Текст книги "Если ты вернёшься... (СИ)"

Автор книги: Тиана Хан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

Сведения о заинтересованности в это время славян, в особенности – их высшего социального слоя, в захвате добычи вполне определенны. Время с начала VI до конца VII в. составляет заключительный этап развития строя военной демократии у славян рассматриваемого региона. С первого года правления Юстиниана I (527) набеги славян (склавинов и антов) на земли империи стали систематическими (Прок., с. 151). Они забирали добычу (одежду, ткани, драгоценности, посуду, орудия труда, продовольствие и т. п.), угоняли скот, а с середины VI в. также множество пленных сельских жителей и горожан, как и византийских воинов. Иногда, впрочем, они брали в плен только юношей, молодых мужчин (Прок., с. 128). Юстиниан I даже опасался, что вскоре некого будет набирать в войско (Прок., с. 157). Пленных брали преимущественно ради выкупа, и сумма его могла быть высокой: за ромея-военачальника в 30-х годах VI в. протоболгарам было уплачено 10 тыс. золотых (ИМ, с. 215). Поэтому по совету пленного ромея его господин-ант отправился к склавинам, чтобы купить у них ромея – мнимого полководца (о чем склавины якобы не догадывались), чтобы затем получить за него выкуп от императора (Прок., с. 125). Именно поэтому славяне немедленно отправлялись в набег за добычей, если Истр не охраняли войска империи (ФС, с. 321).

Пленник-раб пользовался свободой общения с местными поселенцами, был в курсе событий, сражался вместе с господином и пользовался его благоволением. Славянин-соотечественник не мог стать рабом, но, воюя друг с другом, склавины и анты взаимно обращали пленных в своих рабов (Прок., с. 125), т. е. препятствием к обращению в рабство служили не этнические признаки, а принадлежность к разным политическим объединениям.

Согласно Маврикию (с. 281), рабам-пленникам славяне определяли срок пребывания в рабстве, по истечении которого пленный мог вернуться домой, уплатив выкуп, или остаться среди славян на положении полноправного члена их общества. Иначе говоря, рабство носило патриархальный характер: рабы не играли серьезной роли в производстве, и славянское общество было заинтересовано в притоке ромейских жителей с их производственными навыками и опытом. Поэтому византийским полководцам предписывалось в летнее время, разграбив после разведки открытые места в земле славян, оставаться там длительное время, чтобы пленные ромеи могли, бежав от славян, спасаться в воинском лагере византийцев (Мавр., с. 286)^[100].

Но, конечно же, не добыча обеспечивала основные материальные условия жизни славян левобережья Дуная – она служила средством обогащения прежде всего племенной аристократии, ускоряла социальное расслоение. В основе экономической жизни уже в эту эпоху лежали регулярное земледельческое хозяйство и пастбищное скотоводство. Правда, по словам Маврикия (с. 284), в зимнее время славяне испытывали недостаток продовольствия и не были способны сопротивляться хорошо вооруженному врагу. Однако подобного рода ситуация в деревне зимой – не редкость в империи, да и не только в пей, и не только в средние века.

Социальную структуру славянского общества в эту эпоху можно реконструировать, разумеется, лишь гипотетически. Согласно описанию Прокопия (с. 125–126), склавины и анты «живут в демократии», не управляются одним человеком и важные вопросы решают «сообща» (ες χοινον ομοιως). Примером этих сохраняющихся издревле (ανωζεν) порядков является рассказ о пленении Лже-Хильвудия. Несмотря на то, что мнимый военачальник был собственностью лишь одного склавина, взявшего его в плен, а затем – одного анта, купившего его у склавинов на свои средства, анты решили, поверив слухам о высоком ранге пленника, что это дело общее, и «собрались почти все» для совещания.

