Текст книги "Если ты вернёшься... (СИ)"
Автор книги: Тиана Хан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)
Около 614 г. очередная волна славянских вторжений докатилась до Центральной Далмации. Судя по свидетельствам Константина Багрянородного[480] и сплитского хрониста и историка XIII в. архидиакона Фомы[481], Салона была взята, подверглась разгрому и грабежу, жители попали в плен или бежали. Бесспорны два обстоятельства, во-первых, после сокрушительного разорения начался новый этап в истории далматинских городов. Во-вторых, города пострадали в неодинаковой степени. Одни, как Ядер или Трагуриум, устояли под натиском врагов и уцелели, другие, как Салона и Эпидавр, были захвачены и разрушены, а часть их жителей бежала. Основанные этими беженцами города (Сплит – салонитанцами; Рагуза, буд. Дубровник, – эпидаврапами) были выстроены совершенно заново. И тем не менее в обоих случаях имело место прямое продолжение античных традиций. Поэтому, по всей вероятности, можно говорить о сохранении в городах того времени, хотя и в разной мере, элементов преемственности с позднеантичным муниципием[482]. Однако в целях выяснения специфики в развитии разных городов необходимо отличать новооснованные города от городов «старого корня».
К сожалению, сведений о переменах, происшедших в Далмации в VII–VIII вв., крайне мало. Несомненно, впрочем, что города попали в сферу воздействия нескольких внешних сил. В ходе VII–VIII вв. они стали фактически независимыми от Константинополя; в начале IX в. Задар совершенно самостоятельно вступал в сношения с империей Карла Великого. Затем пришла пора постепенного восстановления византийского суверенитета на побережье: в далматинские воды был послан византийский флот и по Ахенскому миру 812 г. с франками города формально вернулись во власть империи. Претендовали на господство здесь и сицилийские арабы, которые в 866–867 гг. в течение 15 месяцев осаждали Дубровник.
В ходе этой осады городская община проявила большую сплоченность. Горожане спасли себя также потому, что заранее окружили город кольцом стен. И позднее, на протяжении столетий, в Дубровнике продолжалась энергичная градостроительная деятельность. Процесс застройки и укрепления городского пространства особенно интересен в его дубровицком варианте, где город возник на пустом месте и его застройка началась с «нулевой отметки».
По сообщению Константина, беженцы из Эпидавра укрылись в «обрывистых местах» (De adm. imp., I, p. 134). Ныне не сомневаются в том, что этих мест было несколько: раскопки на возвышенностях Спилан и Градац (к востоку от современного Дубровника) показали, что эти места были заселены в VII в. Вскоре, однако, как наиболее безопасный был избран скалистый участок в нескольких десятках метров от берега, под современной горой св. Срдж («гора св. Сергия»). Пришельцы заселили вначале даже не все пространство этой скалы– им вполне хватило ее западной оконечности. Обрывистые утесы были укреплены каменными стенами, сложенными насухо, а образовавшаяся небольшая крепость так и была названа – «Каштель». Так возникла первая часть («секстерий») будущего города. Вскоре новоприбывшим стало тесно, и на прилегающем куске острова возник новый квартал. Его в VIII в. окружили уже более прочной стеной, камнем с известью, а с северной стороны – даже крепкими башнями. Это была пологая сторона, открытая в направлении к протоке, точнее, гнилому болоту, отделявшему островок от материка. Город продолжал расширяться – в VIII–IX вв. возник еще один квартал. Теперь их было уже три: Каштель, св. Петр и Пустиерна. Скала была заселена полностью. Сложился «Старый город», отчетливо демонстрирующий и поныне в этих узких пределах свою квартальную структуру: кварталы и секстерии были неодинаковыми, построенными в разное время и по-разному.
В узкой части болотистой протоки в X в. были возведены сначала церковь св. Влаха я при ней приход, предместье Приеко (т. е. «По ту сторону»), а в XI в. началась засыпка протоки. На ее месте появилось сначала поле, а затем и широкая улица – Паца (или Страдун). Немного позднее, в XI–XII вв., по склону горы будут построены жилые дома и проложены улицы, возникнет четвертый секстерий города («Новый город»), в несколько раз больший, чем весь старый город. В этих границах, достигнутых в XII в. (15,5 га), город прекратил свой рост: освоение городской территории закончилось[483].
