Текст книги "Обреченные души (ЛП)"

Автор книги: Уайт Жаклин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 39 страниц)

Разрушение

Мы оставались запертыми в молчании: пространство между нами было заряжено невысказанными истинами и тщательно продуманной ложью.

Каменные стены моей камеры, казалось, придвинулись ближе, словно даже они хотели стать свидетелями того, что развернется между плененной принцессой и богом, который заявил на нее права. Я чувствовала тяжесть собственного дыхания в легких; каждый выдох был обратным отсчетом до того момента, когда я либо отвоюю свою свободу, либо потеряю все. Вален изучал меня этими бездонными глазами, ища то, что я не могла назвать – возможно, трещину в моей решимости, намек на неповиновение, которого он привык от меня ожидать. Но сегодня я предлагала ему только неподвижность, холст, на котором он мог бы нарисовать свои собственные желания.

Его голова слегка наклонилась: жест настолько неуловимый, что его можно было и не заметить. Любопытство. Возможно, подозрение. Я не встречала его молчанием со времен пира. С тех пор, как я попробовала его кровь, были гнев, неповиновение, страх, откровенное желание. Но не это тихое принятие.

Я наблюдала за тем, как в его глазах идет расчет: легкий прищур, проблеск чего-то, что могло быть неуверенностью.

Он поднял руку с нарочитой медлительностью, давая мне время вздрогнуть, показать страх. Я этого не сделала. Я оставалась неподвижной, вися на своих цепях, наблюдая за ним с той же осторожной нейтральностью, которую он так часто демонстрировал мне. Его пальцы задержались возле моего лица на один удар сердца, на два, прежде чем коснуться моей щеки.

Прикосновение было невероятно нежным: едва уловимый шепот кожи о кожу. Его большой палец очертил изгиб моей скулы с нежностью, которая противоречила силе, таившейся в этих руках. Его противоречивость никогда не переставала выбивать меня из колеи, даже сейчас, когда я думала, что каталогизировала все его оружие.

– Никаких язвительных замечаний для меня сегодня? – спросил Вален: его голос был низким и богатым, как мед с примесью яда. Его большой палец продолжил нежное исследование моего лица, скользнув вниз, чтобы очертить линию челюсти. – Никаких проклятий? Никаких угроз?

Я сглотнула, почувствовав это движение под его пальцами. Тепло его кожи на моей послало ток удовольствия по моему телу. Я ненавидела то, что все еще реагирую на него, даже сейчас, даже зная, что я собираюсь сделать.

Медленно, обдуманно я покачала головой. Молчаливый ответ на его вопрос, который не требовал лжи. Нет, у меня не было язвительных замечаний. Не сегодня. Сегодня время для действий, а не слов.

Что-то мелькнуло в его глазах – вспышка удивления, возможно, разочарования. Я знала, что ему нравились наши словесные перепалки: наша форма прелюдии перед болью. Но я не могла позволить себе отвлекаться. Мне нужно было оставаться сосредоточенной.

– Надеюсь, наша последняя встреча не сделала тебя мягкой, – пробормотал он; его пальцы скользнули вниз к моему горлу, легко покоясь на пульсе. Мог ли он чувствовать, как он бьется под его прикосновением? Мог ли он почувствовать, как колотится мое сердце, не от страха, а от предвкушения? – Мне бы очень не хотелось, чтобы ты потеряла свой огонь.

– Никогда, – прошептала я; слово сорвалось с моих губ, как обещание. Это не было ложью. Я никогда не буду мягкой, никогда не буду сломлена, никогда не стану той пустой вещью, которую я видела в своем видении. Но ему не нужно было знать всю правду об этой клятве. – Я уже говорила тебе однажды: ты не найдешь со мной покоя.

Улыбка изогнула его рот: маленькая и скрытная, словно мы разделяли какую-то личную шутку.

– Так и было, – сказал он, и в этих словах была теплота, от которой что-то болезненно сжалось в моей груди. Как он мог звучать почти ласково на одном вдохе и быть способным разорвать меня на части на следующем? Как те самые губы, которые приказывали мне идти к ноге, как собаке, теперь могли говорить со мной с чем-то похожим на нежность?

