Текст книги "Обреченные души (ЛП)"
Автор книги: Уайт Жаклин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 39 страниц)
Только когда я убедилась, что осталась одна, я подняла упавший венок, чьи сплетенные ветви уже начинали увядать. Я осторожно положила его рядом с собой на скамейку перед уходом – не в силах ни забрать его с собой, ни выбросить.
В следующий раз, когда я увидела свою подругу, она не посмотрела в мою сторону. Ее взгляд скользнул по мне так, словно меня вообще не существовало, словно мы не смеялись под ивой и не делились своими надеждами и мечтами. Словно мы больше не были подругами.
Нет, она проигнорировала меня, как и все остальные, и я узнала, как быстро радость может обернуться печалью.
Отсутствие радости
Суть радости – настоящей радости, той, что озаряет тебя изнутри, – в том, что стоит лишь раз ее испытать, как ее отсутствие само по себе становится осязаемым.
Тенью, которая следует за тобой по пятам, напоминая о том, что ты потеряла.
О том, чего у тебя, возможно, больше никогда не будет.
Как же это жестоко – провести всю свою жизнь, изнывая от голода по ней.
Сожаление
Стражники никогда меня не любили.
Для них я была напоминанием о позоре их короля, живым воплощением королевской неосмотрительности. Некоторые боялись меня из-за слухов о моей матери, шепотков о том, что она была кем-то большим, чем просто человеком. Другие просто презирали то, что я собой представляла… Саму мысль о том, что кровь может быть запятнана, что линия престолонаследия может быть поставлена под сомнение.
С годами их неприязнь проявлялась бесчисленным множеством способов. Пропавшие из моих покоев вещи. «Случайные» толчки, когда я проходила мимо. Эль, пролитый на мои платья на пирах. Мелкие жестокости, сопровождаемые ухмыляющимися лицами и неискренними извинениями.
Однажды, когда мне было восемнадцать, я подслушала, как двое из них обсуждали, какие части моего тела они хотели бы попробовать; их слова становились все более омерзительными по мере того, как они описывали, что бы они сделали с «дочерью ведьмы».
Они знали, что я их слышу.
В этом и был весь смысл.
Именно после той ночи я впервые завела любовника. Заезжий рыцарь из мелкого рода, который смотрел на меня с чем-то иным, нежели презрением или страхом. Он был по-простому красив, с мозолистыми руками, которые скользили по моему телу с удивительной нежностью. Я отдалась ему не из страсти, а из отчаянной потребности почувствовать хоть что-то, что угодно, напоминающее близость.
На следующее утро он ушел, даже не оглянувшись. Ничего другого я и не ожидала.
После него были другие. Сын дворянина, который относился к нашим встречам как к захватывающей тайне. Музыкант, чьи пальцы играли на моем теле с тем же мастерством, с каким извлекали мелодии из его лютни. Иностранный сановник, находивший мои «экзотические» глаза завораживающими. Ну и Дариус, конечно.
Никто из них меня не любил. Никто не оставался даже достаточно долго, чтобы сделать вид, будто мог бы. Я знала, чем была для них: диковинкой, запретной интрижкой, байкой, которую можно рассказать друзьям, изрядно набравшись. Странная дочь короля с глазами, сверкающими серебром при определенном освещении. Девушка, чья мать исчезла. Принцесса лишь на словах, которую можно затащить в постель без последствий, потому что никому из важных людей нет до этого дела.
Даже Дариус, хоть я и знала, что он неравнодушен, заботился недостаточно. Он не стал за меня бороться.
Я говорила себе, что мне все равно. Что я использую их так же, как они используют меня. Что краткие моменты тепла перевешивают пустоту, которая следовала за ними.
Но теперь, одна в своей камере, я больше не могла поддерживать эту ложь.
Я продавала частицы себя за крохи привязанности, и даже тогда меня обманывали в этой сделке. Пустота после каждой такой встречи становилась лишь глубже – пропасть внутри меня, которую ничто не могло заполнить. Ни их руки на моей коже, ни их прошептанные слова минутного желания, ни мимолетное удовольствие, которое угасало слишком быстро.
Каждый раз после этого я принимала ванну, терла кожу до красноты, словно могла смыть с себя осознание того, что в очередной раз приняла физическое прикосновение за истинную близость. Словно могла очиститься от отчаяния, которое и привело меня в их постели с самого начала.
