Текст книги "Если ты вернёшься... (СИ)"

Автор книги: Тиана Хан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

В целом, однако, в отличие от Западной Европы развитие и оформление особого статуса феодального имения в Византии протекало медленнее: государство осуществляло целую систему мер по контролю за ростом крупного землевладения, оно ограничивало число освобожденных от налогов париков, поселяемых господином на своей земле, систематически производило учет хозяйственных изменений в поместье (и на господском домене, и в поселениях париков) на предмет обложения налогами, предоставляло налоговую экскуссию как важную привилегию, почти никогда не давало частным крупным собственникам право высшей юрисдикции. Вассально-ленная система в империи, зародившись, не получила развития. Даже в распадавшейся на независимые от центра феодальные княжества империи не сложилась иерархическая структура земельной собственности, как она сложилась на западе Европы.

Характерной особенностью Византии, как и других балканских стран, было отсутствие феодальных замков в истинном смысле слова. Вотчины были снабжены укреплениями, имелись и охраняемые башни-убежища, но, как правило, сами господа, исключая время сезонных работ, проживали в городах, где они обладали целыми подворьями.

С середины IX в. до второй половины XII в. византийский город пережил время относительного расцвета. Упрочились товарно-денежные отношения между городом и деревней. Помимо традиционных и новых городских рынков, возникло много ярмарочных центров на морском побережье и вдоль сухопутных дорог, и даже при крупных монастырях. Византийское купечество вело крупную международную торговлю, выходящую далеко за пределы Средиземноморья.

На хозяйственно-торговой деятельности городского населения с XI в. все сильнее стали сказываться отрицательные последствия вмешательства и мелочного контроля государственной власти: высокие налоги и пошлины в казну, ограничения норм прибыли, регулирование цен на рынке, принудительный курс монеты с уменьшающимся содержанием золота, запрет представителям знати и чиновничеству заниматься хозяйственной деятельностью, запрет найма более одного-двух наемных работников и на срок более одного месяца, строгий надзор за ввозом и вывозом товаров. Все это вело к изъятию значительных средств из производительного потребления, к использованию крупных богатств на предметы роскоши, к тезаврации денег. Особенно тяжелые последствия для ремесла и торговли имело предоставление непомерно высоких привилегий иноземному купечеству. Из политических соображений (потребность в помощи военного флота) императоры с конца XI в. стали предоставлять права беспошлинной торговли, а затем и экстерриториальности и неподсудности суду империи купцам Венеции, Генуи и других итальянских торговых республик. Оказавшиеся в несравненно менее выгодных условиях отечественные ремесла и торговля не могли выдержать конкуренцию с итальянскими товарами. Ввозимые с Запада, они скоро оказались и дешевле, и выше по качеству византийских. Ранее всего признаки упадка проявились в Константинополе. Корпорации, оказавшиеся оковами производства, стали утрачивать былое значение. Засилие иностранного купечества становилось полным – вплоть до снабжения города продовольствием^[199].

От связей с итальянцами выигрывали лишь крупные земельные собственники, укреплявшие не только политическое (в качестве крупных должностных лиц), но и экономическое влияние в провинциальных городах: они выбрасывали на рынок все больше продуктов и ремесленных товаров, производимых в их вотчинах, наладили оптовую торговлю с итальянским купечеством. Былая слава Византии как мастерской великолепия к концу XII в. закатилась: перед империей стояла реальная угроза превращения в сырьевой придаток Венеции и Генуи^[200].

Социальная стратиграфия византийского общества во второй половине IX–XII в.