Его рука переместилась, чтобы обхватить мое лицо; пальцы запутались в волосах на затылке. Это не была угрожающая хватка – я могла бы отстраниться, если бы позволили цепи. Вместо этого она казалась собственнической, интимной: прикосновение любовника, а не мучителя. Я почти подалась ей навстречу.

– Ты другая сегодня, – заметил он, изучая меня с интенсивностью, от которой по коже побежали мурашки. – Более тихая. Наблюдательная, – его большой палец скользнул по моей скуле – легкая, как перышко, ласка, пославшая по мне спирали жара. – О чем ты думаешь за этими серебряными глазами, принцесса?

Я тщательно обдумала свой ответ, понимая, что один неверный шаг может все разрушить.

– Я думаю, – сказала я голосом, едва превышающим шепот, – что ты сегодня тоже другой.

Он приподнял бровь: веселье заиграло на его лице.

– Разве?

– Ты еще не причинил мне боли, – слова были простыми, правдивыми. Улыбка Валена стала чуть шире – ухмылка хищника, которая должна была меня напугать, но вместо этого послала предательскую дрожь вниз по моему позвоночнику.

– Ночь еще молода, – сказал он, но в его тоне не было настоящей угрозы. Его взгляд опустился к моим губам, задержавшись там с недвусмысленным намерением. – Но я не уверен, что хочу причинять тебе боль сегодня.

У меня перехватило дыхание.

Он хотел меня поцеловать.

Я должна была испытывать отвращение. Должна была отвернуться, должна была плюнуть ему в лицо. Но женщина, которой я была, принцесса, которая отшатнулась бы от прикосновения Кровавого Короля, исчезла, уступив место кому-то более жесткому, более прагматичному. Кому-то, кто распознает и использует любое оружие в своем распоряжении, чтобы обеспечить себе свободу.

И если этим оружием было желание – его ко мне, мое к нему, – да будет так.

Я приподнялась на цыпочки, ослабляя напряжение в запястьях и приближая свое лицо к его. Цепи надо мной тихо зазвенели от этого движения – металлический контрапункт к быстрому биению моего сердца. Я приподняла подбородок, предлагая ему лучший доступ к моим губам, – безмолвное приглашение, от которого его глаза потемнели от потребности.

– Мирей, – выдохнул он; мое имя прозвучало как вопрос и как ласка. Его руки обрамили мое лицо, держа меня так, словно я была чем-то хрупким, чем-то, что могло разбиться в его хватке.

Абсурдность происходящего едва не заставила меня рассмеяться. После всего, что он со мной сделал, после каждого пореза, удара плетью и синяка, теперь он обращается со мной как со стеклом? Но смех замер у меня в горле, когда он наклонился; его дыхание смешалось с моим, наши губы оказались на расстоянии шепота.

Он помедлил; его глаза искали в моих какой-то обман, какую-то ловушку. Но я знала, что он ничего не найдет. Не потому, что я запрятала это слишком глубоко даже для бога, а потому, что какая-то глубокая, предательская часть меня тоже хотела, чтобы он меня поцеловал.

Затем он сократил расстояние между нами.

Его губы коснулись моих так мягко, что это едва ли можно было назвать поцелуем. Призрак контакта, намек на близость, а не ее осуществление. Его сдержанность удивила меня, привыкшую к его требовательному голоду. Эта осторожная нежность была почти более разрушительной, чем его обычная сила.

Я поймала себя на том, что ищу этого контакта, подаваясь к теплу его рта, когда он начал отстраняться. Это действие не было расчетливым – это был чистый инстинкт, реакция на неожиданную мягкость, которую он предлагал. Мое тело предало мой разум, ища больше этой редкой мягкости от бога, который проявил ко мне столько жестокости.