Чрезвычайно важно, что возведение жилых и общественных зданий, стен и башен, засыпка болот и прокладка улиц явились одновременно своеобразным способом формирования городской общины. В городе, который не имел под собой античной основы, именно застройка стала наиболее действенным способом создания городской общины. А в Дубровнике, где все эти работы были особенно трудны, они дали и дополнительный психологический результат: приходилось жить на крутой и малодоступной скале, под ногами была не почва, а голый камень, в котором нельзя было пробить колодец. Преодоление этих трудностей заметно сказалось на внутреннем облике горожан, способствуя воспитанию в них упорства, стойкости, жизненной цепкости и энергии. На это впоследствии не раз обращали внимание современники-иностранцы.
Градостроительная история средневекового Задара протекала совершенно иначе. У жителей города было все, что требовалось для жизни. В течение столетий они сохраняли обширное городское пространство (ок. 25 га), позволившее им иметь при домах дворы и даже сады, соблюсти геометрическую схему расположения. улиц, построить множество культовых зданий. Традиции упорядоченной городской жизни здесь были прочными. Никакой серьезной ломки они не пережили. Разве что в VII–X вв. пришел в упадок античный форум и возник новый рыночный центр Задара – «Большая площадь», да начали возводиться, перерезая античный «кардо», дома состоятельных горожан[484]. В остальном все сохранилось по-старому, и первые столетия средневековья задартинцы не имели серьезных градостроительных забот. Характерно, что и по сей день не установлена хотя бы приблизительно дата возведения одной из самых знаменитых церквей города – трехапсидной ротонды св. Доната (св. Троицы); ее относят к периоду от VI до начала IX в.[485]
Античное прошлое далматинских городских центров, которое постоянно заявляло о себе при застройке или перестройке городов «старого корня», не менее ощутимо проявляло себя в ходе их этнического развития. И старые и заново основанные города населяли в VII–VIII вв. потомки римлян (Romani) и романизированные местные жители. Конечно, в облике этих жителей, судя по тому отпечатку, который они наложили на местную топонимику, сохранялись черты доримского, иллирийского прошлого. В частности, иллирийским является корень и топонима «Рагуза» (Rausij)[486]. Однако доминантой в этническом развитии городов продолжала оставаться их «romanita». Антропонимия завещания задарского приора Андрея от 918 г. свидетельствует о ничтожно малом проценте славянского населения в городе: из 30 имен в завещании только два славянских[487].
На трудные вопросы о времени первых вторжений славян и о характере их воздействия на местное городское население пытался ответить в конце XIX в. К. Иречек. Подвергнув анализу антропонимию множества текстов из материковых и островных архивов, он пришел к выводу, что Дубровник, Трогир, Сплит, Задар, а также Крк, Раб, Котор, Улципь оставались по преимуществу романскими городами еще в XIII в.[488] Выдвинутая в противовес Иречеку концепция хорватского историка И. Строхала[489], согласно которой города с самого начала своего возникновения носили хорватский характер, отвергнута как бездоказательная. Однако с 20-х годов XX в. и поныне все чаще предпринимаются попытки лингвистическим путем обосновать более ранний, чем это предполагал К. Иречек, срок славянизации населения далматинских городов. Новые важные выводы на этом пути получила В. Якич-Цестарич, предложившая для классификации имен метод учета не только славянских корней, но и славянских суффиксов: – онья, – еха, – оша, – еша, – ица, – ача. Учитывает она при этом также и романские суффиксы, такие, как – ullus, – ellus, – inus, – anus, – etta и пр. Общий результат ее подсчетов оказался не в пользу романского населения. Выяснилось, что с X по конец XIII в. в опубликованных документах из Задара встречается 524 преобразованных с помощью суффикса имени, из которых 72 имеют романские суффиксы, а 462 – славянские[490]. Картина славянизации предстает иной, хотя речь идет о городе с очень сильными традициями континуитета. Когда папа Александр III на пути в Венецию в 1177 г. остановился в Задаре, клир и народ встретил его и проводил в собор громкими славословиями и песнопениями «на их славянском языке» (in eorum sclavica lingua)[491].