Обозначенный в заголовке вопрос уже был затронут выше. Поэтому подчеркнем лишь основные особенности социальной структуры населения империи в середине IX–XII в. сравнительно с предшествующим периодом. Среди сельского населения в это время основную роль стали играть парики – широкая категория зависимого крестьянства. Абсолютное его большинство было частновладельческим. Число государственных париков, временно возросшее после завоевания Болгарии в начале XI в., быстро сокращалось в результате императорских пожалований. Благодаря развитию условного землевладения (особенно проний), в зависимость втягивались и остатки свободного крестьянства. Мы употребляем термин «парик» в его расширительном значении – на самом деле в византийской вотчине трудились крестьяне самых разных категорий, отличавшихся и по социальному, и по юридическому статусу. Особенно много этих категорий было в IX–X вв. в эпоху формирования феодального имения. В XI–XII вв. имел место, напротив, процесс сближения в положении зависимых крестьян: особые термины для обозначения их разных групп утрачивали реальное содержание – понятие «парики» все чаще стало употребляться как обобщающее. Характерным новым явлением было уменьшение размеров крестьянских держаний, появился большой слой так называемых «актимонов», т. е. неимущих, или «капникариев» – плательщиков лишь капникона ввиду отсутствия у них земли и скота для ее обработки.

Еще отчетливее процесс падения благосостояния в X–XII вв. заметен на свободных мелких землевладельцах: разорялись не только отдельные крестьяне – появилось множество запустевших деревень^[201]. С сокращением слоя свободного крестьянства приходило в упадок фемное войско: крестьяне оказывались не в состоянии обеспечить себе боевого коня, вооружение, не могли и участвовать в военных походах, и поддерживать в порядке свое хозяйство. Уже в 960-х годах была проведена военная реформа, резко отделившая от основной массы стратиотов их наиболее зажиточную верхушку. В тяжеловооруженную конницу (ставшую ударной силой армии) стали зачислять лишь крестьян, обладавших наделами, превосходящими в 15–20 раз обычный крестьянский участок, служивший единицей обложения полнонадельного крестьянина, т. е. это были в сущности мелкие вотчинники, нечто вроде ополчения средневековых западных рыцарей. Защищенные (вместе с конем) латами и доспехами, они назывались катафрактами^[202].

Прочие военнообязанные крестьяне продолжали служить в пехоте, на флоте. Разорившихся должны были содержать их односельчане. Однако с начала XI в. приняла широкие масштабы так называемая фискализация «стратий», т. е. военнообязанных стратиотских участков: военная служба заменялась уплатой денег в казну. На эти средства государство содержало наемные войска – тагмы, крупнейшие из которых квартировали в столице. Тагмы имелись практически во всех провинциях, в отличие от фемного войска они не распускались по окончанию кампании. Несли тагмы и пограничную службу. Тагмные отряды перебрасывались в любой конец империи, тогда как фемное войско чем дальше, тем чаще использовалось по преимуществу близ мест набора. При одновременном выступлении фемных и тагмных войск командиры именно тагм играли главную роль. Фемы сходили со сцены – их роль становилась вспомогательной при профессиональном наемном войске. Происходило как бы повторение в новых условиях того, что уже имело место в У – VI вв. Среди наемников было множество иноземцев. Порой скудно оплачиваемые, наемники поднимали мятежи, при проходе по имперским территориям грабили население, травили посевы. Малодисциплинированные и не имевшие, за исключением высших командиров, никаких иных интересов, кроме платы и добычи, наемники усиливали нестабильность власти: они легко поддавались на посулы мятежных полководцев. Ослабление воинских сил стало особенно заметным во второй половине XI в. В 1071 г. на востоке империи, близ Манцикерта, византийская армия, выступившая против турок-сельджуков, потерпела сокрушительное поражение. В плен попал сам император.

Еще больший упадок переживал столь могущественный в X в. военный флот. Он делился на две части, одна комплектовалась в провинциях (в морских фемах Малой Азии и островов Эгейского моря), другая, собственно императорский флот, – обслуживалась наемниками и располагалась в столице и близ нее (у берегов Мраморного моря и Босфора).

В основе кризиса военно-морских сил лежали те же причины: разорение свободного крестьянства, служившего в качестве гребцов, матросов и воинов, а также специальный курс во второй-третьей четверти XI в. центральной власти, о чем будет сказано ниже. Возрождение военного флота началось лишь при Алексее I Комнине (1081–1118), но никогда всё-таки флот не достиг своей прежней силы. Поэтому-то империя и стала зависеть от военной помощи итальянских республик, так дорого обошедшейся городскому хозяйству Византии^[203].