Вален издал тихий звук в горле: что-то среднее между стоном и вздохом, прежде чем прижаться губами к моим более твердо. Все еще нежно, все еще контролируемо, но со скрытым жаром, который искрил по моим нервам. Его пальцы зарылись в мои волосы, большие пальцы вычерчивали на нежной коже за ушами маленькие, сводящие с ума круги.

Я не должна этого хотеть. Не должна таять от его прикосновений, не должна позволять глазам трепетать и закрываться, не должна чувствовать, как сжимается грудь от той нежности, которую он проявлял ко мне сейчас. Это был монстр, который вырезал мою семью, который неделями пытал меня, который чуть не убил меня в своей неконтролируемой похоти. И все же…

И все же его рот двигался по моему с благоговением, от которого у меня щемило сердце. Словно он открывал что-то новое и драгоценное, словно этот простой контакт значил что-то большее, чем просто физическое. Его губы были мягче, чем имели на то право: теплые и настойчивые, но не требовательные. У него был слабый привкус вина и чего-то более темного, металлического – вечного вкуса крови, который, казалось, был вплетен в саму его сущность.

У меня вырвался звук. Не совсем стон, не совсем скулеж, а что-то застрявшее между удовольствием и отчаянием. Это было слишком сладко, слишком осторожно, слишком много. Я никогда не хотела с ним близости. Но теперь… Теперь, когда я почувствовала, каким он мог бы быть… Это делало то, что я планировала, труднее, сложнее, отягощенным чувством вины, которого я не могла предвидеть.

Я почувствовала его улыбку на своих губах – легкий изгиб удовлетворения от того, что он вызвал у меня такую реакцию без применения силы или боли.

С внезапной, яростной тоской, поразившей меня своей интенсивностью, мне захотелось погрузиться в эту версию его, исследовать то, что могло бы существовать между нами без преград его мести.

Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться со мной глазами; его руки все еще баюкали мою голову.

Я попыталась вспомнить свою мантру.

Я выдержу. Я сбегу. Я не сломаюсь.

Я выдержу.

Я сбегу.

Я не сломаюсь.

Я не сломаюсь.

Я не сломаюсь.

Я хотела еще одно мгновение со своим похитителем.

– Не останавливайся, – прошептала я, позволив нотке отчаяния окрасить мой голос. – Пожалуйста.

Его глаза слегка расширились от этой мольбы – возможно, первой, которую я предложила ему искренне со дня нашей свадьбы, без каких-либо следов жажды крови или манипуляций. Его большой палец нажал на мою нижнюю губу, слегка оттягивая ее вниз, прежде чем он снова наклонил голову.

На этот раз поцелуй был более твердым, хотя все еще сдержанным по его меркам. Его губы двигались по моим с нарочитым терпением, словно у нас было все время мира, словно он был не богом, целующим свою смертную пленницу, а просто мужчиной, наслаждающимся поцелуем желанной женщины. Его руки глубже скользнули в мои волосы, фиксируя мою голову, пока его рот уговаривал мой открыться.

Я застонала в поцелуй, выгибаясь к нему, пока кандалы впивались в мои запястья. Мне нужно было больше – больше контакта, больше облегчения от напряжения.

Словно почувствовав мой дискомфорт, его руки соскользнули с моих волос, чтобы обхватить меня под бедрами. Одним плавным движением он поднял меня: сильные пальцы впились в мягкую плоть моих ног, когда он обвил их вокруг своей талии. Мое тело инстинктивно ответило: бедра сжались вокруг него, когда мой вес сместился. Давление на плечи немедленно ослабло; благословенное облегчение хлынуло по моим ноющим мышцам, когда я прижалась к нему.

Я ахнула от внезапной интимности нашего положения: мой центр был прижат прямо к твердым плоскостям его живота. Мои закованные в кандалы руки бесполезно извивались надо мной; пальцы сжимались и разжимались от отчаянной потребности прикоснуться к нему, схватить его за плечи, зарыться в его волосы. Манжеты впились в мою кожу, когда я натянулась в них; скулеж разочарования сорвался с моих губ.