Следовательно, право собственности могло нарушаться, но только в силу чрезвычайных обстоятельств и лишь по решению общего собрания мужчин данного объединения. Речь шла не только о возможном получении в качестве выкупа больших благ (αγαζα) для всех них (σφισν), но и о том, что в то время (в 545 г.) антам как союзникам империи было предложено Юстинианом занять на левом берегу Дуная запустевший город-крепость Туррис вместе с окружающими землями, чтобы нести пограничную службу, получая от императора деньги. Анты были готовы согласиться, если император вновь назначит Хильвудия военачальником империи и он будет «сооснователем» (ξυνοιχισ ην) крепости Туррис (т. е., видимо, начальником византийской части гарнизона) (Прок., с. 127). Дело в том, что истинный Хильвудий, погибший в походе против Славин около 12–15 лет назад, прославился своим воинским искусством, воевал же он не против антов, а против склавинов, внушив им ужас (Прок., с. 124). Речь шла, таким образом, о судьбах всего общества, с пленением Хильвудия было связано слишком много надежд, и анты ради этого отправили посольство в Константинополь. Такого рода общие собрания воинов славянского объединения были, видимо, уже явлением нечастым.

Большую часть общества составляли свободные общинники, ведущие индивидуально (вместе со своею семьей) крестьянское хозяйство и служившие в военное время в ополчении. Возможно, участие в набегах было добровольным, так как рядовые воины были сами заинтересованы в захвате добычи (в какой-то части ее брали сообща, а затем делили, но, как видно из эпизода с Лже-Хильвудием, иногда захватывали также индивидуально). Ценные вещи, деньги, пленники, несомненно, повышали социальное положение их обладателя. Полученные от империи в качестве выкупов, даней и платы за службу, а также захваченные в набегах ценности служили платежным средством в торговых операциях не только внутри объединения, но и между союзами склавинов и антов, т. е., помимо важной престижной функции, движимое богатство вело к углублению имущественной дифференциации.

Деньги и ценности обращались на покупку рабов, дорогого оружия, предметов роскоши, на богатые жертвоприношения, о которых сообщает Прокопий (с. 126) (их пышность поднимала престиж приносившего жертву), на обеспечение прислуги и лично преданных хозяину вооруженных людей, конституировавшихся в дружины. Данных о концентрации в руках знатных лиц земельной собственности уже в это время не имеется.

Нет оснований думать, что «отбывшие срок» рабства пленники составляли особый слой, менее равноправный, чем прочие свободные общинники. В этом отношении дело, видимо, не изменилось и в эпоху Маврикия, который предупреждал византийских полководцев, что во время похода в земли славян они должны опасаться встречаемых там ромеев по происхождению – они способны повредить своими советами в пользу «варваров», так как «есть ромеи, которые, с ходом времени переменившись, забыли о своих и предпочитают отдавать благосклонность врагам» (с. 285–286). Все это возможно в обществе, где социальные противоречия еще слабо выражены.

Соответственно нечеткости социальной стратиграфии было нечетким и обозначение в византийских источниках поднимающейся у славян племенной аристократии, хотя на ее существование имеются вполне ясные указания, особенно с конца VI – начала VII в. В V – первой половине VI в. общественная роль вождя племени или союза племен зиждилась, по-видимому, преимущественно на его авторитете как военного руководителя и добровольно признаваемого высшего арбитра в случае конфликтов. Псевдо-Кесарий говорит, что славяне не почитают и даже убивают своих вождей (αρχοντας) и старейшин (γεροντας) или на пиру, или в пути, что они самовольны и не имеют начальника (BИИHJ, I, с. 5). Видимо, должность вождя была еще выборной, считалась, может быть, временной, и недовольство его действиями или желание поставить нового вождя могли приводить к расправе соплеменников над прежним вождем.

Прокопий (с. 126) также пишет, что славяне не управляются одним человеком. Более определенны сведения Маврикия и Феофилакта Симокатты, упоминающих славянских «архонтов», «этнархов» «филархов», «игемонов», «таксиархов», «рексов» («ригов») (Мен., с. 232; Мавр., с. 281, 285; ФС., с. 316, 318, 326 и др.). Показательно, что таких терминов применительно к славянам у Прокопия еще нет.

