Текст книги "Девственница (ЛП)"
Автор книги: Тиффани Райз
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
– Ты трахнула монашку в монастыре своей матери? – спросил Кингсли, повернувшись и искоса взглянув на нее. – Когда это случилось?
– В тот год, – ответила Нора и Кингсли поморщился. Он тоже знал, что это значило.
– И ты никогда не говорила мне об этом? – спросил Кингсли.
– Какое тебе дело до того, что я сплю с монахиней?
– Потому что это секс с монахиней, – драматически акцентировал Кингсли. – Это касается меня во всех смыслах. Мне нужно знать, как она выглядела, ее имя, была ли у нее маленькая грудь или большая. У тебя есть фотографии, где вы с ней вместе? И можешь рассказать в деталях, что именно ты с ней делала, а я буду делать заметки?
– Могу, – ответила Нора, – но не буду.
– Я бы мог приказать тебе, – сказал Сорен и Нора зарычала.
– Ты такой же неприятный, как и он, – она указала пальцем на Кингсли. – Вы извращенцы, оба. J’accuse.
Кингсли кивнул. – J’accepte.
– Это был действительно тяжелый год для всех нас, – сказала Нора. – И это было двенадцать лет назад. Можете ли вы назвать мне хоть одну вескую причину, почему мы должны все это ворошить сегодня вечером?
– Назову, – ответил Кингсли. – Потому что ты трахала монахиню. C’est la raison.
Нора приложила руку ко лбу.
– Господи, спаси меня сегодня от этих мужчин.
– И я бы хотел знать, – сказал Сорен, и в комнате стало тихо от мрачности тенора его голоса. – Никто из вас никогда не рассказывал мне, что случилось в тот год, когда вы оба уехали.
– Может быть, потому что ты не хочешь этого знать, – сказала Нора, подходя к кровати и забираясь на нее с противоположной от Сорена стороны. Она прижала подушку к животу и села, скрестив ноги. – В конце концов, ты не был нашим любимым человеком в тот год.
– В тот год и я был не самым любимым мною человеком, – ответил Сорен, согнув ногу и положив руку на колено. Кингсли подошел к кровати и вытянулся в ногах, лежа на боку лицом к ним.
– Вы оба исчезли вместе со мной, а когда вернулись, все изменилось.
– Я встретил Джульетту, – продолжил Кингсли. – Именно это я и сделал в тот год.
– Ты никогда не рассказывал, как это произошло, – сказал Сорен. – И ты, – он посмотрел на Нору, – никогда не рассказывала почему вернулась.
– Ты действительно хочешь это знать? – спросила она, глядя ему в глаза. – Теперь мы все счастливы. – Она посмотрела на Кинга и снова на Сорена.
– Невежество – плохое оправдание блаженству, – сказал Сорен, многозначительно глядя на нее. – Расскажи мне, что случилось.
Нора повернула голову и посмотрела в темно-карие глаза Кингсли. Они долго молча смотрели друг на друга. Она никогда не рассказывала Кингсли о том, что произошло, когда она ушла от Сорена. И Кингсли никогда не говорил ей об этом. В более честные моменты она призналась бы, что ей было любопытно, что Кингсли делал в то время и почему он ушел, когда ушла она.
– Это прозвучало как приказ, – сказала Нора Кингсли.
– Верно, – ответил Кинг, так же привыкший выполнять приказы Сорена.
– Кто начнет? – спросила она его.
– Ты ушла первой, – ответил Кинг Норе. Его игривость улетучилась. Она заметила темный блеск тайны в его глазах.
– Но ты ушел после меня. Почему?
– А ты не знаешь? – спросил Кингсли.
– Нет. Я боялась спросить, – призналась Нора. – Я думала... В тот год я думала о самых разных вещах. Я думаю, что на какое-то время сошла с ума. Но, кажется, ты бы тоже так поступил, если бы оказался запертым в монастыре, окруженный монахинями, у которых нет ничего, кроме собственных мыслей, чтобы составить тебе компанию.
– И монахиней в твоей постели, – напомнил ей Кинг.
– И да, в моей постели была монахиня, – вздохнула Нора.
– Это уже моя самая любимая история, – ответил Кингсли. – Продолжай.
