остается такого, что имеет?

– Твоя душа. – Эти слова резонировали со странным авторитетом, словно он говорил не теорию, а наблюдаемый факт. – Сущность, которая сохраняется за пределами плоти, за пределами боли, за пределами удовольствия. Та часть тебя, которая наблюдает, которая сопротивляется, даже когда тело сдается. – Он слегка пошевелился у стены. – Она все еще твоя. Несломленная.

Я хотела поверить ему. Отчаянно хотела думать, что какая-то сущностная часть меня осталась нетронутой предательскими реакциями моего собственного тела. И все же доказательства моей слабости отмечали меня повсюду – в ярких синих и фиолетовых пятнах, в боли между лопатками, в тех саднящих местах, где стыд выскоблил меня до пустоты.

– Откуда ты можешь это знать? – прошептала я.

Его пальцы согнулись между моими, скользнув глубже, словно он мог привязать себя к сомнениям в моем разуме.

– Я видел много душ, маленький олененок. Больше, чем ты можешь себе представить. Я знаю разницу между повреждением сосуда и повреждением сущности. – Его голос стал еще ниже, почти благоговейным. – Твое тело может носить его отметины, но твоя душа все еще горит неповиновением. Жизнью. Он не тронул эту часть тебя.

Я закрыла глаза, позволяя его словам осесть на мне, чувствуя, как они зарываются под кожу. Я все еще не верила ему – не до конца, – но я хотела верить. И, возможно, этого желания было достаточно. Семя сопротивления, которое я могла бы взрастить во тьме своего плена.

– Ты был каким-нибудь воином-жрецом до того, как тебя посадили в тюрьму? – спросила я, пытаясь снять тяжесть, повисшую между нами, хотя его слова уже предложили мне больше утешения, чем я знала, как удержать. И все же было что-то странное в том, как он говорил о душах. Наши жрецы никогда не говорили о сущности так, как он – словно это было что-то священное.

Тихий смешок напугал меня.

– Почему воином-жрецом? – В его тоне сквозило веселье. – Почему не более обычным рабом Богов?

В этом вопросе была улыбка. Я слышала ее. Теплую и настоящую, и такую неуместную в этой сырой, проклятой каменной гробнице.

– Не знаю, – тихо сказала я; губы дрогнули в улыбке, несмотря на боль. – Твоя рука похожа на руку воина. Сильная. Твердая. Достаточно широкая, чтобы свернуть кому-нибудь шею.

– Проницательно, – пробормотал он; тихий смешок провибрировал через его ладонь в мою. – Но нет. Не жрец, маленький олененок.

Я закрыла глаза, пытаясь расшифровать, кем – чем – он был на самом деле. У него была сила, это было очевидно, и я читала о магах, которые жили в других частях королевства, но он был первым, кого я встретила. У него было достаточно силы, чтобы исцелять прикосновением. Забирать частицы души, словно подношения. И часть про воина он тоже не отрицал. Может, какой-то боевой маг? Какой-нибудь тайный палач?

Но имело ли это значение?

Его большой палец продолжал вычерчивать медленные, терпеливые круги на моей коже, каждый из которых зажигал мягкое тепло, разворачивающееся вверх по моей руке, заземляя меня. Впервые за несколько дней я не плавала в последствиях боли. Я была здесь.

– Зачем ты это делаешь? – спросила я прежде, чем успела отговорить себя от этого. Вопрос прозвучал более уязвимо, чем я хотела. Обнаженно. Беззащитно. – Зачем вообще пытаться меня утешить?

Он замолчал, и я слышала только звук его дыхания – ровный, тихий.

– Я не уверен, – сказал он наконец, и его честность ударила сильнее, чем любая ложь. – Возможно, потому что я могу. Потому что в этом месте до обидного мало доброты.

– Ты говорил, что ты не добрый, – напомнила я ему, снова услышав тот холодный, отрывистый голос недельной давности.