Маврикий (с. 278–285) говорит, что у славян много «рексов», жестоко враждующих между собой; поэтому славяне не следуют порядку и приказу (их общество αναρχα и αταχτα) и не любят подчиняться кому-либо, особенно в своей стране. Различия в содержании упомянутых терминов почти не поддается более точной конкретизации. Славянский вождь Пирагаст именуется и таксиархом и филархом, т. е. предводителем отряда и вождем племени (ФБ, с. 336). Глава аваров обозначается и хаганом, и игемоном, и игуменом, и монархом, и деспотом (Мен., с. 225, 233, 245; ФС., с. 294, 296, 320). Но термин «игумен» означал также хозяина дома (Мавр., с. 281), а термин «деспот» – хозяина вьючного животного (ФС, с. 307). Несколько более определенны сведения о титуле «реке», указывающем на предводителя более высокого ранга, может быть, главу военно-территориального союза^[101].

Феофилакт Симокатта (с. 326), рассказывая о Мусокии (594), славянском вожде (решившем помочь потерпевшему от византийцев поражение другому вождю Ардагасту), замечает, что он был «так называемым рексом на языке варваров». Иоанн Малала (с. 215), сообщая о вторжении в 539 г. гуннов, пишет, что во главе их стояли два рекса, которых он называет также «стратигами». Подчеркнута, таким образом, военная функция рекса. Военным вождем, возглавлявшим (временно или постоянно) объединение нескольких племен, был, по всей вероятности, и Мусокий. Он счел себя обязанным тотчас помочь Ардагасту, едва узнав о его бедствиях (ФС, с. 326). Впрочем, не лишено значения и то, что Ардагаст совершал набеги на империю и самостоятельно, выступая в роли военного предводителя (ФС, 297). Имелась у него и подвластная ему земля (χωρα), которую разорили ромеи, отправившиеся затем против Мусокия (ФС, с. 325, 326).

На союз нескольких антских вождей (архонтов) указывает Менандр (с. 235): после ряда набегов аваров, разоривших их «землю и страну», они решили (видимо, сообща) отправить посольство к хагану для переговоров о мире и выкупе «некоторых военнопленных из своего племени (φυλου)». Конечно, все анты не составляли единого племени во главе с несколькими равноправными архонтами. О том, что среди архонтов существовала иерархия, свидетельствует дальнейший текст: послом анты избрали некоего надменного «Мезамира, сына Идаризия, брата Келагаста». Мезамир, по мнению советника хагана, был влиятельным среди антов человеком. Возможно, вождем антского объединения и был Идаризий (или второй его сын Келагаст). Высокий ранг Мезамира зафиксирован тем, что византийцы знают по именам членов этой знатной семьи и их родственные связи. Вероятно, во второй половине VI в. власть вождя не только племени, но и объединения племен превращалась в наследственную.

Отнюдь не случайно Маврикий (с. 285) предписывает проводить в отношении славян принцип внешней политики древнего Рима («разделяй и властвуй»), осуществлявшийся и Юстинианом I: необходимо подкупать дарами одних, особенно – соседящих с империей, и карать в безжалостных экспедициях других, ссорить вождей и всячески мешать им, чтобы «враг не создал объединения или монархии». Следовательно, тенденция к такому объединению имелась, и Маврикия, опиравшегося на личный опыт борьбы со славянами^[102], она весьма беспокоила.

Славянский вождь уже был окружен племенной знатью. Когда хаган аваров в 60-х годах VI в. потребовал от Даврентия (Добрента —?), вождя склавинов, признать его власть и стать данниками, Добрент отвечал послам, находясь в окружении всех подчиненных ему «управителей» (οσοι εν τελει – в Византии этот термин означал высшую служилую знать) и бывших с ним «игемонов» (Мен., с. 232).