Конечно, цифры, касающиеся женского населения, не столь надежны – женщины не выступали в качестве свидетелей. Так, в документах X в. соотношение славянских и неславянских женских имен составляет 1:3. Но и в данном случае очевиден быстрый рост славянского населения в городе; в XI в. указанное соотношение выглядит уже как 8:9, а в XII в. – как 1:1[492].
По отношению к Дубровнику установлено, что уже ок. 1200 г. славянский элемент в нем был весьма значительным, а в состав верхнего слоя города (патрициата) славяне проникли, по-прежнему, еще до 1100 г.[493] Что же касается Сплита, то он уже в XII в. был по преимуществу хорватским городом[494], а Трогир, по новейшим данным, стал хорватским уже в XI в.[495] Таким образом, большинство исследователей называет XII век временем, когда, по самым осторожным подсчетам, произошла окончательная славянизация далматинских городов.
Говоря о путях проникновения в города славянского элемента, по традиции считают, что в основном это были браки горожан-мужчин со славянками из окрестных сел. Не отвергая этого пути славянизации (он, по-видимому, и был основным), следует учитывать еще одну демографическую ситуацию, а именно убыль населения во время эпидемий. Так, известно об эпидемиях «чумы» в 871 и 901 гг. в Дубровнике. Опустошения, чинимые мором, должны были компенсироваться за счет прилива населения извне. В какое-то время, во всяком случае до 1100 г., в состав населения Дубровника единовременно (курсив наш, – М. Ф., А. Ч.) влилась значительная группа славянских поселенцев[496]. Это, вероятно, и было таким заполнением «демографической пустоты», образовавшейся в результате недавней эпидемии. Наконец, какую-то роль в славянизации играл и прилив в город молодежи из окрестностей – служанок, подмастерьев, а также поденщиков и арендаторов на виноградниках.
Пути этнической и демографической эволюции города ведут, таким образом, отчасти за город – к уяснению его отношений с окрестностями. Эти отношения были связаны прежде всего с использованием горожанами ближайшей к городу земли. Крайне важно определить, как и когда город (или отдельные горожане) начали распоряжаться пригородными землями. Свидетельства частного акта – завещания приора Андрея от 918 г. о принадлежавших ему виноградниках близ города стоят особняком: у Задара, в сущности, не было материковых владений еще в X в.[497] – он владел главным образом островами, но эти острова не были населены (χοι ητα) (De adm. imp., I, p. 138)[498]. Поселений на близких к Задару островах действительно могло не быть, поскольку владельцы земли на островах имели местом своего постоянного проживания сам Задар. Здесь складывался такой вариант развития городского строя, при котором значительная часть горожан оказалась связанной с пригородными землями, владела ими и обрабатывала их в качестве своего основного занятия. Наличие аграрной прослойки в составе горожан даже в пору расцвета городской экономики оставалось особенностью далматинских городов[499]. Именно самый ранний период городской истории может пролить свет на происхождение этой прослойки, которая сыграла весьма существенную роль в создании самого города.
Город рос вначале не только за счет естественного прироста и притока окрестных поселян, но и за счет прямого сселения крестьян из деревень. Город увеличивал таким образом число своих граждан, а крестьяне получали защиту и легкий доступ к городскому рынку. Один пример, правда, из более позднего времени: захватив в 1226 г. в борьбе с Трогиром село Острог, горожане Сплита поспешили разрушить село, разорить его кладбище, а часть жителей увести за свои степы[500]. Случай с Острогом носит, возможно, исключительный характер. В других случаях дело, вероятно, не доходило до насильственной ликвидации целых поселений, но множество крестьян переселялось под городские стены. Так, в одной из усобиц под Сплитом было сожжено более 500 деревянных, по-видимому, крестьянских домов[501]. Имел место своеобразный «синойкизм» в раннесредневековых условиях. Этот термин соответствует той аналогии, которую, видимо, можно усмотреть между раннесредневековым далматинским городом и античным полисом. Конечно, эта аналогия не может быть полной, но она связана с вопросом о роли пригородной земли, известной в античности под названием «полисная хора» и имевшей столь важное значение в поддержании полисных порядков. Близкая к городам земля в Далмации выступала в роли такой полисной хоры, и в столетия общей аграризации помогла прокормиться городскому населению. Таким образом, на этом этапе земледельческая округа, как и в полисе, являлась органической составной частью городского коллектива. Безусловно, острова являлись важнейшей опорой раннесредневекового Задара[502]. Эта констатация, сделанная Н. Клаич, может подкрепить ее тезис о полисных основах городского строя в Далмации.