Хуже всего было не то, что они мной пользовались. А то, что я знала, что они будут это делать, и все равно позволяла. Потому что быть желанной, пусть даже фальшиво и всего на одну ночь, было лучше альтернативы – вообще не быть никем ни для кого.
О воспоминаниях
Наступает момент – тихий, почти ничем не примечательный, – когда ты пытаешься вспомнить что-то хорошее и понимаешь, что не можешь.
Не потому, что оно погребено, а потому, что оно исчезло.
Ты тянешься назад за теплом, за смехом, за светом, и твои руки возвращаются пустыми. Ни нежных голосов, ни залитых солнцем комнат. Ни запаха хлеба в детское утро, ни эха твоего имени, произнесенного с любовью.
Лишь отсутствие.
Лишь ужасающая, гулкая тишина там, где когда-то жило счастье.
Ты думаешь: должно же было быть хоть что-то.
Наверняка было время, когда твое сердце билось не только ради выживания, когда твою улыбку не нужно было изобретать. Но образы в твоей памяти теперь тусклые, размытые серым, как картины маслом, забытые под дождем.
Ты пытаешься усерднее.
Ты умоляешь тьму дать тебе хоть один клочок – смех, лицо, хотя бы просто чувство. Но прошлое повернулось спиной. И на его месте – пустота, такая широкая, такая глубокая, что это похоже на падение.
Ты начинаешь задаваться вопросом, а были ли у тебя вообще когда-нибудь счастливые воспоминания. Или же они тебе лишь приснились однажды, в той версии тебя, которая умерла тихо и незаметно.
В конце концов, ты прекращаешь поиски. Не из смирения, а от истощения.
Искать больше нечего.
Все хорошее было поглощено целиком, и даже боль от его нехватки начала угасать. Все, что осталось – это тьма и медленное, холодное осознание того, что ты больше не тот человек, который помнит счастье.
Лишь тот, кто помнит, как пытался вспомнить.
И это, почему-то, еще хуже.
Пожалуйста
Я снова стала ребенком, сжимающимся от страха при звуке шагов мачехи, эхом разносящихся по коридору.
Цок-цок. Цок-цок.
Четкий ритм ее начищенных сапог по мрамору был предупреждающим колоколом, обратным отсчетом до боли. Мое тело вспоминало раньше, чем разум. Мышцы напрягались, дыхание учащалось, пальцы сворачивались в защитные кулаки. Теперь я чувствовала ее запах – приторно-сладкие розы и мускус, парфюм, который она носила как броню, аромат, просочившийся в мои кошмары.
– Стой прямо, – прошипел ее голос. – Дочь короля, даже незаконнорожденная, не сутулится.
Моя спина ныла от боли этих нравоучений. Сколько раз меня били за преступление плохой осанки? За слишком долгий взгляд? За сходство с матерью в тот момент, когда свет падал на мое лицо определенным образом?
В первый раз, когда королева приказала меня выпороть, мне было девять. Стражники отвели меня в небольшую каморку в восточном крыле – комнату без окон с единственным железным кольцом, вмурованным в стену. Они привязали к нему мои руки; грубая веревка впивалась в запястья, пока я изо всех сил старалась удержаться на ногах, чтобы сохранить хоть каплю достоинства.
– Десять плетей, – приказала она голосом, холодным, как зимний камень. – Она должна научиться уважению.
Я помнила свистящий звук плети, рассекающей воздух, прежде чем она настигла мою спину. Первый удар украл мое дыхание, шок от него был сильнее боли. Второй заставил меня упасть на колени. К пятому я уже рыдала, умоляла, обещая стать лучше, стать невидимой, лишь бы она это прекратила.
Но она не прекратила. Десять плетей, как и было обещано. Каждая – точная, каждая должна была оставить шрам.
– Возможно, теперь ты запомнишь свое место, – сказала она после, ее голос был хрустящим, как осенние листья. – Ты здесь из милости моего мужа, а не по праву. Никогда не забывай об этом.
Я не забыла. Как я могла? Она напоминала мне об этом ежедневно, тысячами мелких способов, которые ранили глубже любого кнута.
Но именно публичные унижения по-настоящему обнажали и опустошали меня.