Торгово-ремесленное население провинциальных городов в XI–XII вв. значительно возросло. Города провинций еще переживали подъем, тогда как столица уже начала клониться к упадку. Но и здесь усиливалась конкуренция иноземных товаров, а еще более отрицательные последствия имели неослабный налоговый гнет и политическое (а затем и экономическое) засилье крупных землевладельцев. Горожане, непосредственные производители и торговцы, оказались в отличие от горожан других стран Европы лишенными собственных производственных объединений, которые облегчили бы им борьбу за более выгодные условия своей деятельности. Корпорации Константинополя (и, может быть, и нескольких других крупных городов) лишь напоминали западные цехи, но не являлись ими по сути. Они находились под надзором государственной власти, были опутаны множеством ограничений, не выбирали, а принимали себе руководителей, назначенных сверху, в сущности – чиновников с полицейскими функциями, далеких от интересов рядовых членов. Да и в столице корпорации к концу XII в. почти сходят с арены. Византийский патрициат, если можно так выразиться, богатые торговцы, менялы, ростовщики, владельцы мастерских, судовладельцы не сумели сплотиться для защиты своих интересов, да и противник им противостоял гораздо более могущественный, чем на Западе (где коммуны возникали в борьбе с феодальными сеньорами). Этим врагом было само государство, так никогда в империи и не объединившее своих сил с городами даже в худшие времена феодальной раздробленности. В XI в. по приморским городам-эмпориям (торговым портам) империи прокатилась волна бурных, но скоротечных восстаний против налогового гнета, высоких пошлин, политического и социального бесправия. Но восстания были стихийными, у горожан не было союзника в деревне. Все эти выступления были потоплены в крови. Лишь отдаленный Херсон умел добиваться некоторых привилегий и сохранял традиции самоуправления: выборные протевоны (влиятельные горожане) нередко изгоняли стратига фемы или заставляли его идти на уступки^[204].

Духовенство (и белое, и черное) консолидировалось в значительную социальную и политическую силу. Церковное землевладение в целом уступало монастырскому: империя была поистине страной монастырей. Монастырь стремился основать каждый крупный собственник, добиваясь для монахов всяческих привилегий. Монастыри, объединив свои участки, основывали даже беднейшие крестьяне, стремясь избавиться от нужды. Вклады монастырям стали нормой поведения состоятельных людей. Жертвовали нередко последнее достояние монахам и бедняки. Крупные монастыри зачастую имели владения не только в месте своего расположения, но и в разных провинциях. Крупнейшие монастыри Константинополя, Олимпийские в Малой Азии и Афонские на Халкидике играли серьезную политическую роль. Высшие слои монашества (а в монастырях сохранились специальные градации внутри братии) составляли тот контингент, из которого императоры набирали себе угодных патриархов, митрополитов, епископов, личных духовников.

Характерной особенностью организации церкви в империи сравнительно с западной, латинской были малые размеры епископий и прочих епархий. Зачастую это был небольшой город с ближайшей округой. Сельские священники вообще вели жизнь, неотличимую от крестьянской, – на них распространялась и налоговая система, имели они и семьи (целибат в Византии соблюдался для иерархов, начиная с сапа епископа, а прочие священнослужители были даже обязаны жениться до получения прихода). Не гнушались вести хозяйство, вкладывая и личный труд, даже епископы. Имущественное состояние церкви почти целиком зависело от императора. Поэтому церковь была послушна государству и являлась надежной опорой трона. Епископы иногда головой отвечали за бунты и мятежи в их епархиях; они должны были доносить о положении дел и состоянии умов в провинции, хватать «смутьянов», проповедовать покорность. Несколько епископий входили в более обширную епархию митрополита или архиепископа, которые – по одобрении кандидатуры императором – посвящали подвластных им священнослужителей в епископы.

В Константинополе при патриархии действовал так называемый непрерывный собор – эндемуса, составленный из прибывающих по делам епископов из разных провинций. Помимо самой церковной иерархии, в среде высшего духовенства имела значение иерархия между церквами наиболее древних епископских центров (Ираклеи Понтийской, Фессалоники, Эфеса и т. д.). Митрополиты, архиепископы и епископы важнейших епархий имели право рекомендовать трех кандидатов на патриарший трон. Иногда император прямо заявлял о своем выборе, иногда предоставлял дело случаю: на алтарь св. Софии возлагали три свернутые записки с именами претендентов, и кому-либо поручалось взять одну из записок, вскрыть и прочесть имя нового патриарха.