Отчетливо различимы две формы взаимосвязей города и округи – сселение окрестных жителей в город и обратное движение горожан на пригородные земли в качестве их собственников и земледельцев. Существовал, видимо, и третий канал отношений, когда крестьянин, не переезжая ни внутрь города, ни под защиту его стен, но, продолжая жить у себя в селе, тем не менее имел статус горожанина, принимая участие во всех городских делах. Это подтверждается сообщением Фомы Архидиакона о том, что при разорении села Острог сплитчане, пересчитав свое войско, нашли в нем 3 тыс. человек[503]. Еще более выразительно известие того же Фомы о присяге новому подеста в мае 1239 г., когда список взрослых присягнувших мужчин-горожан составил 2 тыс.[504] Между тем население Сплита даже в более поздние времена не превышало 3 тыс. человек, что никак не согласуется с цифрой в 2 тыс. взрослых мужчин или, тем более, в 3 тыс. воинов. Ясно, что в число горожан были зачислены какие-то люди, которые могли быть только окрестными крестьянами. Следовательно, эта форма взаимодействия города с округой – городское гражданство окрестных крестьян – была свойственна Сплиту и в ранние столетия, а может быть, и не одному Сплиту. Наличие «полисной хоры» в ряде городских общин заставляет это предполагать.
Полисная хора в древности была не только материальным оплотом городского единства, но и важным средством поддержания особого социального климата в городе – равенства его свободных горожан. Раннесредневековая далматинская округа городов выполняла отчасти те же функции. Здесь существовал обычай (долго сохранившийся в пережитках) равного раздела между горожанами новоприобретенных земель. Л. Маргетич отметил, что в ряде общин еще в XIV в. сохранилась практика деления горожанами поровну пригородных земель – практика, безусловно, «очень старого порядка, применявшегося во время основания и расширения средиземноморских городов много раньше XIV в.»[505] Эти эгалитарные тенденции в жизни далматинского города также напоминают порядки античного полиса[506]. Роль пригородных земель на ранних этапах жизни города была велика не только потому, что никакой город нельзя себе представить без его округи, но и потому, что именно в это время проявилась такая важная черта городского строя, как уравнительная тенденция.
Хозяйство городов в эти столетия развивалось своеобразно. Импульс к оживлению экономики дали не ремесла, а промыслы. Три из них, по общему мнению, являются древнейшими. Это – выпарка соли из морской воды, рыболовство и мореходство. Добыча соли возможна лишь в жаркое лето и не везде, а лишь на мелководье (о-в Паг около Задара, Стоп у Дубровника). Но зато в этих удобных местах она велась издавна, по крайней мере с X в. Рыболовство в Далмации – занятие еще более распространенное, о рыбаках в составе задартинцев известно с 995 г. Наконец, мореходство оказалось спасительным средством существования для горожан с момента их бегства от славян. «Море им помогало жить», – кратко сказал об этом Константин Багрянородный (De adm. imp., I, р. 142). Наименее «городским» промыслом было, пожалуй, мореходство – им занимались все, лодки строились в любой прибрежной деревне. Это не мешало городам располагать и собственным флотом. Дубровник выставил свои суда во второй половине IX в. для войны с арабами. Но прямо или косвенно, однако, на развитие городского рынка все три промысла оказали большое влияние. Сходную роль играла еще одна отрасль хозяйства.
Жители раннего города бережно хранили античные навыки разведения лозы, оливы и других садовых культур. Правда, территория, где они могли бы использовать этот сельскохозяйственный опыт, поначалу (в VII–VIII вв.) сократилась, но, во-первых, не до самых городских стен, во-вторых, скоро наступило время мирного симбиоза со славянами. Города получили возможность стать центрами интенсивного земледелия еще и потому, что славянское население еще не знало местных культур – оно было преимущественно хлебопашеским или скотоводческим. Города в этих условиях становились пунктами обмена вина, масла и смокв (инжира) на хлеб и мясо.