Хватка Валена на моих бедрах усилилась, притягивая меня еще ближе; шок от его силы послал трепет жара по моему телу. Его рот двигался по моему с возросшей настойчивостью, поцелуй углублялся, словно мы оба пытались утолить какую-то неутолимую жажду. От этого у меня кружилась голова: я отчаянно нуждалась в каждом дюйме его тепла.

Жар между нами вспыхнул, когда одна его рука соскользнула с моего бедра, прочертив линию огня по моей коже, чтобы снова зарыться в спутанные пряди моих волос. Его пальцы переплелись с ними, повернув мою голову так, чтобы я оказалась полностью в его власти.

Тихий стон вырвался у него, когда наши языки сплелись – первобытный звук, полный безудержной тоски, который эхом разнесся по тусклой камере и разжег во мне настоящий ад.

Я сильнее прижалась к нему своим центром, ища то дразнящее трение, которое посылало спирали жара по моим венам. Мир снаружи растаял, уступив место этому – этому опьяняющему моменту.

Затем он мягко отстранился. Не настолько далеко, чтобы разорвать нашу связь, но достаточно, чтобы перевести дыхание.

– Мирей, – выдохнул он, оставаясь дразняще близко. Мое имя сорвалось с его языка, как молитва, наполненная голодом, который послал по мне искры. – Я не могу… – его дыхание прерывисто ударилось о мои губы; он хранил молчание достаточно долго, чтобы мои глаза затрепетали, открылись и встретились с его глазами.

Глаза Валена потемнели: в этих глубинах бурлили пучины эмоций, которых я никогда раньше не видела. Потребность, грусть, сожаление и тревожный страх мелькали на его лице: каждое выражение было трещиной в броне, которую он так легко носил. Мое сердце предало меня, заикаясь о стенки грудной клетки, словно притягиваемое этими эмоциями, словно это были тайны, которые стоило разгадать.

– Я не могу продолжать в том же духе, – пробормотал он; его голос был низким и напряженным. – Я больше не могу держать тебя здесь… не в подземельях, – его хватка на мне слегка усилилась, словно он боялся, что я могу ускользнуть. – Я хочу тебя… везде. В моей постели. Рядом с моим троном. Я хочу просыпаться рядом с тобой и прикасаться к тебе без мыслей о мести.

Мои губы приоткрылись; шок затмил желание, которое пульсировало во мне всего несколько секунд назад. Я моргала, глядя на него, ища на его лице признаки шутки или жестокости. Их не было. Лишь обнаженная честность смотрела на меня в ответ. Уязвимость настолько абсолютная, что у меня перехватило дыхание.

– Что ты говоришь? – слова сорвались с моих губ, пронизанные замешательством и недоверием. Было невозможно, чтобы он чувствовал это после всего. Верно? Это должно было быть минутным помешательством.

Его хватка на моем бедре усилилась, но взгляд смягчился: интенсивность в этих черных глубинах, казалось, пронзала саму мою сущность.

– Я хочу, чтобы ты была со мной, Мирей. Не как пленница, не как трофей завоевания, – его голос упал ниже, резонируя во мне, как темная мелодия. – Я хочу тебя как равную мне, как женщину, которая бросает мне вызов и заставляет чувствовать то, чего я не должен чувствовать.

Его равная? Мой разум лихорадочно пытался угнаться за диким ритмом сердца. Как настоящие муж и жена? Не пленница и похититель, не жертва и мучитель, а равные? Предложение было настолько неожиданным, настолько оторванным от реальности, которую я знала последние недели, что на мгновение я не смогла сформировать связный ответ.

– Ты хочешь… – я пыталась сформулировать масштаб того, что он предлагал. – Ты прекратишь пытки? Выпустишь меня из этого подземелья?

– Да, – выдохнул он; его большой палец очертил мою челюсть. – Я дам тебе покои в моем дворце. Прекрасные одежды. Свободу передвижения, со стражей для твоей защиты, разумеется, – маленькая улыбка коснулась его губ. – Я буду ухаживать за тобой должным образом, как подобает принцессе. Королеве. Покажу тебе, что я могу быть кем-то большим, чем монстр, которого ты знала. Ты будешь моей, а я – твоим.