Патриархи обычно послушно следовали воле государя, но бывали и конфликты: патриархи и их клир втягивались в политическую борьбу, и иногда позиция патриарха оказывалась решающей при свержении с трона или при его захвате узурпатором. Некоторые императоры (например, Василий II Болгаробойца – 976–1025 гг.) рисковали оставлять на несколько лет трон патриарха пустующим, стремясь к беспрепятственному осуществлению своих преобразований и не находя кандидатуры на этот пост. До середины XI в. высший клир столицы в целом защищал интересы чиновной знати. Монастыри же и видные иерархи фем больше тяготели к военной аристократии. С середины XI в. и патриарший престол стал чаще переходить к сторонникам военной знати, что в немалой степени облегчало борьбу ее за императорский трон, и в частности победу Алексея Комнина^[205].

Подлинным стержнем политической жизни в X–XII вв. была борьба военной аристократии против чиновной бюрократии, прочно державшей в своих руках трон почти три столетия и накопившей огромный опыт господства и могущественной тайной интриги. Речь шла о том, какой вид эксплуатации, а значит, и обогащения, административного устройства, характера армии возобладает в империи: частновладельческая эксплуатация с развитым иммунитетом или централизованная – через налоговую систему. Правда, уже к XI в. эти две главные группировки господствующего класса не были строго разграничены: и столичные сановники, и фемные судьи приобретали земельные владения; полководцы также обосновывались в Константинополе, они получали не только военные, по и гражданские посты.

В последний раз укрепить господство бюрократии, пошатнувшееся в 960–980-х годах, в период грандиозных мятежей византийских полководцев, удалось Василию II, при котором выдвинулось множество новых фамилий и почти вдвое был увеличен штат гражданского чиновничества в европейских владениях после завоевания Болгарии. Однако уже при его преемниках разразился кризис централизованной системы. Бюрократия не могла обеспечить полного господства; в страхе перед полководцами императоры с окружающей их кликой стали сознательно проводить политику ослабления армии и флота: ускорилась фискализация стратий и развал фемного войска, были сокращены ассигнования на наемное войско, уменьшена руга (плата) воинам, увеличены налоги с имений крупных военных. По малейшему подозрению полководцев снимали, подвергали ссылкам и конфискациям; руководство армией поручалось гражданским сановникам (нередко евнухам), не обладавшим ни опытом, ни талантом. Часть военных в поисках выгодных постов сменила военные одежды на судейские мантии.

Военная аристократия ответила на эту политику в 30–70-х годах XI в. серией военных мятежей: полководцы объявляли себя императорами и поднимали войска против столицы. Достигнуть полной победы, как упоминалось, им удалось только в 1081 г.^[206]

В среде господствующего класса произошли к этому времени серьезные перемены. Социальная подвижность, т. е. факты проникновения в среду аристократии и высшей бюрократии представителей низших социальных кругов, как и, напротив, низведения высших представителей знати до положения простолюдинов, становилась менее частым явлением. Военная аристократия более не допускала в свой круг чужаков. Возникли знатные кланы, связанные узами родства, которые стали дополнительным фактором сплочения пришедшей к власти военной аристократии, с первых лет принявшейся за восстановление воинских сил страны.

Опорой Комнинов была земледельческая знать провинций; именно при них стала распространяться ирония как военное держание от короны, видные полководцы получали новые земли и привилегии; Комнины сократили штат чиновничества, усилили наемное войско. Однако в целом государственная система централизованной эксплуатации не претерпела решающих перемен. Комнинам удалось отсрочить ее распад, но не удалось предотвратить ее гибель. Сами императоры-полководцы, оказавшись на вершине власти, «соскользнули» на старый путь господства: снова были приняты меры по всемерной централизации власти, снова стал разрастаться бюрократический аппарат, усилился налоговый гнет. Сохранялась система двойной эксплуатации и двойного управления: помимо штата управителей в имениях знати, в жизнь любого поселения и города непрерывно вторгалось все скуднее оплачиваемое и все менее дисциплинированное византийское чиновничество^[207].