Промыслы и интенсивное земледелие превращали города в рыночные центры. О том, что товарообмен возник рано и рано принял денежный характер, свидетельствует Константин Багрянородный: император Василий I приказал, чтобы всё, что города раньше платили стратигу, они платили бы отныне славянам и жили бы в мире с ними. Сплит должен был платить 200 номисм, Трогир – 100, Задар – 110, Дубровник – 72 (De adm. imp., I, p. 146; ВИИHJ, т. II, с. 36). Уплата этих, хотя и символических денежных сумм в качестве «подати мира» была возможна все-таки только при наличии действующего рынка.
Таким образом, даже при условии, что в раннем городе не получили достаточного развития ремесла, три отрасли его экономики способствовали обособлению города от окружающих поселений. Ремесленное же развитие города запаздывало, исключая строительное дело. В IX–X вв. городские скульпторы-камнерезы создали хорошо знакомый «дороманский» (или «старохорватский») стиль. В одном только Задаре найден ряд саркофагов, алтарных шатров и преград, каменных решеток на окнах. Почти все они украшены характерной местной «плетенкой», а в XI в. городские камнерезы создавали еще более сложные многофигурные композиции[507]. Наиболее ранние (ок. 1000 г.) реликварии из Задара, корона св. Влаха из Дубровника подтверждают успехи ювелирного дела[508]. С конца XI в. это ремесло переживало подъем, к 1176 г. относится создание в Задаре первой ремесленной корпорации золотых дел мастеров[509]. В целом, однако, в эту эпоху, да и позднее в большинстве городов, кроме Дубровника, не ремесло определяло городскую экономику[510]. Социальная характеристика раннесредневекового города сложна. Источники свидетельствуют лишь о наличии в городе его «лучших людей», «знатных» (nobiles). С XII в. в Задаре складывается и наследственная знать (proceres) – Петричи, Злорадичи, Кучила[511]. Имелись в составе городского населения и рабы, упомянутые в завещании приора Андрея и в Супетарском картулярии конца XI в., они были заняты в основном в сельскохозяйственном производстве[512].
В основной массе горожан как в X–XI вв., так и в XII – первой половине XIII в. не прослеживаются иные градации, кроме владельческих и профессиональных. В социальном смысле средний слой горожан (будущие «пополаны») был сравнительно однородным, и эта однородность сыграла значительную роль в развитии городских институтов. Именно это обстоятельство обеспечило относительно равномерное созревание, а затем и фиксацию городского права, обусловило потребность в регулярном делопроизводстве, а затем и функционирование устойчивых городских учреждений. Этому не противоречит тот факт, что городские учреждения в своем окончательном виде после 1250 г. получили не пополанский, а аристократический характер. Особенность далматинских коммун в том и заключалась, что городская знать, монополизировавшая коммунальную администрацию, являлась силой, не созданной (даже частично) за счет внешних, иногородних элементов, а выросшей внутри города и поэтому органически связанной со всем городским строем.
Необходимо в связи с политическим развитием города вкратце остановиться на развитии городского нотариата и права. В Сплите он прошел в своем развитии три фазы[513]. Первую фазу, начиная с 30-х годов XII в., можно назвать временем «примитивных писцов», когда документы создавали просто грамотные люди, в большинстве – священники. Института городских потариев еще не было. С оформлением городского строя в соседних итальянских городах институт городских потариев (notarii communis) возник и в Далмации (в Сплите – с 1176 г.) – вторая фаза. Нотариями были еще преимущественно клирики. Число их было невелико: образованных людей не хватало. Наконец, в начале XIII в. наступила третья фаза истории нотариата в Сплите, когда потарии, включенные в систему учреждений Священной Римской империи, получили обозначение «imperiali ancloritate». Нотариями теперь становились также и миряне, число их возросло, они не только выполняли задания коммунальных властей, по и составляли частные акты. Объем их деятельности увеличился, и контроль за соблюдением законности при составлении ими документов возлагался отныне еще на одно должностное лицо, на «экзаменатора» (в Сплите известен с 1247 г.).