Нора вздохнула, устраиваясь поудобнее на простынях и подушке.
– Хорошо... – начала она. – Ночь была темной, шел дождь...
– Элеонор, – вмешался Сорен.
– Так и было, – ответила она. – Я не придумываю. Ночь, когда мы поссорились, была темной и шел дождь, помнишь?
Сорен кивнул.
– Помню. Продолжай.
Нора закрыла глаза, позволив себе вернуться в ту ночь, в ту ужасную ночь и в тот год, в тот темный и бурный год.
Ей было двадцать шесть.
Сорен только вернулся из Рима.
И она испытала самую сильную боль в своей жизни.
– Ночь была темной, шел дождь, – снова начала Нора, открывая глаза и глядя на Сорена. Он спокойно смотрел на нее, с любопытством. – И я ушла от тебя. Навсегда.
Глава 2
2003
Нью Йорк
Это не учения.
Это не учения.
Элли мысленно повторяла эти слова, пробираясь между утомленными утренней зарей пассажирами на Пенсильванском вокзале.
Это не учения.
Она хотели идти быстрее, но не могла. Остановившись у мусорного бака, она ухватилась обеими руками за железный ободок и дышала через нос. Судорога скрутила ее желудок, и тошнота обрушилась на нее, словно плита. Тошнота быстро прошла. Прошло пять часов с тех пор, как ее в последний раз вырвало. Тошнота отступила. Ее паника усилилась.
Это не учения.
Выпрямившись, она снова шагнула вперед, заправляя выбившуюся прядь черных волос под бейсболку "Метс", которую купила в сувенирном магазине. Она не часто смотрела бейсбол, хотя Гриффин брал ее с собой на несколько игр в этом сезоне. Он бы никогда не простил ей, если бы она купила бейсболку "Янки". С другой стороны, она, вероятно, никогда больше его не увидит, так что какая разница?
Но все же это имело значение.
Через каждые несколько шагов искушение нашептывало ей, чтобы она обернулась, огляделась.... Она не была параноиком. Но что сказал Джозеф Хеллер? Если у тебя паранойя – это ещё не значит, что за тобой никто не охотится? Кингсли безусловно уже послал свои войска на ее поиски, и это первое место, где они будут ее искать. Возможно, это было ошибкой – прийти сюда. Но это был ее план, единственный план, который у нее был.
Это не учения.
Дважды в год, каждый год, Кингсли устраивал ей учения.
– Существует пять возможных сценариев, которые заставят тебя бежать, – Кингсли предупреждал ее каждый раз, когда они проходили учения. – Я хочу, чтобы ты была готова.
В первый раз ей было двадцать. Она и Сорен были любовниками всего лишь несколько месяцев. Эта была первая причина для учений, сценарий номер один.
– Он священник, chérie, и теперь он твой любовник. Тебя могут застукать в постели с ним, и твой мир взорвется. Если это случится, лучшее, что ты сможешь для него сделать, – это бежать, – сказал Кингсли, трезвым и спокойным тоном. Он говорил серьезно.
– Я не собираюсь убегать от Сорена, – ответила она. – Не сейчас. Никогда. Особенно, когда он больше всего нуждается во мне.
– Твоя готовность жертвовать собой только ухудшит ситуацию. Журналисты – акулы, и последнее что им нужно это неистовая кормежка. Элли, это не вариант. Это приказ. От него и от меня. Сценарий номер один – если тебя и le prêtre поймают – беги.
Приказ есть приказ. Сорен велел ей делать все, что прикажет Кингсли. Все в ней восставало против мысли о побеге, если ее и Серена поймают, но она принадлежала ему – она поклялась повиноваться ему. Из-за этой клятвы ей не приходилось принимать решения. Сорен распорядился так: если внешний мир узнает о них, она уедет из города. Немедленно.
Но сейчас она бежала не из-за этого, пряча волосы под бейсболкой и шагая так быстро, как только позволяли боль и тошнота.
Сценарий номер два пугал ее больше, чем возможность сценария номер один.
– Элли, я знаю опасных людей, и однажды они могут убить меня. Могут взять в заложники. Такое случалось и раньше, – говорил Кингсли, и она вспомнила шрамы на его теле, его груди и запястьях. – Вы двое – самые важные люди в мире для меня, и это означает, что они придут за вами, если захотят причинить мне боль. Если что-то произойдет со мной, если со мной произойдет что угодно, беги. Ты и Сорен. Вместе. Порознь. Не важно. Беги.