Стоя в переполненном дворе, пока мачеха осматривала меня, как бракованный товар. «Посмотрите на нее, – говорила она своим фрейлинам, приезжим сановникам, любому, кто готов был слушать. – Ни грации, ни породы. Величайшая ошибка короля».
Я научилась фиксировать взгляд на далеких точках. Край облака, верхушка башни, полет птицы – на чем угодно, лишь бы сбежать от реальности тех моментов. Мое тело присутствовало, терпело, в то время как разум убегал в более безопасные гавани.
И так шло из года в год: танец жестокости и выносливости, разыгрываемый в стенах этого великолепного дворца. Отец оставался таким же отстраненным, как и всегда. Если он и знал, что происходит в его собственном доме, то предпочитал этого не замечать.
А если он этого не видел, значит, этого не могло быть на самом деле. Его молчание было своеобразной формой насилия, молчаливым одобрением, из-за которого я чувствовала себя более одинокой, чем в любой камере.
Я свернулась еще плотнее, подтянув колени к груди. Холод просачивался сквозь мою сорочку, пробирал до костей, но он не мог сравниться с тем холодом, который укоренился в самом моем нутре много лет назад.
Моя камера была лишь еще одной версией той жизни, которую я знала всегда.
Другие стены, та же изоляция.
Другие цепи, та же неволя.
Единственная разница заключалась в том, что теперь решетка была видимой.
Любая моя ценность существовала только по отношению к другим – как позор короля Эльдрина, как бремя королевы Иры, как трофей Валена, как ступенька для амбициозных придворных или минутное развлечение для скучающих дворян.
Никогда как Мирей. Никогда ради самой себя.
Почему мать оставила меня здесь? Почему она бросила меня на эту полужизнь, где меня ни до конца не принимали, ни до конца не отвергали? Было бы милосерднее задушить меня при рождении, чем оставить лицом к лицу с ежедневными напоминаниями о моей врожденной никчемности.
Эта камера станет моим последним домом, теперь я была в этом уверена. Вален не собирался когда-либо меня освобождать.
Да и зачем ему это? Я была ненужной вещью. Созданной только для того, чтобы быть выброшенной.
Насколько же иронична была моя жизнь.
Я родилась нежеланной, жила нежеланной и умру нежеланной.
Мой взгляд блуждал по темному углу камеры, где тени, казалось, сгущались сильнее всего. Как легко было бы просто остановиться. Отказываться от еды и воды, когда их приносят. Закрыть глаза и больше никогда их не открывать. Смерть была бы милосердием по сравнению с этим бесконечным ничто.
Возможно, именно поэтому Вален оставлял меня в живых – он знал, что смерть будет добротой, которой я не заслуживаю.
– Надеюсь, я умру, – прошептала я в пустоту, мой голос звучал странно и непривычно после столь долгого безмолвия. – Пожалуйста, позвольте мне умереть.
Тьма не дала ответа, но, казалось, она сгустилась вокруг меня, словно в знак согласия. Словно она тоже ждала, когда я наконец сдамся, когда признаю то, что всегда знала, но никогда до конца не принимала – что мне вообще не следовало рождаться на свет.
Зубы
У времени есть зубы.
Не те острые, что пронзают насквозь, а медленные, перемалывающие – терпеливые, методичные.
Они не рвут. Они не разрывают. Они жуют.
Они грызут края твоего разума, словно зверь, слишком древний, чтобы торопиться с пиршеством, истощая мысли, соскребая кость с души долгими, смакующими укусами. Они всегда начинают нежно, почти по-доброму – вздохом в тишине, шепотом в безмолвии.
Ты почти приветствуешь это.
Ты почти желаешь этого.
Но оно было создано для этого.
Время было рождено, чтобы выдолбить тебя изнутри, выскребая по одному вдоху за раз.
Сначала оно питается воспоминаниями – теплыми, светлыми.
Колыбельной сестры, вкусом лета, очертаниями чьей-то улыбки.
Оно поедает их медленно, с любовью.
Не из жестокости, а от голода.
И оно ох как голодно.
Затем приходит очередь надежды, и это горькое мясо.
Время жует ее с неким благоговением, словно надежда священна, а ее поглощение – темный ритуал.
Ты чувствуешь, как она покидает тебя – не вся сразу, а осколками.
Мысль здесь. Удар сердца там.
Пока даже сама мысль о выживании не начинает казаться кощунственной.
Затем время начинает распутывать само себя.