Я едва не заскулила. Это предложение было всем, о чем я могла только мечтать – свобода от боли, восстановление хотя бы подобия достоинства, жизнь над землей с солнечным светом и свежим воздухом. Это был путь из моих нынешних страданий, который не требовал отчаянных авантюр, никаких рискованных попыток побега.

А еще это была, как я знала с уверенностью до мозга костей, ложь. Не преднамеренный обман со стороны Валена – я верила, что в этот момент он говорит искренне. Но я видела свое будущее. Я коснулась багрово-серебряной нити, связывавшей нас, и стала свидетельницей того, в какую пустую оболочку я превращусь, если останусь во власти Валена. Это видение показало мне не лелеемую жену, а сломанную игрушку, забытую в подземельях, использованную до тех пор, пока от той женщины, которой я была, не останется ничего.

Я крепко зажмурилась, не в силах выдержать его взгляд, обдумывая развилку на моем пути. Справа от меня багрово-серебряная нить пульсировала сильнее, чем когда-либо: ее свет почти ослеплял своей интенсивностью. Она дергала за что-то глубоко внутри меня: тоска по связи, по концу одиночества, по любви, в которой мне отказывали всю мою жизнь. Та самая тоска, которая изначально побудила Валена создать человечество.

Слева от меня… слева была свобода.

Я выдержу. Я сбегу. Я не сломаюсь.

Я подняла на него глаза, позволив ему увидеть расчетливую уязвимость, осторожную надежду.

– Ты правда остановишься? – спросила я; мой голос был тихим, неуверенным. – Больше никакой боли? Никаких цепей? Больше никакой… мести?

Его улыбка была искренней – вспышка настоящего тепла, которая превратила его лицо из пугающе прекрасного в почти по-мальчишески красивое. От этой улыбки у меня перехватило дыхание. Она заставила меня задуматься, на одно безумное мгновение, что могло бы быть, если бы мы встретились при других обстоятельствах. Если бы он не был мстительным богом, если бы я не была дочерью своего отца.

– Клянусь, – сказал он, и я услышала правду в его голосе. Он верил в то, что говорил. Он хотел попытаться.

И в этот момент – всего на один этот момент – я позволила себе почувствовать всю тяжесть того, что могло бы быть. В другой жизни, в другой реальности нашли бы мы друг друга без всей этой боли между нами? Могли бы одинокий бог и нежеланная принцесса предложить друг другу хоть какое-то утешение?

Это не имело значения. Это была не наша история. Наша нить была соткана из крови и серебра, из жестокости и желания, из власти и подчинения. Теперь ее нельзя было переписать, чего бы ни желал Вален.

То, что я собиралась сделать, было почти жестоко. Почти.

Я медленно кивнула, позволив робкой улыбке коснуться моих губ.

– Мне бы этого хотелось, – прошептала я: слова слегка застряли в горле. Частичная правда. Мне бы хотелось конца боли, выхода из этого подземелья. Просто не так, как он себе это представлял.

– Могу я… – я запнулась, позволив взгляду опуститься к его губам, прежде чем снова встретиться с ним глазами. – Могу я прикоснуться к тебе? Пожалуйста?

Его глаза слегка расширились – удивление, удовольствие, осыпающиеся края контроля. Это всегда было тем, чего он хотел. Не просто моей покорности. Моего желания. Моей готовности.

– Да, – выдохнул он; слово было наполовину приказом, наполовину мольбой.

Мои ноги соскользнули с его талии, руки снова вытянулись над головой, когда мои ступни коснулись земли. Когда он убедился, что я держу равновесие, его руки переместились к кандалам на моем запястье, манипулируя механизмом с привычной легкостью. Правая манжета отпала первой, освободив мою руку из подвешенного состояния, но я не позволила ей упасть.