– И я не добрый, – согласился он, но в очертаниях его слов было что-то похожее на улыбку. – И все же… мы здесь.

Мы действительно были здесь. Я, сломленная и покрытая синяками на полу подземелья. Он, закованный в цепи во тьме за стеной.

Какая же из нас получилась парочка.

Простота прикосновения

Вален не пришел.

Мое тело знало этот час, первобытное осознание, не зависящее от часов или солнечного света. Это было время, когда должны были появиться стражники – когда самый старший мрачно кивнул бы при входе, когда средний избегал бы моего взгляда, когда младший с его кривым носом готовил бы цепи. Это было время, когда мое сердце должно было колотиться о ребра, как загнанный зверь, чувствующий приближение огня. Но в коридоре за моей камерой было тихо, и эта тишина была почему-то хуже уверенности в боли.

Я прижалась ухом к щели между двумя прутьями решетки. Ничего. Ни шепота, ни вздоха. Синяки от губ и пальцев Валена все еще пульсировали с каждым ударом сердца, а самые темные – на внутренней стороне бедер, на губах – тяжело стучали под кожей. Я ждала новой боли сегодня ночью, приготовилась к ней, свыклась с неизбежным. Ее отсутствие лишало меня равновесия.

Где он?

Я не хотела его прихода. Не хотела. Но рутина, даже рутина моего собственного разрушения, стала извращенной формой безопасности. По крайней мере, когда Вален стоял передо мной с лезвием, или силой, или карающим прикосновением, я знала, что несет в себе ночь. Я знала очертания своих страданий. Я знала их границы.

Теперь, когда его здесь не было, я не знала ничего.

Я свернулась плотнее у решетки, забившись в угол, где держала за руку своего предвестника. Мои пальцы подрагивали от воспоминания о его коже на моей – теплой и грубой от мозолей, но неожиданно нежной. Мне было интересно, ждет ли он сейчас так же, как я, прислушиваясь к шагам, которых все нет, ощущая неправильность в воздухе.

Мои мышцы отказывались расслабляться, принимать дар этой неожиданной передышки. Вместо этого они скручивались еще туже, предвкушение сворачивалось во что-то более темное, более коварное. Мое сердце выстукивало напряженный ритм о покрытые синяками ребра, каждый пульс посылал тупую боль, расходящуюся по созвездию меток, оставленных Валеном на моей коже.

Темнота, казалось, придвинулась ближе, тишина обрела вес и плотность. Я поймала себя на том, что напрягаю слух, чтобы услышать хоть что-то – беготню крыс, капанье воды, дыхание моего предвестника в соседней камере. Но даже эти знакомые звуки, казалось, покинули меня, словно само подземелье затаило дыхание в ожидании.

– Он не придет.

Слова вырвались сами собой – шепот, прозвучавший слишком громко в давящей тишине. Я не была уверена, говорю ли я сама с собой или с пленником за стеной, но, произнеся это вслух, я сделала это более реальным, более окончательным. Облегчение, которое я должна была почувствовать, так и не наступило. Вместо этого страх скрутил мой желудок в узлы. Вален никогда не нарушал свой распорядок. Почему сейчас? Что это значит?

Прошли часы, отмеченные лишь сгущением теней по мере того, как единственный факел в коридоре догорал. Мой предвестник хранил молчание, хотя я чувствовала его присутствие так же отчетливо, как камень подо мной – бдительная, выжидающая энергия, которая, казалось, пульсировала сквозь стену у меня за спиной.

Я не могла заставить себя снова заговорить с ним. Только не после того утешения, что он предложил. Только не после того, как он держал меня за руку и предположил, что моя душа осталась несломленной, несмотря на все, что сделал Вален. Воспоминание об этой неожиданной нежности казалось слишком свежим, слишком опасным, чтобы его признавать. Поэтому я сидела в тишине, и он делал то же самое, и тишина между нами натянулась, как тетива.