Помимо фактора феодализации, обрекавшего на неудачу меры по централизации, в XI–XII вв. прибавился еще один могущественный дезинтеграционный фактор. Завоевание Болгарии, завершенное в 1018 г., не привело к заметному усилению империи. Оно разрушило систему обороны на севере (налаженную в эпоху самостоятельного существования государства) именно тогда, когда собственные силы Византии пришли в упадок и когда на этих границах появились новые серьезные враги – печенеги, узы, половцы, венгры, норманны. Присоединение целой страны, удвоившее земли империи в Европе, отказ от использования болгарского чиновного аппарата привели к резкому расширению штата управления, расходов на содержание гарнизонов в только что подчиненной стране. Жестокая налоговая эксплуатация населения Болгарии далеко не обеспечила казначейству значительного повышения доходов, так как огромные суммы расхищались корыстным чиновничеством.

Болгария была покорена, когда уже сложилась болгарская народность, когда упрочились длительные культурные и государственные традиции, сложившиеся в течение трех с половиной веков существования независимого государства. И большая часть болгарского господствующего класса, и народ не оставили надежд на избавление от иноземного владычества. В XI–XII вв. самые крупные народные восстания вспыхивали именно на землях Болгарии. Восстание 1186–1187 гг. привело к освобождению и созданию Второго Болгарского царства. Таким образом, сыграл свою роль также этнокультурный и этнополитический фактор; внутри господствующего класса империи возникли дополнительные рубежи борьбы – не только по вопросам внешней и внутренней политики, не только между военной аристократией и бюрократией, но и по этническому признаку. Болгарская знать стремилась к безраздельному господству в своих землях, возродив свою государственность^[208].

Этот фактор проявил свое действие не только в Болгарии, но также и на сербских, а затем и на албанских землях. Распад империи в конце XII – начале XIII в. был закономерным процессом. Крестоносцы 4-го похода не разрушили империю, а произвели лишь последний толчок, повлекший ее быстрый развал на части.

Византийское государство в середине IX–XII в.

Византия была, несомненно, феодальной монархией. Однако структура ее власти и управления в корне отличалась от западноевропейской^[209]. В указанный период процесс развития государственности продолжался по линии все большего усложнения и расширения государственного аппарата. В центре возникали новые логофисии, в числе которых – ведомство по разбору жалоб на чиновников и ведомство по контролю за их деятельностью. Вводились все новые и новые институты по контролю, что снова вело к расширению штатов и росту налогов.

Завершение оформления византийской феодальной монархии связывают обычно с именем Льва VI, прозванного «Мудрым», прославившегося особенно активной законодательной деятельностью и упорядочением бюрократической системы (в том числе табели о рангах)^[210]. Количество центральных ведомств достигло 60. Снова упала роль синклита. Льву VI приписывается изречение, что мнение синклита отныне не должно интересовать подданных, так как «теперь обо всем печется император». Стал упрочиваться и принцип наследственности императорской власти. Был до мелочей разработан сложный и пышный церемониал, сопровождавший императорские приемы, дипломатические переговоры, празднества, выходы императора из дворца и т. д. В центре неизменно оставалась фигура императора, и все было призвано к прославлению величия его власти^[211]. Развернуло широкую деятельность ведомство дрома. Изучались экономические ресурсы, общественное устройство, система управления, состояние армии, нравы и обычаи соседних и дальних государств и народов. Империя стремилась выступать во главе христианских государств как их высший сюзерен^[212].