Я оставила ее поднятой, потирая освобожденное запястье, словно унимая боль. Простой жест. Безобидный. Ожидаемый.

Затем он потянулся ко второму. Еще один щелчок. Моя левая рука освободилась.

И когда его взгляд опустился к моему, когда улыбка расплылась по его лицу в предвкушении моего прикосновения, я схватила холодный металл и защелкнула на его запястье.

В цепях горя

На одно застывшее мгновение ничего не произошло.

Вален стоял совершенно неподвижно, выражение его лица не изменилось, словно его разум не мог осознать внезапную смену наших ролей. Затем его взгляд опустился к запястью, к кандалу, который теперь приковывал его к цепи, свисающей с потолка моей камеры.

Сначала на его лице промелькнуло замешательство – нахмуренные брови, слегка приоткрытые губы. Затем пришло понимание, за которым немедленно последовало неверие. Его глаза метнулись к моим, ища на моем лице хоть какое-то объяснение, хоть какой-то знак того, что это недоразумение или игра любовников.

Он не нашел ни того, ни другого.

Я быстро отступила, увеличивая расстояние между нами, прежде чем он успел схватить меня свободной рукой. Движение вышло неловким: ноги все еще дрожали после того, как я висела под потолком, но спешка придала мне скорости. Один шаг. Два. Три. Дверь камеры теперь была в пределах досягаемости: она оставалась приоткрытой, как ее и оставил Вален.

– Мирей? – мое имя прозвучало как вопрос: замешательство и первые проблески гнева боролись в его голосе. Он дернул кандал, проверяя его на прочность, все еще не до конца понимая, что оказался в ловушке. – Что ты делаешь?

Я не ответила. Не могла ответить. Горло перехватило, не пропуская ни единого слова, которое я могла бы произнести – ни объяснений, ни извинений, ни прощаний. Не было ничего такого, что могло бы облегчить ситуацию, ничего, что могло бы смягчить удар моего предательства. Лучше промолчать, чем предлагать пустые оправдания тому, что мы оба считали непростительным поступком.

Я выскользнула за дверь камеры; мои босые ноги бесшумно ступали по холодному каменному полу. Лишь когда между нами оказалась решетка, я позволила себе выдохнуть, глядя на бога, который едва не сломил меня.

Шок на его лице уступал место чему-то более жесткому, более холодному. Тот Вален, которого я знала – Вхарок, Бог Крови и Завоеваний, – возвращался: минутная уязвимость выжигалась жаром предательства. Он снова дернул кандал, на этот раз сильнее: его сверхъестественная сила проверяла пределы прочности оков.

Они выдержали.

У меня вырвался всхлип; я едва не упала на колени. Я сделала это. Я сбежала из своей тюрьмы. Мой план сработал.

Я сделала это, я сделала это, я сделала это.

Дыхание участилось, пальцы сжались на прутьях решетки. Я почти не понимала, что делать и куда идти дальше.

Нет, у меня был план. Мне нужно было освободить Смерть, выбраться из подземелий, бежать из этого замка и, возможно, вообще из этого королевства.

– Мирей, – теперь в голосе Валена не было вопроса: только мое имя, ровное и опасное.

Я подалась вперед, ища рукой обнадеживающую тяжесть двери камеры. Мне нужно было закрыть ее, запереть его так же, как он запирал меня все эти долгие недели. Мои пальцы сомкнулись на холодных железных прутьях: я была готова с лязгом захлопнуть тяжелую дверь.

– Не надо, – сказал Вален; одно это слово вибрировало силой. Не мольба, а приказ: такой, который, казалось, резонировал в самих камнях подземелья.

Я помедлила; моя хватка на двери усилилась. В это мгновение тишины я увидела, как что-то промелькнуло на лице Валена – не ярость, пока еще нет, а глубокое, ужасное горе. Словно ему позволили мельком взглянуть на рай только для того, чтобы увидеть, как он рассыпается в пыль в его руках.

– Пожалуйста, – сказал он, и на этот раз это была мольба, просьба: обнаженная и до боли искренняя. – Не делай этого. Останься со мной. Пожалуйста.