Когда наконец послышался звук приближающихся шагов, все мое тело напряглось. Но это были не размеренные, неторопливые шаги Валена. Они были быстрее, легче – знакомый ритм стражников, совершающих вечерний обход.

У дверей моей камеры появился средний стражник с деревянным подносом в руках. Никаких цепей. Никаких орудий пыток. Только скудная вечерняя еда, которую они всегда приносили после сеансов Валена. Казалось, он был удивлен, обнаружив меня скорчившейся у решетки, а не лежащей сломленной на матрасе.

– Принцесса, – сказал он; в его слове прозвучала нотка неуверенности. – Ваша еда.

Он просунул поднос через небольшое отверстие внизу двери камеры. Жидкое рагу, горбушка хлеба, кружка воды. Все как всегда, но время было неправильным. Обычно они кормили меня после того, как Вален заканчивал со мной, после того, как они промывали мои раны и одевали в чистую сорочку. Нарушение этого порядка, каким бы незначительным оно ни было, выбило меня из колеи еще больше.

– Где он? – спросила я; вопрос вырвался хриплым и надломленным.

Глаза стражника расширились от того, что я заговорила, а затем скользнули в сторону, не встречаясь с моими.

– У короля сегодня вечером другие дела.

– Какие дела? – настаивала я, отчаянно нуждаясь хоть в какой-то информации, хоть в какой-то определенности.

– Не мое дело об этом говорить. – Его тон закрыл тему; он уже развернулся от моей камеры, стремясь поскорее уйти.

– Он придет завтра? – Мне следовало бы стыдиться того, как дрогнул мой голос на этом вопросе, того, как он выдал мою потребность в предсказуемости боли вместо муки неизвестности.

Стражник помедлил, его лицо ничего не выражало.

– Ешьте вашу еду, принцесса. – А затем он исчез; его шаги удалились по коридору, оставив меня с большим количеством вопросов, чем ответов.

Я уставилась на поднос; желудок сжался от тревоги, несмотря на голод. Внезапное отклонение от рутины украло даже эту простую уверенность – знание того, когда я буду есть, когда я буду спать, когда мне будет больно.

Размеренными движениями я отползла от решетки, чтобы забрать поднос. Рагу пахло переваренными овощами и слишком малым количеством мяса, но я заставила себя съесть его, зная, что мне нужны те крохи сил, которые оно давало. Каждый глоток причинял боль, синяк на губе пульсировал при движении.

Вален был прав, я больше не могла есть, говорить, глотать, не думая о нем.

Я поймала себя на том, что снова бросаю взгляды на стену, отделяющую меня от моего предвестника. Смерть была там, я знала это. Забрал ли он свое предложение утешения теперь, когда дневной свет изгнал уязвимость ночи? Или ему просто нечего было мне сказать, его минутный интерес к моим страданиям прошел, как короткая лихорадка?

Внезапно я задалась вопросом, почему никто никогда не приходил пытать его. В то время как Вален подвергал меня все более изощренным формам страданий, Смерть сидел в своей камере нетронутым. Я вспомнила его слова о прикосновении – о том, как он мог причинить вред одним лишь касанием кожи к коже. Но Вален ведь мог бы пытать его и без прикосновений, как он иногда делал это со мной, используя свою силу для причинения боли на расстоянии.

Разве что он его боялся. Возможно, Вален, при всей своей богоподобной силе, боялся спровоцировать то, что сидело на цепи в камере по соседству с моей.

Кем он был на самом деле? Не обычным пленником, это точно. В его голосе звучала боль столетий, его руки покрывали шрамы, говорившие о битвах, проигранных в незапамятные времена. Когда он говорил о душах, это было с авторитетом того, кто близко знаком с тем, как они устроены.

– Смерть?