То, что когда-то было часами, сливается в бесконечные сумерки, которые не заканчиваются звездами, а лишь еще большей тьмой.
Ты забываешь, как долго здесь находишься.
День? Год? Целую жизнь?
Часы перетекают друг в друга, как чернила в воде, бесформенные и медленные. Ты спишь, просыпаешься и снова спишь, но сны неправильные – слишком резкие, слишком холодные, словно чужое горе, надевшее твое лицо.
Лица размываются. Имена слезают, как омертвевшая кожа. Ты тянешься к ним – к тем, кого любила, к тем, кого потеряла, – но твои руки проходят сквозь туман. Они становятся призраками, которых ты почти помнишь, как когда-то рассказанные и давно забытые истории. Они не говорят с тобой. Они только смотрят.
И все же, оно ест.
Оно поедает твои мысли, твой голос, саму твою волю.
Ты забываешь, как хотеть.
Как бороться.
Как вообще хоть что-то чувствовать.
Даже боль становится далекой, просто еще одним эхом во тьме.
В конце концов, ты больше не человек.
Ты – очертание. Тень. Вздох, застрявший между мгновениями.
Шепот в собственном черепе, плывущий во тьме, слишком густой, чтобы сквозь нее докричаться.
И все же —
все же оно не сыто.
Все же, оно ест.
Голос смерти
Я не могла вспомнить, когда в последний раз мне было тепло.
Холод темницы стал живым существом, обвивающимся вокруг моих костей, как объятия любовника – если бы этим любовником оказалась сама смерть. Моя кожа была липкой, влажной от пота, который противоречил внутреннему огню, бушевавшему во мне.
Лихорадка, скорее всего.
Подарок от каменных стен, сочащихся влагой, и полов, которые не мыли еще до моего рождения. Я свернулась в комок, прижавшись спиной к углу, где сходились две стены, наблюдая, как тени пляшут на грубом камне, сплетаясь в фигуры, которые казались почти осмысленными. Почти такими, словно они пытались мне что-то сказать. А может быть, это просто начиналось безумие.
В конце концов, что еще оставалось делать в этой богом забытой дыре, кроме как сойти с ума?
Недели. Должно быть, прошли недели с тех пор, как Вален приказал бросить меня сюда, с тех пор, как я смотрела, как он убивает мою семью с небрежной легкостью человека, прихлопывающего мух. Боль в ступнях от бега босиком по замку в ту ночь все еще не отступала: порезы отказывались нормально заживать в этой грязи. Голова пульсировала там, где меня ударил стражник – тупое, постоянное напоминание о том, что я больше не принцесса Мирей из Варета, а просто пленница Мирей, жена монстра.
Особенно смелая тень растянулась по стене, удлиняясь во что-то напоминающее корону. Я фыркнула.
– О, посмотри на себя, – прошептала я, мой голос скрипел от долгого молчания. – Как тонко. Это должно быть иронично? – Я слабо махнула рукой в сторону тени в форме короны. – У меня была такая, знаешь ли. Около часа. Корона матери. – Я замолчала, нахмурившись. – Не то чтобы я ее вообще знала. Удобно, не правда ли? Быть дочерью призрака.
Тень, казалось, поклонилась, словно извиняясь, и я рассмеялась – сухим, ломким звуком, от которого заболело горло.
– В этом нет нужды. Мы не можем выбирать родственников, не так ли? Мой отец дал это понять предельно ясно. – Я пошевелилась, поморщившись, когда боль прострелила ребра. – Король Эльдрин, мастер холодного игнорирования и неодобрительных взглядов. Он бы тебе понравился. Он и сам был практически тенью.
Зрение затуманилось, и я быстро заморгала, пытаясь прояснить его. Лихорадка усиливалась. Я чувствовала, как она жжет за глазами, заставляя тени плясать еще более неистово. Одна из них, казалось, приняла форму маленькой девочки.
– Лайса, – выдохнула я, и искренняя улыбка впервые за несколько дней тронула мои губы. – Здравствуй, малышка. Добралась ли ты до безопасного места? Он сказал, что добралась, но… – Я осеклась, вспомнив слова Валена из того первого дня. Но могла ли я верить хоть чему-то из сказанного им? Кровавому Королю, богу, носящему человеческую кожу, как плохо сидящий костюм. Вхароку.