Он говорил серьезно, и теперь она знала, насколько правдивы были эти слова. У него уже было четыре пулевых ранения от четырех других покушений на его жизнь. У него были связи со всеми мафиозными семьями Нью-Йорка. У него была куча материалов о шантаже на каждого политика в округе трех штатов. Он мог одним звонком связаться с премьер-министром Канады, сенаторами США и руководителями компаний-миллиардеров. Он слишком много знал, и это делало его мишенью. Элли была любовницей Кингсли с тех пор, как ей исполнилось двадцать, Кингсли и Сорена. Она знала многое из того, что знал Кингсли, и это тоже делало ее мишенью.
Но и второй сценарий не был причиной ее ухода.
Сценарий номер три казался маловероятным, но Кингсли настоял на подготовке к нему. Если Сорен погибнет по какой-то причине – от несчастного случая на мотоцикле, внезапной болезни или нечестной игры, – ей придется уехать из города. Быстро. Дом священника не был частной собственностью. Он принадлежал церкви и как только он умрет, дом будет наполнен скорбящими и любопытными. И хуже того, новый священник приедет возглавить церковь. Личные вещи Сорена досмотрят, и его личная жизнь будет раскрыта. Это может случиться до того, как Кингсли найдет кого-нибудь, чтобы прибраться в доме. Даже сейчас, у изножья его кровати стоял огромный сундук. Если кто-то отопрет его, откроет и отодвинет стопки постельного белья, они найдут флоггеры, плети, трости и, самое ужасное, фотографии.
Безусловно ее. Знаменитый бурлескный фотограф, который часто посещал клубы Кингсли, умирал от желания сфотографировать ее с тех пор, как впервые увидел. Черные волосы, изгибы тела, эти глаза, говорил он. По его словам, она была перерождением Бетти Пейдж. Она позировала ему в обнаженном виде и подарила фотографии Сорену на его тридцать седьмой день рождения. Фотографии были прекрасны – черно-белые, со вкусом подобранные, не порнографические. Но, несомненно, эротичные. Они были подписаны "Любимому навсегда, Ваша Элеонор", и они лежали в том пароходном сундуке, который мог открыть любой с ломом. Священник, прячущий обнаженные фотографии жены, не вызовет большого скандала. Но священник, прячущий фотографии обнаженного любовницы, которая являлась прихожанкой его церкви с самого рождения, уничтожит его наследие и, вероятно, ее жизнь.
Однако Сорен был самым здоровым человеком из всех, кого она знала. И он был осторожен со своим "Дукати". И кто мог убить священника? Насколько ей было известно, у него не было врагов. Она сочувствовала любому, кто пойдет против Сорена. Она просто кивнула Кингсли, когда тот сказал, что ей придется бежать, если что-то случится с Сореном. Этого никогда не случится. И она была права. С Сореном ничего плохого не случилось.
Значит, она ушла не из-за этого.
Сценарий номер четыре также казался нелепым, когда Кингсли готовил ее к этому моменту.
– Ты можешь забеременеть, – сказал Кингсли. – Постарайся этого не делать. Но если это случится, уезжай из города до того, как станет заметно.
– Я не собираюсь беременеть, – сказала она, закатывая глаза. Ничто не встанет на пути ее жизни с Сореном. Не скандал, не пресса, не церковь и уж точно не ребенок.
Но все же это произошло. Но ребенок был не от Сорена, и она не поэтому уезжала. Не совсем.
Наконец Элли нашла камеру хранения и достала ключи. Ячейка номер 1312 была третьей снизу и четвертой сверху. Она открыла ее и достала черную кожаную дорожную сумку.
Двенадцать раз они с Кингсли проходили через эти учения. Два раза в год в течение шести лет. От нее требовалось поехать на вокзал, достать сумку и добраться до одного из безопасных домов Кингсли менее чем за двенадцать часов. А теперь, в двадцать шесть, Элли впервые за шесть лет поняла, насколько Кингсли был прав. Она пожалела, что не обратила больше внимания на его предупреждения.