Его имя сорвалось с губ прежде, чем я успела себя остановить – хрупкое в тишине между нашими камерами. Я не собиралась говорить первой, какая-то кроха гордости велела мне подождать, но отсутствие Валена оставило после себя тишину, которую я не могла вынести в одиночку.

Я прижала ладонь к холодному камню, разделявшему нас, словно могла почувствовать его присутствие сквозь монолитную скалу, прислушиваясь к ритмичному звуку капающей во тьме воды. Я считала каждую каплю, как удар сердца.

Раз. Два. Три. Четыре.

И затем…

– Ты звала меня, маленький олененок? – ответил он наконец; его голос был низким и хриплым, пронизанным призраком улыбки. – Должен сказать, прошло… довольно много времени с тех пор, как у меня была гостья. Я уже почти забыл надлежащий этикет.

Из меня вырвался тихий смешок – наполовину от шока, наполовину от облегчения. Это не было смешно, не на самом деле. Но в его голосе было что-то – грубоватое веселье, тихое и осторожное, – что ослабило узел в моей груди.

– Я и не знала, что существует надлежащий этикет для разговоров сквозь стены подземелья, – ответила я; ушибленные губы саднило от движения. Боль была желанной, напоминая о том, что я все еще здесь, все еще в своем уме.

– О да, – сказал он; цепи заскрежетали, когда он сменил позу. – Очень формальный. Обычно включает в себя вино, свечи и значительно меньшее количество крыс.

У меня вырвался еще один тихий смешок, на этот раз отозвавшийся острой болью в ребрах. Я прижала к ним руку, задаваясь вопросом, имеет ли этот странный мужчина хоть малейшее представление о том, насколько драгоценны были эти моменты нормальности. Как они ощущались, словно найти любимую заколку на страницах забытой книги.

– Он не пришел, – сказала я через мгновение, возвращаясь к тому, что меня по-настоящему беспокоило. – Он всегда приходит.

Повисла пауза, задумчивое молчание.

– Да, – наконец согласилась Смерть. – Твоего бога сегодня нет.

– Он не мой бог. – Отрицание было быстрым, инстинктивным.

– Нет? – Что-то в его тоне изменилось, стало плоским, словно из него намеренно убрали все эмоции. – И все же он помечает тебя как свою. Заявляет на тебя права своим прикосновением.

Я прижалась лбом к коленям, крепко зажмурившись, чтобы спрятаться от воспоминаний о пальцах Валена, его губах и ужасном удовольствии, которое я получала от каждого его прикосновения.

– Владение не заслуживает поклонения, – сказала я наконец. – И ему не принадлежит ни одна из значимых частей меня.

Мой предвестник долго молчал, словно обдумывая мои слова. Я задавалась вопросом, думает ли он о той части меня, которой владел он, о том, как он сказал мне, что это единственная часть меня, которая имеет хоть какое-то значение.

Когда он заговорил снова, его голос смягчился. Не стал совсем теплым. Но и не был холодным. Глухота сменилась чем-то более тихим.

– Тогда расскажи мне о жизни, которая у тебя была до этой камеры. Кем ты была, когда полностью принадлежала самой себе?

Этот вопрос застал меня врасплох настолько, что я даже не знала, что сказать. Прошлое, казалось, принадлежало совершенно другому человеку – призраку, который бродил по залам дворца Варета с моим лицом.

– Я была… – начала я, затем запнулась. Кем я была? Незаконнорожденным ребенком короля, который публично выказывал неприязнь к тому, как его кровь текла в моих венах. Неудобным напоминанием о королевской неосмотрительности. Никем. – Я никогда не была той, кем меня хотели видеть.

– Это не ответ, – сказала Смерть, но без враждебности.

Я вывела узор в пыли на полу рядом с матрасом, раздумывая, сколько стоит раскрыть.