– Он бог, – сообщила я Лайсе светским тоном. – И не просто какой-то бог. Бог Крови. Вхарок. – Я неопределенно махнула рукой. – А теперь он мой муж. Навсегда, как он говорит. – Я откинула голову на стену. – Вечность с Богом Крови. Как тебе такая сказочка на ночь, Лайса?
Тень-Лайса закружилась, и я поймала себя на том, что вспоминаю ее второй день рождения. Как она кружилась в танце до головокружения, как со смехом падала мне в объятия. Я тайком давала ей лишний кусок торта, когда Ира не смотрела. Королева Ира, которая теперь была мертва. Принцесса Корделия, мертва. Мои сводные братья, все мертвы. И отец…
Тень-Лайса поблекла, сменившись более высокой, угловатой фигурой. Изольда. Моя единственная подруга.
– Ты бы видела его, Изольда, – сказала я тени. – Отец действительно кричал в конце. Великий король Эльдрин, доведенный до крика, как ребенок. – Я снова рассмеялась, но звук больше походил на рыдание. – И знаешь, что сказал Вален? Что отец сам его разыскал. Что отец привязал его к нашему миру, пытаясь обрести власть. – Я покачала головой. – Разве это не забавно?
Случайная капля воды сорвалась с потолка, приземлившись мне на лоб. Я не стала ее стирать. Она скатилась по виску, как слеза, которую я была слишком обезвожена, чтобы проронить.
– Надеюсь, ты заботишься о ней, – пробормотала я. – Надеюсь, вы обе где-то в теплом, сухом и безопасном месте.
На последнем слове мой голос сорвался. Безопасность казалась концепцией из другой жизни.
– Знаешь, что самое абсурдное? – спросила я тени, которые теперь кружились по стене в абстрактных узорах. – Я всю жизнь верила, что любовь – для слабых. Что власть – это единственное, что имеет значение. – Я закашлялась влажным, болезненным звуком. – А потом все, что я когда-либо любила, было потеряно. Лайса. Изольда. – Я ненадолго закрыла глаза. – И теперь у меня нет ничего. Ни власти, ни любви. И кем же это меня делает?
Тени не предложили ответов, лишь свое безмолвное, изменчивое присутствие.
– Никем, полагаю. У меня ничего нет, я – никто, – прошептала я во тьму, отвечая на свой собственный вопрос.
Тени продолжали свой безмолвный танец, пока свет тускнел еще больше. Скоро наступит полная ночь, и тьма поглотит даже этих призрачных компаньонов. Эта мысль сжала мою грудь внезапным, детским страхом. Раньше я никогда не боялась темноты, но здесь, в этом месте камня и забытых вещей, тьма казалась голодной. Словно она поглотит меня, пока я сплю.
– Не уходите, – прошептала я теням.
От лихорадки мысли путались, воспоминания и раздумья сливались воедино. Настало время сказки на ночь, подумала я, а может, и песни. Иногда она просила спеть ей перед сном.
Без сознательного намерения мелодия сорвалась с моих губ.
– Спи, любовь моя, под покровом сумерек, луна будет охранять твои сны.
Тени замерли, словно прислушиваясь.
– Звезды станцуют свой древний вальс, пока тьма мягко мерцает.
Горло болело от усилий, но я продолжала.
– Приклони голову на ночь, позволь сумеркам унять твою боль. Ведь когда ты проснешься в утреннем свете, мы снова встретимся во снах.
Каждая нота повисала в сыром воздухе, резонируя о каменные стены.
– И хотя мы можем казаться далекими друг от друга, вместе наши души остаются.
Я попыталась закончить песню, но слова ускользали от меня, оставляя лишь мелодию плыть во тьму, как молитву, у которой нет адресата.
Тени наблюдали – безмолвные свидетели моего распада, пока последние ноты таяли в сыром воздухе моей тюремной камеры. Я ждала эха, но тишина, бросившаяся заполнять его место, была абсолютной. Живое существо, которое давило на уши и скользило в горло. Словно сама тьма прислушивалась и теперь обдумывала услышанное.
Я затаила дыхание, внезапно осознав, что тени больше не танцуют, а стоят совершенно неподвижно, сгустившись плотнее всего в дальнем углу, куда никогда не доставал свет из решетки.