– Сценарий номер пять... – Кингсли сделал паузу, прежде чем снова заговорить. Эта пауза напугала ее.
– Сценарий номер пять, – продолжил Кингсли. – Если Сорен перейдет границу, потеряет контроль, зайдет слишком далеко...
– Нет, – ответила она на первых учениях. – Этого не произойдет.
– Это вероятно произойдет. Это может произойти. И ты должна быть готова к этому.
– Кинг, я знаю его. Он любит меня. Со мной он не потеряет контроль.
С большим сочувствием, чем она думала, Кингсли оставил в своем израненном сердце, он обхватил ладонями ее лицо и заставил посмотреть себе в глаза.
– Он причинил мне такую боль после нашего первого раза вместе, что меня вырвало на землю после того, как он закончил со мной. У меня шла кровь три дня. На теле не было синяков. Все мое тело превратилось в синяк.
– Тебе понравилось.
Кингсли улыбнулся ей, и эта улыбка напугала ее.
– Тебе не понравится.
– Тогда ему было семнадцать. А теперь он взрослый...
– Сейчас он еще опаснее, чем тогда. Он лучше обучен, но не путай хорошо обученного и ручного. Он какой угодно, но не ручной.
– Он больше не такой.
– В первый же вечер, когда мы с тобой разговаривали, я сказал тебе, что твой пастух – волк. Он волк на поводке, и этот поводок может однажды порваться. Когда это произойдет, ты заботишься о себе. Я позабочусь о нем.
– Этого не случится, – прошептала она ложь, и это была ложь, потому что это уже произошло. Она не рассказала Кингсли о том утре в душе, когда волк сорвался с поводка. Она хотела, пыталась... но слова так и не слетели с ее губ. До этого утра стыд был для нее чуждым понятием.
Но Сорен, конечно же, никогда не сделает этого снова.
Элли не стала тратить время на то, чтобы расстегнуть сумку и проверить ее содержимое. Она уже знала, что там было.
Паспорт.
Пять тысяч долларов наличными.
Кредитные карточки, по которым Кингсли мог бы найти ее, если бы она не смогла добраться ни до одной из его конспиративных квартир.
Три смены одежды и туалетные принадлежности.
Баллончик слезоточивого газа на брелке.
Швейцарский армейский нож.
Парик, чтобы изменить ее внешность.
Ключи от конспиративных квартир – одна в Канаде, одна в штате Мэн, одна в Сиэтле.
Мобильный телефон и зарядное устройство.
Под сумкой лежал перманентный маркер. Маркер был там по одной единственной причини.
– Когда это произойдет, меня может не быть в стране, – сказал Кингсли, "это" было любым сценарием, из-за которого Элли нужно было бежать.
– Напиши номер внутри ячейки, чтобы я знал, почему ты ушла. И знай... если причина номер пять, не вздумай ехать ни в одну из конспиративных квартир.
– Почему? – спросила она.
– Потому что, хочу я этого или нет, я помогу ему найти тебя, если он попросит. И если я помогу ему найти тебя, я найду тебя.
Тогда она вздрогнула, потому что он говорил правду. У Сорена была преданность и любовь Кингсли. Даже если Кингсли поверит, что она сбежала по веской причине, он не сможет удержаться от того, чтобы помочь Сорену найти ее.
– Что же мне делать? – спросила она. – Если я не могу попасть в безопасное место, то куда мне идти?
– Этого не могу сказать. Ты умна, как и он. Используй свой мозг. Найди место, за которым он не сможет следить. И что бы ты не сделала, не рассказывай мне.
Это были не учения.
Это была реальность.
Элли сняла колпачок с маркера. В дверце шкафчика она нацарапала свое сообщение.
Пять.
Глава 3
Элли смотрела на цифру, написанную на металлической двери, и понимала, что она значит – ей нужно куда-то уехать, где Кингсли не найдет ее.
Сможет ли она жить с этим? Больше не видя Кингсли? Ей придется это сделать, не так ли? Если она хотела уйти от Сорена, ей придется бросить и Кингсли. Из сумочки Элли достала шестидюймовый кусок искусно вырезанной кости. Красивая вещь, по крайней мере, когда-то была. Она держала ее в руке на секунду дольше, чем требовалось. Кингсли сразу же поймет, что это такое. Он узнает, что это было, и он узнает, что случилось.