– Я была тенью в доме моего отца. Меня ни признавали должным образом, ни полностью изгоняли. У меня были определенные… свободы, которые сопутствовали моему двусмысленному статусу. – Я вспомнила мужчин, которых брала в свою постель, когда одиночество становилось слишком тяжелым, мимолетные моменты, когда я чувствовала себя желанной, пусть даже только ради моего тела. – И определенные ограничения.

– Ты была счастлива? – Простота вопроса была почти жестокой в своей прямоте.

Из меня вырвался горький смешок.

– Счастлива? Нет. Но я была… – Я подыскивала правильное слово. – В каком-то смысле я была свободна. Свободна перемещаться по дворцу, дышать воздухом, в котором не было привкуса плесени и крови. Свободна чувствовать солнце на своем лице. – Я закрыла глаза, вспоминая дворцовые сады, где проводила столько часов – единственное место, где я чувствовала нечто близкое к покою. – Жизнь не была ко мне благосклонна, но, по крайней мере, я не была…

– Пленницей, – закончила за меня Смерть.

– Да. – Этого слова казалось недостаточно, чтобы вместить все, что я потеряла. Моя рука скользнула к синяку на губах – нежная плоть все еще была опухшей от жестокого поцелуя Валена. – Хотя иногда мне кажется, что я всегда была в своего рода клетке. Просто в более просторной и красивой.

Тишина снова повисла между нами, но она ощущалась… иначе. Менее напряженно. Я поймала себя на мыслях о его жизни до этой камеры. Знал ли он свободу? Радость? Или его существование всегда определялось темнотой и заточением?

– Кто ты? – Вопрос сорвался с губ; мой голос был едва громче шепота.

Смерть ответил не сразу. Цепи тихо звякнули, словно он провел рукой по волосам. Когда он наконец заговорил, в его голосе звучала та же осторожная нейтральность.

– А кем, по-твоему, я являюсь?

Я медленно покачала головой, хотя он и не мог этого видеть.

– Не знаю.

– Да брось, маленький олененок. Ты называла меня своим «предвестником», «Смертью», «пленником», но по-настоящему так и не спросила до этого момента. – Это легкое веселье вернулось, но омраченное чем-то более старым, более глубоким. – Так что я спрашиваю тебя: кто я, по-твоему?

Я прижала ладонь к камню, растопырив пальцы, словно могла почувствовать правду, пульсирующую под ним.

– Однажды ты сказал мне, что ты – никто.

Он издал тихий звук. Задумчивый. Выжидающий.

– Почему ты не можешь мне сказать? – спросила я; мой голос теперь звучал резче, разрезая тишину моим разочарованием. – Если ты намекаешь, что ты не такой пленник, как я, тогда кто?

– Ты уже знаешь, Мирей, – сказал он тихим, уверенным голосом.

Я покачала головой.

– Нет.

– Знаешь, – возразил он, твердый, как камень. – Ты знаешь это уже некоторое время. Хотя и пытаешься это отрицать.

Во рту пересохло, сердцебиение ускорилось до болезненного ритма.

– Ты… колдун. Практикующий запретную магию.

Он издал тихий смешок – пустой, усталый.

– Попробуй еще раз.

У меня перехватило горло.

– Демон, – сказала я, с трудом выдавливая это слово. – Что-то не от мира сего.

– Ближе, – пробормотал он. – Но не совсем.

Я закрыла глаза, прижалась щекой к стене и позволила правде, которую я прятала, вырваться на свободу. Правде, которую я чувствовала с тех пор, как услышала его голос сквозь лихорадку, кровь и безумие.

– Бог, – прошептала я.

Последовавшей тишины было достаточно для подтверждения.

Я скрючила пальцы на камне; ногти бесполезно заскребли по его холодной, непреклонной поверхности.

Я знала богов. Не одного, а двух. Того, кто пытал меня во плоти. И другого – моего предвестника, – который слушал, как я страдаю. Который владел куском моей души.