Время растянулось, как остывающее стекло, тонкое и хрупкое. Я осознала свое сердцебиение – слишком быстрое и поверхностное под ребрами. Звук моего собственного дыхания казался абсурдно громким, каждый выдох был признанием слабости перед наблюдающей тьмой.
Затем отовсюду вокруг меня возник голос – низкий и резонирующий, древний так, что от него заныли кости.
– Ты умрешь.
Два простых слова, произнесенные не как угроза, а как констатация факта, так же нейтрально, как замечание о погоде. Голос, казалось, вообще миновал уши, отражаясь прямо от черепа – физическое ощущение в той же мере, что и звук.
Я не закричала. Не отползла назад и не вжалась сильнее в стену. На мгновение я лишь смотрела, дыхание застряло на полпути к легким, зависнув во внезапном осознании того, что я не одна. Что, возможно, я никогда и не была одна.
А затем, совершенно абсурдно, я начала смеяться.
Все началось с хихиканья, резкого и неожиданного, прежде чем перерасти в смех во все горло, эхом отражающийся от стен. С каждой конвульсией боль пронзала ребра, но я не могла остановиться.
В конце концов, смех затих во вздохе, полностью опустошившем мои легкие. Я обмякла у стены, внезапно лишившись сил от эмоции, которую не смогла сразу определить. Мне потребовалось мгновение, чтобы распознать ее как облегчение – чистое и всепоглощающее.
– Это обещание? – спросила я; мой голос звучал тверже, чем имел на то право. – Или просто наблюдение?
Тени в углу, казалось, сдвинулись, уплотняясь во что-то более густое, хотя никакой четкой формы не появилось. Темнота там была просто… более темной. Темнее, чем темнота имеет право быть.
– Ни то, ни другое, – ответил голос; слоги звучали как камень, трущийся о камень. – И то, и другое.
Я кивнула, словно это был самый разумный разговор из всех, что у меня были за последние недели. Возможно, так оно и было. Стражники никогда со мной не разговаривали, а Вален не возвращался с того первого дня. Этот голос, возникший из ниоткуда, обещающий мой конец – по крайней мере, он предлагал определенность.
– Что ж, очень предусмотрительно с вашей стороны сообщить мне об этом, – сказала я, разглаживая свое грязное платье абсурдным жестом приличия. – Большинство из нас проходит через жизнь, так и не узнав, когда наступит конец. Это дар, в самом деле, – получить предварительное уведомление.
Мой взгляд скользнул по камере, зацепившись за тонкий луч лунного света, пробивающийся сквозь решетку наверху. В его бледном освещении я видела танцующие пылинки, не обращающие внимания на тьму, сгущающуюся сразу за пределами их краткого момента видимости. Как похоже на саму жизнь – краткий танец в свете перед возвращением в тени.
– Вы пришли, чтобы забрать меня сейчас, мой предвестник? – спросила я, удивляясь собственному ласковому обращению. – Или вы пришли просто заявить о себе?
Тень пульсировала, почти как сердцебиение.
– Я был здесь, – ответила она, что вообще не было ответом.
Я пошевелилась, поморщившись, когда движение послало свежую боль в ступни. – Значит, нас двое, хотя, признаюсь, я здесь против своей воли. С другой стороны, скоро меня здесь не будет, если ваше пророчество сбудется. Нет худа без добра, как говорится.
Неужели я действительно разговаривала с тенью? Возможно, это был последний дар лихорадки – компаньон в мои последние часы, даже если мой разум и создал его из бреда и тьмы. Или, возможно, я уже умерла, и это было частью того, что происходит потом, этот голос во тьме, это обещание конца концам.
– Ты не боишься смерти, – заметил голос. Это не был вопрос.
Я все равно задумалась над этим. Боялась ли я смерти? Последние недели я провела в окружении ее обещаний: в гноящихся ранах, пульсирующих с каждым ударом сердца, в лихорадке, бушующей в венах, в медленном ослаблении тела, пожирающего само себя в отсутствие нормальной еды. Нет, смерть была желанной спутницей, куда более надежной, чем любые человеческие связи.
– Я ожидала вас, – честно ответила я. – Хотя и представляла иначе.
– Как ты представляешь себе смерть? – спросил голос, и мне показалось, что я уловила нотку веселья в его древних тонах.
Я закрыла глаза, вызывая в памяти образ, который носила в себе с детства.