И он поймет, что это был ее способ попрощаться.
Больно было расставаться, но причины держать больше не было, верно? Остальные два фрагмента лежали у нее в сумке. Третий был для Кингсли. Она положила его в шкафчик, захлопнула его и ушла.
«Используй свой мозг», – сказал Кингсли. – «Найди место, за которым Сорен не сможет следить».
У нее было три варианта. Один она сразу же отмела. Как бы она сейчас ни злилась на Сорена, она не станет вмешивать в это дело его семью, появившись на пороге дома его матери в Копенгагене. Два других варианта были плохими, один хуже другого.
Достав из сумки кредитную карточку, она купила билет на автобус до Филадельфии. Затем подошла к другой стойке и за наличные купила билет на автобус до Нью-Гэмпшира. Билет, что купила по кредитке, она выбросила в мусорное ведро. Тот, что она купила за наличные, сунула в карман. Она сомневалась, что эта уловка собьет Кингсли с ее пути, но она должна была попытаться.
Кингсли научил ее убегать от прессы, от церкви, даже от Сорена. Но она не знала, как именно убежать от Кингсли. Он умел выслеживать, как ищейка. У него повсюду были глаза и уши. Ей нужен кто-то, кто был бы на ее стороне, а не на стороне Кингсли. Ей нужен кто-то, кто заботился больше о ней, чем о нем. Или, что более важно, ей нужен был кто-то, кто был ей обязан.
И только один человек был ей обязан.
Она села в автобус и заняла место в самом конце. Автобус – когда она в последний раз садилась в автобус? Может быть, в средней школе? В выпускном классе. Чаще всего она ходила пешком, но, если опаздывала, то садилась на автобус. Однажды она проспала из-за Кингсли. Накануне ей исполнилось восемнадцать лет, и он впервые отвел ее в С/м клуб. Она не играла, только наблюдала, как пары и тройки участвовали в сценах, о который она только читала и мечтала. Кингсли спросил, нравится ли ей то, что она видит, заинтриговало ли ее что-нибудь, хочет ли она чем-нибудь заняться.
– Всё, – ответила она.
Она настолько засиделась с ним допоздна, что на следующее утро проспала будильник и поехала в школу на автобусе.
Это было неправильно, не так ли? Это было ненормально. Старшеклассники не должны опаздывать, потому что накануне ночью они были в БДСМ-клубе со скандальными андеграундными персонами, верно? Почему тогда это казалось таким нормальным? Почему казалось таким правильным? Где же во всем этом была ее мать? Притворялась, что Элли не существовало. Они стали чужими друг другу, в лучшем случае соседями по комнате. Что, если ее мать узнала о тайной жизни ее дочери, пока та была в школе? Почему мама не остановила ее и не спросила, "Элли, что ты делаешь рядом с этими людьми?" Если бы ее мать, если бы кто-нибудь задал этот вопрос, она бы ответила, "Потому что эти люди – мои люди". Она была одной из них.
Но теперь она больше не была одной из них.
Кем же она была?
Она размышляла над этим вопросом следующие два часа, останавливаясь во время очередного желудочного спазма. Она согнулась и положила голову на спинку переднего сиденья. Всего лишь девятнадцатое июня, но стояла такая жара, как в августе. В автобусе работал кондиционер, если можно так сказать, и душный воздух усиливал ее страдания.
– Укачивает? – спросил ее пожилой мужчина. Он был темнокожим с седыми волосами и сидел напротив нее. У него было лицо, как у дедушки, рядом с которым тебе хотелось бы вырасти. Она кивнула и крепко зажмурилась.
– Держись. Хочешь крекеров?
При упоминании о еде у нее заурчало в животе. Не отвечая ему, она бросилась в туалет в задней части автобуса, и ее вырвало прямо в унитаз. Она молилась, чтобы никто не услышал, как ее тошнит. Люди запомнят молодую белую женщину в бейсболке "Метс", которая блевала в автобусе "Конкорд". Но она пока не могла об этом волноваться. Когда рвота закончилась, она пополоскала рот и плеснула себе в лицо холодной водой. Потом она спустила штаны и проверила, не идет ли кровь. Кровотечение обильное с густой кровью. Она попыталась почувствовать грусть, раскаяние или сожаление. Вместо этого она чувствовала только облегчение. Она держалась за это облегчение, пока возвращалась на свое место.