Развитию нотариата в Задаре, по мнению Н. Клаич, свойственны те же закономерности[514]. Влияние итальянского нотариата в Задаре было еще сильнее, чем в Сплите, влияния же византийских порядков совершенно не ощущалось[515]. Судя по новейшим исследованиям[516], в каждом городе к 1250 г. было несколько потариев, расхаживавших по городу, и там, где встречали их клиенты, они в ответ на их просьбы составляли краткие наброски (schedulae), чтобы у себя дома нотарий мог превратить их в развернутые документы (inslrumenta), выдаваемые на руки просителю, а в особой книге оставить краткую запись о совершенной сделке (imbreviatura)[517]. Впрочем, составление этих книг («нотариальных тетрадей») относится лишь к 60–70-м годам XIII в.
Для правовой жизни городов Далмации X–XII вв. характерно отсутствие писаного права. Господствовал обычай (usus, consuetudo). Нередко расследование сводилось к «изучению обычая», имевшего отношение к данному правовому казусу. Еще в середине XIII в. далеко не все городские судьи знали грамоту – судья в Задаре в 1239 г. не мог подписать решение суда, так как «не умел писать» (CD, IV, s. 83). Нормы судопроизводства передавались изустно, преимущественно в патрицианских семьях, и усваивались практически при судоговорении. Поэтому при рассмотрении сложных судебных дел присутствовало много нобилей.
Отсюда проистекали два важных последствия. Во-первых, само судоговорение в этих условиях содержало элементы правотворчества, поскольку трактовка обычая в каждом конкретном случае зависела от компетентности судебной коллегии. Так как от XII в. сохранилось очень немного законодательных актов из городов, можно предположить, что до середины XIII в. преобладало правотворчество «традиционного» типа. Неупорядоченность была характерна для правоотношений в далматинских городах конца XII – начала XIII в.[518] Частое переизбрание состава судебных органов при отсутствии кодифицированного права нередко нарушало преемственность в рассмотрении судебных дел. Новый состав судебной коллегии заново рассматривал незавершенные прежними судьями процессы. Закономерной в таких условиях была и апелляция одной из сторон на решение предшествующего состава курии[519]. Для обеспечения преемственности судопроизводства с конца XII в. в городах был введен институт судебного пристава, заимствованный из хорватского права. Пристав прикреплялся теперь к каждому судебному делу и следил за его ходом; привлекался он и при повторном рассмотрении дела[520].
Во-вторых, при функционировании обычного права в городах оно было неотделимо от его коллективного носителя – патрициата. Судьи, как и судебные коллегии в целом, должны были иметь не столько высокую профессиональную подготовку, сколько авторитет. Именно это, а не закон, гарантировало нерушимость принятого судебного постановления. В далматинских городах судебная прерогатива принадлежала всему патрициату, хотя судейские должности занимало очень небольшое число людей[521], и нобили не всегда были склонны выполнять постановления, относящиеся ко всей городской общине. В начале XIII в. в Сплите судебным решением курии подчинялись только городские низы. Произвол патрициата во время судебных заседаний принимал иногда форму физической расправы над неугодными людьми[522].
С середины XIII в. в городах началась кодификация обычного права – создание городских конституций, статутов[523]. Она была обусловлена рядом факторов: несоответствием норм обычного права усложнившимся социально-экономическим условиям; дефицитом правозащиты; закреплением монополии на власть у патрицианского сословия; введением в городах режима подестата – правления иностранца, облеченного судебно-исполнительной властью. Подеста мог управлять городом, только опираясь на писаную конституцию.
Акт кодификации права не сводился к механическому объединению старых «обычаев» с новыми законами уже потому, что эти обычаи необходимо было первоначально вычленить в качестве абстрактных правовых норм из практики городских судебных коллегий. Сплитская кодификация 1240-х годов, связанная с именем Гаргана де Аршиндис, подеста из Анконы, практически сопровождалась обширной судебной реформой, изменившей весь городской правопорядок. Судебная система Сплита была создана Гарганом заново. Фома Архидиакон отмечал, что подеста не раз указывал на необходимость соблюдения законов при судопроизводстве; со времен Гаргана судьи всегда имели под рукой капитулярий и не приступали к рассмотрению дел без этой книги[524].
С середины XIII в. правозащита в городах Далмации стала более эффективной, а судебная система удовлетворяла потребности различных городских слоев. Кодификация права была, таким образом, выражением глубоких социально-политических процессов, в ходе которых общественная жизнь города окончательно обрела зрелые коммунальные формы. К 1250 г. ранний период развития далматинских коммун завершился.