Особенно ярко цели упрочения централизации проявились в реформах по управлению провинциями. Фемы, раздробившиеся на малые округа, лишившись опоры в фемном ополчении, сходили с арены. А вместе с фемным войском падали и авторитет, и власть стратига. Происходило вновь разделение власти на военную и гражданскую, а поскольку войско стратига резко сократилось и он зачастую находился в подчинении у тагмного командования, то на первое место выдвигались в фемах судьи (преторы). Таким образом, едва завершился (в X в.) процесс организации фем, как начался их упадок. Императоры перекраивали границы фем, соединяли несколько в одну или напротив дробили фемы. Создавались и новые крупные административные единицы (катепанаты или дукаты), во главе которых стояли назначавшиеся императорами катепаны (дуки), соединявшие (как некогда стратиги) в одних руках всю полноту военной и гражданской власти. Эти административные единицы нередко перекраивались; вводилось такое управление, как правило, в пограничных провинциях, которым грозила военная опасность. Таким катепанатом (дукатом) была, в частности, «Болгария», охватывавшая, однако, лишь западноболгарские земли. Но и дукаты стали вскоре таить в себе угрозу центральной власти: их управители-полководцы, располагавшие крупными военными силами, стремились узурпировать трон. Комнины пошли по пути предоставления крупных постов и в центре, и на местах представителям своего семейного клана, закладывая основы будущих независимых апанажей. Прежние законы, запрещавшие приобретение земельной собственности крупными чиновниками и полководцами по месту их службы, давно ушли в прошлое. Как раз на южноболгарских землях сложились крупные комплексы владений Дук, Комнинов, Ангелов – представителей трех правивших в XI–XII вв. династий. По семейному и родственному принципу распределяли Комнины и пышные, созданные ими новые и старые почетные титулы^[213].

Постепенно, однако, централизованная машина управления становилась все менее эффективной. Борьба с чиновным произволом была обречена на неудачу не только потому, что взяточничество, казнокрадство, произвол стали всеобщим явлением, в том числе и среди тех, кому поручались функции контроля, но и потому, что оформилась негласная система неофициальных связей. Не могла борьба против произвола дать результаты еще и потому, что сами императоры все чаще прибегали к продаже должностей, к предоставлению откупа налогов тому, кто сразу внесет наибольшую сумму в счет налогов. Казна сама принимала от скупщиков двойные суммы сравнительно с причитающимися по закону, а затем, содействуя откупщику в сборе сумм с населения, официально узаконила худшие формы произвола.

Впервые борьбу за трон стали вести не разные группировки феодалов (крупнейшие из них попросту отделялись от империи), а представители самой правящей династии, раздоры проникли в семейные кланы Комнинов и Ангелов, содействуя падению обеих династий.

Таким образом, развитие византийской государственности в XI–XII вв. протекало как длительный процесс приспособления государственной машины к новым условиям в ходе утверждения феодальных производственных отношений. Однако перестройки давали лишь временный эффект, ибо ни по формам, ни по интенсивности они не соответствовали объективным экономическим переменам в социальной структуре общества. Система централизованной империи, вступив в неразрешимое противоречие с ходом общественного развития, рухнула в 1204 г.

Глава четвёртая

Формирование и развитие болгарского раннефеодального государства

(Конец VII – начало XI в.)

^{(Г. Г. Литаврин)}

Изложение материала в данной главе осуществлено не по системно-сюжетному, а по историко-хронологическому принципу в силу двух главных причин: во-первых, потому, что данные о социально-политической жизни Болгарии, особенно в конце VII–IX вв., о формах эволюции ее государственной власти столь скудны, что судить о них можно только на основании конкретных казусов; во-вторых, избранный метод позволяет проследить развитие болгарской государственности в контексте ее гражданской истории.

Славяне нижнего подунавья и протоболгары накануне образования Болгарского государства

Несмотря на существенный прогресс в изучении истории образования Болгарского государства^[214], по-прежнему дискуссионными остались следующие проблемы: о степени влияния Византии на земли за Балканским хребтом в VII в., о ее отношениях с поселившимися здесь славянами; об уровне общественно-социальной структуры славянских межплеменных союзов, о формах и эволюции взаимоотношений славян и протоболгар начиная с 680 г. и кончая временем христианизации страны; о характере социально-экономического базиса и политической надстройки Болгарского государства в этот период.

Крайний недостаток имеющихся сведений таит опасность недооценки одних известных нам фактов и переоценки других. Поэтому методологически необходимо – при всей значимости крупных политических событий 80-х годов VII в. – не упускать из виду решающую роль внутренних социально-экономических факторов, без которых никакие военно-политические акции не могли обусловить стабильности нового государства.