Мои колени подогнулись.

Сколько раз он говорил мне, что никогда не умоляет?

Сколько раз он говорил, что я никогда от него не сбегу?

Сколько раз он обращался со мной так, словно я была для него не более чем питомцем?

А теперь он сам был в цепях. Теперь он умолял меня.

– Нет, – прошептала я.

А затем я с силой захлопнула дверь: металлические прутья столкнулись с окончательностью, которая эхом разнеслась по подземелью, как похоронный звон. Наши глаза встретились сквозь преграду – бог и смертная, муж и жена, мучитель и жертва, – связанные багрово-серебряной нитью, пульсирующей почти невыносимым светом.

Тогда я с абсолютной уверенностью поняла: если мой побег сорвется, если Вален освободится до того, как я успею скрыться, пощады больше не будет. Больше никаких нежных поцелуев или ласковых прикосновений. Только полная, безудержная ярость бога, преданного единственным существом, которому он хотел доверять.

– Маленькая обманщица, – прошептал он; слова скользнули сквозь пространство между нами. – Прекрасное, вероломное создание.

Его губы дрогнули – выражение, которое можно было бы принять за улыбку, если бы не убийственный блеск в глазах. Затем, совершенно неожиданно, из его горла вырвался смех – безумный, надломленный звук, который отскакивал от каменных стен и полз по моей коже, как насекомые. Он нарастал, превращаясь из неверия в маниакальное веселье; его плечи тряслись от этого смеха.

– Конечно, – выдавил он между приступами смеха, дергая сковывающий его кандал. – Конечно, ты бы меня предала. Как это идеально, как трагически уместно. После всего ты все равно выбрала жадность.

Я сделала еще один шаг назад от решетки, увеличивая расстояние между нами, хотя и чувствовала необъяснимое желание защититься, объяснить, что дело не в жадности, а в выживании. Я знала, что это бессмысленно. Никакие объяснения теперь не будут иметь для него значения. Никакие оправдания не смягчат рану, которую я только что нанесла. Но я не могла остановиться.

– Жадность? – слово вырвалось из меня. – Ты думаешь, дело в жадности? – ярость, негодование, а под всем этим сокрушительная печаль захлестнули меня. – Ты пытал меня. Неделями, Вален. Ты подвешивал меня на эти самые цепи и резал меня каждую ночь ради мести, которая не имела ко мне никакого отношения.

Мой голос эхом отскакивал от каменных стен; каждое слово вырывалось из горла так, словно у него были когти. Мои руки сжимали прутья решетки: костяшки побелели от напряжения.

– А теперь ты думаешь, что я могла бы быть твоей королевой? Твоей равной? Твоей женой? Что я могла бы забыть все, что ты сделал? Ты сумасшедший! – слезы жгли мне глаза, но я не позволяла им пролиться. – Мы никогда не были настоящими мужем и женой. Мы никогда не будем настоящими мужем и женой. Эта церемония была церемонией крови и смерти, а не браком.

– Мы поженились перед богами, – прорычал он, снова дергая свои путы. – Перед нашими дворами. Церемония проходила при свидетелях, клятвы были произнесены. Мы женаты, Мирей.

– Клятвы, произнесенные под дулом меча, – это вообще не клятвы, – парировала я: мой голос звучал тверже, чем я себя чувствовала. – Я никогда не собиралась быть твоей женой, Вален. И никогда ею не стану.

В этот момент что-то промелькнуло на лице Валена – рябь под поверхностью его контролируемого фасада. На мгновение мне показалось, что я заметила в его глазах неподдельную боль, которую быстро скрыл более холодный, более знакомый гнев. Он снова дернул кандал, на этот раз сильнее, и я увидела первые признаки начинающейся трансформации: его кожа приобрела медный оттенок, а и без того внушительная фигура начала увеличиваться от божественной силы.