При характеристике политико-административного строя раннесредневекового города он обычно обозначается в качестве «докоммунального». Это определение вряд ли правомерно, так как оно лишает самостоятельной исторической значимости долгий период городской истории (ок. VIII–XI вв.), представляя его в качестве затянувшейся прелюдии к коммунальной эпохе. В историографии появилась тенденция хронологически сократить этот «неясный» период городской истории; либо необоснованно настаивают на длительном сохранении в Далмации позднеримского муниципального строя[525], либо чрезмерно рано (X–XI вв.) датируют начало коммунальной эпохи[526].
Муниципальный строй сохранялся до тех пор, пока в городах существовало сословие куриалов – социальная основа муниципальной структуры городского самоуправления. Это сословие повсеместно и окончательно сошло со сцены в VI в. В основе же ранних датировок коммунального строя в Далмации лежит неверная дефиниция самого термина «коммуна». Ее определение в качестве «объединения равноправных граждан» (Й. Лучич) не соответствует марксистскому пониманию коммуны, одной из черт которой является вооруженная и самоуправляющаяся ассоциация[527]. Коммуна возникает тогда, когда неравноправие городского населения находит воплощение в конкретных организационных формах. Город X–XI вв. еще не имел светской системы самоуправления, полностью отделенной от церковной; еще не оформилась структура представительных административных коллегий, а главное, основам его политической жизни была чужда сословность. Политическая автономия городов Далмации в X–XI вв. была налицо, но коммунального строя они не имели.
В силу сказанного институты самоуправления далматинских городов X–XI вв. нельзя расценивать лишь как остатки муниципальной или как зачатки коммунальной организации. Мысль о так называемом «редуцированном» муниципальном строе[528] нуждается в уточнении. Речь должна, видимо, идти не о «редукции» муниципия после VI в., а об его разложении с сохранением лишь отдельных элементов, оказавшихся жизнеспособными в условиях новой городской действительности[529]. Таким элементом оказался прежде всего институт градоначальников-дуумвиров (duumviri). Остальные институты позднеримского муниципия – сенат и «городской защитник» (defensor civilalis) – отмерли вместе с «ordo decurionum» (сословием куриалов).
Отмиранию муниципальных коллегий (сената) и сохранению в городах системы duumviri, видимо, в немалой степени способствовала и политика византийских императоров С ходом времени имперские власти все более опирались в городах не на традиционные коллегии, а на собственных ставленников – магистратов [530]. Периферийное положение Далмации и затрудненность сообщения с Константинополем привели к тому, что здесь, как правило, не было специального имперского наместника. Его функции исполнял старший приор (градоначальник) г. Задара, носивший ранее титул архонта провинции Далмация, в IX–X вв. – стратига фемы, а с середины XI в. – катепана[531]. До середины XI в. было правилом объединение функций наместника Далмации и задарского приора в одних руках. Исследования Я. Ферлуги показали, что должность приора была первичной по отношению к должности стратига и более почетной, ибо стратиг Далмации не имел ни значительных средств, ни войска, ни собственного административного аппарата[532]. Видимо, чаще император утверждал в качестве стратига того, кто исполнял приорскую должность в Задаре.
Мысль о прямой связи института городских приоров X–XI вв. в Задаре, Сплите, Трогире, Дубровнике с муниципальной системой duumviri принята большинством исследователей[533]. Во главе системы самоуправления раннесредневекового города по-прежнему стояли два человека – «старший» (maior) и «младший» (iunior, minor), только теперь они избирались не сенатом, а скорее всего на общей городской сходке. Термин «приор» встречается уже в позднеантичных документах при обозначении лиц, возглавлявших scholae – профессиональные объединения населения римских городов[534]. Вспомним также монастырских приоров, пополанских приоров XIII в. в В талии, наконец, приоров, возглавлявших отдельные «братства» (fraternitates) в далматинских городах XIV–XV вв.[535] Во всех этих случаях под «приором» понимали лидера неформального сообщества, которое в той или иной степени противостояло общностям иного типа: муниципальной курии, мирянам, коммуне. Нейтрализм этого термина (приор – «первый»), видимо, способствовал его постоянному воспроизводству в тех общностях, которые избегали превращения подобной терминологии в титулатуру.