В главе «Славяне и Византия» не были специально рассмотрены конкретная ситуация между Балканами и Дунаем к 80-м годам VII в. и экономическая и общественная структура протоболгарского общества.

Прежде всего, представляется маловероятным, что в период от Ираклия (610–641) до Константина V (668–685), а в особенности – время с середины VII в. до 80-х годов этого столетия, столь важные в стратегическом отношении провинции, как Мисия и Малая Скифия, оставались совершенно вне поля зрения византийских властей^[215].

Как упоминалось, прочное заселение славянами этих мест относится ко времени после 602 г., когда границу на Дунае оставили византийские войска. Однако уже при Ираклии положение стало меняться: союзниками империи против аваров стали хорваты и сербы, под Константинополем в 626 г. были разгромлены аваро-славянские войска, и хаган более не предпринимал походов против империи. После этой победы империя имела возможность восстановить свою власть над Сердикой, Нишем и Белградом. Согласно сообщению Константина Багрянородного, в 630-х годах, при поселении сербов на Балканах, они вели переговоры с Ираклием через военачальника, управлявшего Белградом (του στρατηγού, τοϋ τότε τό Βελέγραδον κρατοϋντος). Возможно, здесь уже вновь стоял византийский гарнизон^[216].

Напомним, что Констант II в 657/8 г. подчинил часть Славиний Фракии и Македонии; ко времени пятой осады Фессалоники соседними с городом славянами в 676–678 гг. они уже более полувека сохраняли мир с империей. В 678 г. Константин IV разбил славян, живших по Струме, и обезопасил коммуникации, связывавшие Фессалонику со столицей. Подчиненные славяне зачислялись в воинские ополчения (как военные поселенцы-федераты) и становились также, как это видно на примере драгувитов, данниками империи. Описанный во II главе эпизод с Первудом позволяет думать, что неподалеку от Визы, на черноморском побережье, жили славяне, видимо, подчинившиеся императору: Первуд, скрывавшийся под Визой, мог спастись у этих славян, но не сделал этого. Составитель «Чудес св. Димитрия» считает столь непонятное поведение Первуда заступничеством святого за ромеев. Но Первуд, конечно, знал лучше (от своего хозяина-славянина) подлинное положение дел и не рискнул искать там убежища.

Не были, видимо, под властью славян в Мисии и Малой Скифии и некоторые города-крепости по Дунаю и на Черноморском побережье до прихода протоболгар Аспаруха. Вряд ли следует полностью пренебрегать данными Составленного при Ираклии «Псевдоепифаниева списка церковных епархий», в котором среди автокефальных архиепископий названы города Одесс (Варна?) и Томи (Кюстенджа), а епархии по Дунаю – Доростол, Трансмариска (Тутракан), Нове (близ Свиштова) и, возможно, Апиария (близ Русе) обозначены как подчиненные митрополии Маркианополя (на побережье севернее Одесса) (ГИБИ, т. III, 186, 188, 189). На первом заседании Латеранского собора в октябре 649 г. участвовал епископ Бонопии (Видина) по имени Думинос (ГИБИ, т. III, 198). По-видимому, Византия, опираясь на военный флот, отце могла осуществлять в тот или иной момент контроль не только на черноморском берегу Малой Скифии, по и но Дунаю, может быть, от Белграда до устья^[217].

Видимо, заселенные славянами земли Нижней Мисии и Малой Скифии были к концу 70-х годов VII в. как бы окружены опорными пунктами империи. Возможно, уже Ираклий в поисках союзников среди славян предпринял шаги к урегулированию отношений и с забалканскими славянами. Мы разделяем мнение, что по крайней мере часть славян этих мест (а именно – межплеменное объединение «Семь родов», или «Семь племен») заключила с империей договор («пакт») и стала ее союзниками – «федератами», обязавшись за плату охранять границы империи^[218]. Отношения эти могли быть очень непрочными, они не исключали даже военных столкновений с империй. Но с 602 г., имея сведения о бегстве населения из придунайских городов, мы не знаем фактов о нападениях славян из Мисии и Малой Скифии на Фракию или Македонию.