Она закрыла глаза и откинула голову на спинку кресла. Мужчина, сидевший рядом с ней, похлопал ее по влажной руке, и она открыла глаза. Он вложил ей в ладонь три крекера. Всю оставшуюся дорогу она грызла крекеры. В ее ослабленном состоянии и на пустой желудок, они были похожи на манну небесную.
– Спасибо, – сказала она. Он протянул руку и похлопал ее по плечу. По-доброму, дедушкино прикосновение. Сейчас ей так не хватало человеческого тепла, что хотелось сесть рядом с ним и прижаться к нему. Когда очередная судорога пронзила ее спину, она схватила его руку и сжала ее.
– Все хорошо, – тихо сказал мужчина. – Мы почти на месте. Меня тоже иногда укачивает. Особенно если пытаюсь читать. У тебя все получится.
Она улыбнулась, и он понял, что она услышала его, но не сказала ему правду. Ее не укачивало. Элли Шрайбер никогда не укачивало. В любой машине, любого типа, за рулем которой она могла быть. Она водила машину с двенадцати лет. Она могла завести машину без ключей менее чем за пятнадцать секунд. Она могла ездить, как гонщик. В машине она чувствовала себя удобнее, чем где-либо на земле, кроме кровати Сорена. Ее однозначно не укачивало от дороги.
Когда боль прошла, она подняла голову и откинулась на спинку кресла. Несколько минут она только и делала, что дышала. Глубокие вдохи. Медленные выдохи. Вдохи, которые наполняли ее легкие и опустошали разум. Сначала она не понимала, что делает. И тут она вспомнила.
– Малышка, дыши глубоко, когда находишься на кресте. Полные, глубокие вдохи. Наполняй легкие и опустошай разум. Когда я порю тебя, то ради нас, ради нашего удовольствия, твоего и моего. Не бойся. Никогда не бойся меня.
– Никогда, сэр, – прошептала она в ответ.
Но сейчас она боялась.
– Вы сбегаете из дома, юная леди? – спросил мужчина. Она слышала насмешку в его голосе.
– Я не сбегаю, – ответила Элли. – Это же не побег из дома, если ты не убегаешь, верно?
– Интересная точка зрения. Навестить здесь друзей или семью?
– Друга, – ответила она. – Думаю, он друг. Надеюсь на это.
– Почему ему не быть им?
– Однажды я разбила ему сердце, – ответила она, снова улыбаясь.
– Вы выглядите, как сердцеедка. – Мужчина глубокомысленно кивнул, и Элли рассмеялась.
– Я не хотела. Я никогда не хотела никому причинять боли, – ответила она. – Но причиняю.
Они шутили так же, как шутили незнакомцы, набившиеся в переполненный лифт или толкающиеся в самолете. Но то, что она сказала, было слишком правдиво и слишком мрачно, и он посмотрел на нее с любопытством и состраданием.
– Девушка, как вы, не может и мухи обидеть, – ласково сказал он.
Элли подняла голову и глубоко вздохнула. Если бы он только знал.
– Я могу не только обидеть муху, но и покалечить, – прошептала она.
После шести часов и двух пересадок, она наконец приехала в Нью-Гэмпшир. Она еще не закончила свое путешествие. На вокзале она последовала за девушкой на парковку, и предложила той сотню долларов, чтобы та подвезла ее сорок миль. Женщина сначала отнеслась к этому скептически, но Элли увеличила сумму. Это помогло.
Элли седа на заднее сидение потрепанного Форда Ти-Берд. Переднее сиденье было занято детским автокреслом, и Элли была счастлива сидеть сзади и не смотреть на него. Она думала спросить женщину о ребенке, но ей не хотелось говорить, особенно о детях. Она извинилась за молчание. Все еще восстанавливаюсь от тошноты, ответила Элли. Женщина включила радио, чтобы заглушить тишину, и всю дорогу Элли сидела с закрытыми глазами.