– Нет, – прошептала я, отрицание прорвалось в моем голосе. – Ты не можешь им быть. Я не… Я не поверю в это.

– Вера не меняет истину, – просто сказал он. Почти с грустью.

Я еще крепче прижала колени к груди, словно могла удержать себя от распадания на части одним лишь усилием воли. В памяти всплыли слова Валена – его случайное упоминание о двух оставшихся в мире смертных камерах, спроектированных для удержания богов. Одна была его. Теперь моя. А другая… другая принадлежала Смерти.

Бог. Я была в плену по соседству с богом.

Я уткнулась головой в колени, словно этот жест мог укрыть меня от божественного внимания. Если он действительно был богом… то каким? Я покопалась в памяти, но почти все мое образование строилось вокруг Богинь-Близнецов – единственной веры, которую допускал мой отец.

Теперь я знала почему.

Он пленил двоих в своих подземельях.

– Как мой отец взял тебя в плен? – спросила я наконец; мой голос звучал тверже, чем я себя чувствовала.

Из соседней камеры донесся мрачный смешок.

– Поразительно, – сказал он, и я почти видела, как он задумчиво склоняет голову. – Большинство смертных, узнав, что говорят с богом, первым делом просят благословения. Или спасения. Или, по крайней мере, интересуются загробной жизнью, которая их ждет. – Цепи звякнули, когда он поменял позу. – Но не ты. Ты спрашиваешь, как меня пленили.

Разочарование наполнило меня от его откровенной насмешки от ситуации. Я выпрямилась, сарказм сорвался с моих губ.

– Мне так жаль разочаровывать, – сказала я. – Предпочел бы ты, чтобы я пала ниц? Должна ли я встать на колени у решетки и молить о твоем божественном милосердии? Я могла бы рыдать и рвать на себе одежды, если бы тебе это больше понравилось, хотя, боюсь, мои ресурсы в данный момент несколько ограничены.

Он снова рассмеялся, на этот раз глубже, с ноткой, которая, казалось, вибрировала сквозь камень между нами.

– Я был бы признателен, – ответила Смерть, и я закатила глаза к потолку от нескрываемого юмора в его голосе. – Но это излишне. Я бы не смог даровать тебе благословение, даже если бы ты… разорвала свои одежды и пала ниц передо мной.

Я откинула голову на холодный камень; истощение и боль делали мои конечности тяжелыми.

– Я встречала лишь одного другого бога, – сказала я через мгновение. – И он вырезает узоры на моей коже ради своего удовольствия. Прости, если я не горю желанием искать благословения у божественного.

– Разумная позиция, – ответил Смерть; веселье все еще окрашивало его тон. – Божественные благословения редко оказываются тем, чего ожидают смертные.

Я почувствовала, как мой гнев на его божественность утихает. Появился проблеск понимания, наши общие страдания тяжело повисли в воздухе. Вот Смерть – мой предвестник, мой якорь – беседующий со мной не как бог, требующий благоговения, а как товарищ, скованный цепями.

– Расскажи мне, как тебя поймали, – подтолкнула я его; любопытство смешалось с горечью, все еще цепляющейся за мое сердце. – Если ты действительно бог, почему ты прикован рядом со мной, как любой другой пленник?

У него вырвался смешок – звук, отдавшийся гулким эхом в тускло освещенной камере, богатый и глубокий, но хранящий в себе след печали. Был мимолетный момент, когда мне показалось, что я уловила, как он пробормотал слово «если», словно сама мысль о том, что его божественность привязана к сковывающим его цепям, была нелепой.

– Подойди к решетке, – сказал он; его голос смягчился – эхо его просьбы прошлой ночью. – И я отвечу на твой вопрос.

Я помедлила, мое тело протестовало при мысли о том, чтобы снова пошевелиться. Синяки, оставленные Валеном, болели, но любопытство потянуло меня обратно в угол, где прошлой ночью я сжимала руку Смерти.