И тут я их увидела. Руны. Древние руны, покрывавшие кандалы, удерживавшие Валена, пульсировали и танцевали так же, как я видела в разуме Смерти. Они вспыхнули ярче по мере того, как трансформация Валена прогрессировала, заставив меня отступить назад со смесью страха и неуверенности.

Затем его трансформация прекратилась. Рык разочарования вырвался из его горла, когда его тело начало бороться с любой связывающей магией, заключенной в кандалах; звук застрял между смертной формой и божественным проявлением. Он был нечеловеческим, вибрирующим сквозь каменные стены подземелья с такой силой, что с потолка посыпалась пыль.

Я знала, он говорил, что во время правления моего отца его держали в этой же камере. Поэзия, сказал он, держать меня здесь. Но до сих пор я не понимала, насколько основательно я загнала его в ловушку. Руны, покрывавшие кандалы, покрывавшие прутья камеры, внезапно обрели смысл. Это были камеры, построенные для содержания божественных существ.

Вот почему он никогда не закрывал дверь. Потому что его было бы так легко запереть в клетке.

Мои расширившиеся глаза скользнули к камере по соседству, к камере Смерти. Я видела те же руны, вытравленные на ее железных прутьях. Что, если бы я могла распутать их так же, как распутала руну, находясь в его разуме, в его владениях? Растворит ли это прутья так же, как растворило цепь?

Звук того, как Вален дергает кандал, заставил меня резко вернуть внимание к нему. Черты его лица снова расплывались, кожа темнела до глубокого багрянца его истинной формы. Но когда Вхарок попытался вырваться наружу, руны вспыхнули с ослепительной интенсивностью. Рев вырвался из его горла, когда его форма снова стала человеческой: божественная сила была сдержана древней магией.

Он яростно дернулся в путах; его свободная рука сжалась в кулак так крепко, что я видела кровь, сочащуюся между пальцев. Он повернулся ко мне: на его лице было выражение чистой злобы.

– Когда я сбегу – а я сбегу, моя маленькая предательница, – ни в одном из миров не найдется места, где ты сможешь спрятаться от меня, – его голос изменился: теперь он был глубже, резонируя с силой его истинной природы, даже когда она была сдержана. – Ни горы, ни лес, ни море не спасут тебя от моего гнева.

Его свободная рука вцепилась в цепь, прикрепленную к стене: костяшки побелели от напряжения.

– А те, кого ты любишь? Твои драгоценные Лиза и Изольда? – жестокая улыбка изогнула его губы. – Они никогда не будут в безопасности. Я найду их, буду охотиться за ними до края света, если это то, что потребуется, чтобы вернуть тебя мне.

Лед залил мои вены в тот же миг, когда я осознала смысл его слов. Он не знал, где они. Кас сдержал свое обещание. Я только надеялась, что он будет придерживаться его и после этого.

Я отошла еще дальше: каждое движение приближало меня к камере Смерти, приближало к следующему этапу моего отчаянного плана. Но затем я остановилась, испытывая отчаянную потребность знать, было ли хоть что-то из того, что он сказал мне сегодня, настоящим.

– Это была правда? – спросила я; мой голос дрогнул от усилия говорить сквозь ком в горле. – Все, что ты сказал мне сегодня? О том, что хочешь видеть меня рядом с собой?

Ярость на его лице дала трещину, обнажив под собой нечто, что пугало еще больше своей уязвимостью. Его рот искривился от эмоции, слишком сложной, чтобы ее назвать: горе, тоска, ярость – все это сплелось вместе, как нити, связывавшие нас.

– Я бы подарил тебе мир, – сказал он, и его собственный голос звучал так, словно у него разбивалось сердце. – Все, что у меня есть. Все, чем я являюсь. Все было бы твоим.

Я поверила ему. И это было самым жестоким. В этот момент, когда его защита была сорвана предательством, я видела правду его слов, написанную на его лице. Он бы попытался стать тем, в ком я нуждалась. Он бы попытался переделать себя, похоронить монстра под маской человека. И, возможно, на какое-то время ему бы это удалось.

Но я видела свое будущее. Я знала, чем закончится наша история.