Чуть позже часа после полудня она добралась до места назначения. Элли чуть не заплакала от облегчения при виде длинной извилистой подъездной дорожки, которую она так хорошо помнила, колонн, лестниц, рядов окон в этом старом колониальном особняке.
Женщина, казалось, была ошеломлена тем, что этот дом, этот особняк и было местом ее назначения.
– Старый друг, – объяснила Элли. – Надеюсь.
Элли заплатила женщине сотню долларов наличными. Пяти тысяч хватит ненадолго, но уговор был уговором.
Облегчение, охватившее Элли, исчезло, когда она шла по длинной, извилистой, вымощенной булыжником подъездной дорожке к дому. Ее спина содрогалась при каждом шаге, а тяжелая спортивная сумка впивалась в плечо. Палящее солнце следило за каждым ее шагом. Она сняла кепку "Метс" и провела рукой по мокрым от пота волосам. Пока шла, она думала... впустит ли он ее? Поможет ли ей? Да, она разбила ему сердце, но она также помогла ему, когда он нуждался в ней больше всего.
Элли позвонила в дверь и стала ждать.
Как бы он ни был богат, никто не стал бы удивляться, что у него есть домработница или дворецкий. Но дверь открыл хозяин дома. Его голубые глаза округлились, когда он посмотрел на нее и увидел ее бледность, усталость и страх.
– О мой Бог... Элеонор. Что он с тобой сделал? – спросил он.
Элли чуть не рассмеялась. Если бы у нее были силы, она бы так и сделала.
– Не спрашивай, Дэниел, – ответила она и прошла мимо него в дом. – Просто не спрашивай.
Глава 4
Дэниел напоил ее чаем и отвел в гостевую комнату на первом этаже. Все то время, пока он был с ней, она смотрела на золотое кольцо на его левой руке.
– А где же Аня с ребенком? – спросила Элли. Она не видела их, когда Дэниел впустил ее в дом.
– Наверху, в детской. У Мариуса грипп. Мы дежурим по очереди. Она днем. Я ночью, чтобы она могла поспать. – Он улыбнулся, и она увидела удовлетворение на его красивом лице.
– Боже, да ты женился!
– Да. Снова, – ответил он и улыбнулся.
– Нравится? Быть снова женатым? Быть отцом? – спросила Элли и натянула одеяло на живот.
– Ты появляешься на моем пороге без предупреждения, с одной только сумкой на плече и хочешь поговорить обо мне? – Дэниел придвинул стул поближе к кровати. Было всего два часа пополудни, но Дэниел сразу понял, что сейчас ей нужен только отдых.
– Элеонор, пожалуйста...
– Элли, – поправила она.
– Что?
– В тот день, когда мы познакомились, я сказала ему, что меня зовут Элли. Не Элеонор. Всю мою жизнь мама называла меня Элль или Элли. Вот кто я. Но он все равно называл меня Элеонор. Он называет меня Элеонор. Я предпочитаю Элли.
Дэниел посмотрел на нее, и потер руки.
– Элли, – начал он. – Пожалуйста, объясни мне, что происходит. Ты можешь сделать это ради меня?
– Тебе лучше этого не знать. – Она попыталась улыбнуться. Она надеялась, что он оценил те усилия, которые ей потребовались.
Дэниел посмотрел ей в глаза, и она в его. Когда он был постоянным игроком в мире Кингсли, его голубоглазый взгляд доминанта был легендарным. Его покойная жена, Мэгги, даже придумала ему имя – "Ой", она назвала его из-за страха и любви. Когда он смотрел так на нее, она знала, что будет говорить "Ой" на следующий день, может и всю неделю. Но сейчас взгляд не был скандально известным "Ой". Вместо этого он пристально смотрел на нее с любопытством и состраданием. И жалостью.
Она ненавидела жалость.
– Я в порядке, – ответила она. – Мне нужно было уехать на несколько дней.
– Ты приехала сюда не потому, что тебе нужно уехать. Чтобы уехать на несколько дней, ты отправляешься в Хэмптонс.
– Это ты едешь в Хэмптонс, потому что ты богат. Нормальные люди не ездят в Хэмптонс.
– Элли. – Дэниел посмотрел на нее. – Ты известнейшая саба во всем Нью-Йорке. Ты принадлежишь католическому священнику, и ты спишь с королем Преисподней. Ты уже не нормальный человек.