– Я думала, вы будете прекрасны, – призналась я. – Ужасны, да, но прекрасны – как последний свет заката перед тем, как ночь поглотит небо. Я думала, у вас будут глаза, в которых отразятся все жизни, которые вы забрали, и руки, способные как ранить, так и утешать.
Моя рука скользнула к голове, вспомнив тяжесть короны моей матери.
– Я думала, вы могли бы носить корону из звезд.
Тень пошла рябью, растягиваясь вдоль стены, пока почти не достигла меня.
– Возможно, так и есть, – сказал он. – Возможно, ты просто не можешь ее увидеть.
Это показалось мне забавным, хотя я и не могла сказать почему. Из меня вырвался еще один смешок, на этот раз более тихий, почти нежный.
– Возможно, – согласилась я. – Полагаю, увидимся в загробной жизни. Тогда я дам вам знать, оправдали ли вы мои ожидания.
Я задалась вопросом, не стоит ли мне больше беспокоиться о потере рассудка, чем испытывать это чувство усталого принятия. Я не стала на этом зацикливаться. Какой в этом был смысл?
Смерть заберет меня независимо от моего здравомыслия.
– Будет больно? – спросила я; вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела его обдумать.
Мой предвестник молчал так долго, что я подумала, он может не ответить. Когда он наконец заговорил, его голос смягчился, потеряв часть своего неземного резонанса.
– Да, – просто сказал он. – Но не вечно.
По какой-то причине честность этого ответа тронула меня глубже, чем могло бы любое утешение. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.
– Спасибо, – прошептала я.
Какое-то время мы сидели в тишине, Смерть и я, не посягая на пространство друг друга. Снаружи облака, должно быть, набежали на луну, потому что луч света, падающий сквозь решетку, потускнел, а затем снова стал ярким. Я поймала себя на том, что думаю о мире наверху: видны ли сегодня звезды, шевелит ли ветерок деревья в садах, где я когда-то плела венки фей.
– Вы настоящий? – прошептала я, нарушая тишину, желая знать, сошла ли я с ума. – Или я наконец-то окончательно потеряла рассудок?
Смерть, казалось, обдумал это.
– А это имеет значение?
Я на мгновение задумалась об этом, а затем снова рассмеялась – на этот раз искренним звуком, без ломких ноток истерики.
– Нет, – признала я. – Полагаю, не имеет. Настоящий вы или выдуманный, вы здесь, и я за это благодарна.
– Ты не боишься смерти, – сказал мой предвестник, – но ты боишься умереть в одиночестве.
Это наблюдение попало в цель с пугающей точностью. Я никогда не признавалась в этом страхе даже самой себе, но тень назвала его так же легко, как дышала.
– Да, – прошептала я.
– Ты не одна, – сказал Смерть.
Странное утешение от странного присутствия, но я обнаружила, что верю ему. Чем бы ни была эта сущность – галлюцинацией, призраком или чем-то совершенно иным, – она пробила брешь в изоляции, которая была моей самой истинной мукой.
– Вы останетесь? – спросила я.
Тень снова пульсировала.
– Я здесь, – повторил она, и на этот раз я восприняла это как обещание.
Я закрыла глаза, внезапно почувствовав безмерную усталость. Лихорадка все еще горела под кожей, но теперь она казалась более далекой, словно прохладная рука легла мне на лоб. Я подумала, не так ли начинается смерть: не со страха или боли, а с постепенного облегчения бремени, мягкой капитуляции.
– Мой предвестник, – пробормотала я, слова слегка сливались, когда усталость начала брать свое.
Мои мысли становились нечеткими, бессвязными, уплывая от меня, как листья по течению ручья.
– Спи, – сказала тень, и, возможно, это было лишь мое воображение, но мне показалось, что я почувствовала прохладное прикосновение к пылающей щеке.
Я поддалась притяжению истощения, позволив голове откинуться на каменную стену. Тишина вернулась, но теперь она была другой: не тем давящим бременем, что прежде, а чем-то похожим на одеяло, обернутое вокруг меня с неожиданной нежностью.
Когда сознание ускользало, мне показалось, что я снова слышу голос тени – слова на языке, которого я не понимала. Благословение. Надгробная речь.
Я закрыла глаза, позволяя тьме нахлынуть, как последний поцелуй любовника. Холодный и интимный, последняя ласка перед долгим прощанием.