– Теперь нормальная, – ответила она. – Во всяком случае, пытаюсь ей быть.
– Как ты сюда добралась?
– Водитель Кингсли подвез меня.
– С каких это пор Кингсли водит побитый Форд Ти-Берд?
Если бы у нее было достаточно сил одарить Дэниела "Ой", она бы это сделала.
– У меня есть камеры наблюдения, – ответил он. – Я видел, как кто-то высадил тебя. Это был не Кинг.
– Нет, не он.
– А Кинг знает, где ты?
Она замотала головой.
– Расскажи мне, что случилось.
– Тебе лучше не знать, – повторила она. – Только никому не говори, что я здесь, ладно?
– Думаю, я действительно хочу это знать. Помнишь, я знаю Сорена несколько лет. Я его не только знаю, но и люблю. Мы же друзья. Если я знаю его и все еще люблю, то думаю, что смогу справиться со всем, что ты мне скажешь.
– Может ты и справишься. Но не уверена, что смогу произнести это.
Дэниел пересел со стула на кровать. Она тут же напряглась, и он, казалось, почувствовал это.
– Я не собираюсь прикасаться к тебе, если ты этого не хочешь, – сказал он и поднял руки в знак отступления.
– Ты женат, у тебя есть ребенок и я... – она сделала паузу, чтобы найти подходящую ложь, и вместо этого решила сказать полуправду, – неважно себя чувствую.
Он протянул руку, но не дотронулся до нее, а просто ждал. Медленно Элли наклонилась вперед на три необходимых дюйма и прижалась щекой к его ладони.
– У тебя нет жара, – сказал он.
– Нет.
– Я не вижу никаких синяков на руках и шее.
– Сорен не бил меня и не насиловал, – сказала она, раздосадованная тем, что он вообще мог подумать, что произошло нечто подобное.
Дэниел кивнул.
– Но он действительно причинил тебе боль.
– Ты не поставил вопросительный знак в конце предложения.
– Я же сказал тебе, что знаю его уже много лет. Это был не вопрос.
– Да, – наконец призналась она, закрыв глаза. – Он сделал мне больно.
– Кингсли?
Она замотала головой.
– Это не его вина, – ответила она и перекатилась на бок. – Я сама виновата.
– Я отказываюсь в это верить, – ответил Дэниел. – Но ты должна дать чуточку больше. Если бы Аня бросила меня, убежала, мне было бы так плохо от беспокойства, что я не смог бы дышать. Сорен тоже иногда выводит меня из себя, и я считаю его своим другом, но я никогда не сомневался в его любви к тебе. Если только у тебя нет очень веской причины так его пугать, то тебе нужно вернуться домой.
– Я не могу вернуться домой.
– Скажи мне, почему ты ушла от него, или я сейчас же позвоню Кингсли.
Элли взвесила все возможные варианты. Она могла рассказать ему всю правду, и это было бы больнее, чем та боль, которую она сейчас испытывала. Она могла бы солгать и придумать подходящую историю, объяснение, в которое он поверит. Или же она могла сказать ему полуправду, ровно столько правды, чтобы он перестал задавать вопросы.
Она выбрала третий вариант.
– Ты помнишь, что ты мне говорил? – спросила она.
– Я тебе много чего говорил.
– Я говорила, как была счастлива, довольна. Ты сказал, что я должна наслаждаться своим счастьем, потому что однажды что-нибудь произойдет, и оно исчезнет.
Он кивнул.
– Помню.
– Это случилось.
– И что же именно случилось?
– Сорен приказал мне выйти за него замуж, – ответила она.
Дэниел смотрел на нее, и смотрел, и смотрел, и наконец заговорил.
– Поспи немного. Завтра поговорим. Тебе что-нибудь нужно?
– У тебя есть еще простыни? – спросила она, ее лицо покраснело.
– Тебе холодно?
– Нет, – ответила она, откидывая одеяло. Под ней образовалось красное пятно. – У меня идет кровь.
Потребовалось десять минут мольбы и просьб, чтобы убедить Дэниела не вызывать скорую помощь. Это всего лишь часть процесса, сказала она ему. Не о чем беспокоиться. Она была в полном порядке. Немного крови еще не убило ни одну женщину...