Можно, видимо, заключить, во-первых, что Добрент – глава объединения племен, каждое из которых имело своего архонта; во-вторых, что при Добренте уже создавались органы управления; в-третьих, что эти управители собирали, видимо, со всего населения союза или только с подвластных господствующему племени других племен регулярные взносы на нужды вождя, жречества, на организацию обороны, на выкуп пленных и т. д. Какую-то часть этих взносов хаган и потребовал в свою пользу, как он взимал их сам с подвластных ему славян в Паннонии.

«Монархией», однако, власть Добрента, с точки зрения византийцев, назвать еще было нельзя; «монархия», подчеркивает Менандр, была лишь у лангобардов, у тюрок и у аваров (Мен., с. 233, 234). Характерно, что император Юстин II (565–578) считал единственной гарантией сохранения мира хаганом получение в качестве заложников его сыновей, а полководец Юстина Тиверий считал достаточным взять в заложники детей подчиненных хагану архонтов, полагая требование Юстина неприемлемым для хагана (Мен., с. 248, 249). Столкнулись две оценки структуры власти в Аварском хаганате. Характерно, что подобного рода предложения византийцы будут делать славянским вождям едва в IX в. В основе единоличной власти хагана лежали, правда, иные социальные факторы, иная экономическая и общественная система, которая только на том основании, что его власть была «монархической», не может быть расценена как находящаяся на более высокой, чем у славян, ступени социальной зрелости. Ни Добрент, ни другие славянские вожди, вероятно, еще не имели в VI – начале VII в. постоянной резиденции. Нет свидетельств и о существовании в левобережье Дуная крупных укрепленных центров. Феофилакт Симокатта (с. 326), сообщая о стане Мусокия, погрузившемся в сон после тризны по умершему брату вождя, употребляет термин εναυλ ιζεσξαι, т. е. «стоять лагерем», «расположиться станом». Тот же термин приводит этот автор (с. 327), говоря о приказе Маврикия войску остаться на зиму в земле славян, где ромеи обычно разбивали лагерь по правилам военного искусства. Возможно, Мусокий обходил со своим «двором» подвластную ему землю, требуя всюду от подданных необходимого содержания.

Какова же была в целом политическая организация славянских племен в левобережье Дуная? Выше уже упоминалось, что в историографии делят славян V – начала VII в. на западных (в том числе – «паннонских»), «дакийских» и восточноевропейских, из которых последние были слабее связаны с империей и лишь частично приняли участие в колонизации Балканского полуострова^[103]. П. Петров полагает, что «дакийские» славяне и до переселения на юг от Дуная оставались независимыми, «паннонские» же входили сначала в гуннский союз, затем – в Аварский хаганат^[104].

Рассматривая вопрос в аспекте отношений славян с Восточноримской империей и даже признав верным предложенное разделение, нельзя все-таки иметь при этом в виду всех славян в рамках этих трех групп. Во-первых, несомненно, что в прямой постоянный контакт с империей близ северо-западного черноморского побережья входили отнюдь не все анты, а только та их часть, которая населяла юго-западный пограничный ареал занятой ими территории. Во-вторых, понятие «дакийские», образованное от наименования бывшей римской провинции Дакии (задунайской), слишком широко: в тесных отношениях с империей находились не все склавины этого региона, а лишь занимавшие пространство, ограниченное с востока Прутом и Серетом, с севера – Карпатами и с юга – Дунаем. В-третьих, наконец, далеко не все славяне бывшей провинции Паннония также участвовали в натиске на империю, под суверенитетом ли аваров или самостоятельно.

Под «Склавинией», против которой на рубеже VI–VII вв. империя предприняла массированный натиск (ФС, с. 353), имеется в виду не вся Дакия, а именно левобережье Истра (Дуная в нижнем течении, начиная от Железных Ворот). И термин этот употреблен здесь в значении чисто территориальном – как область склавинов – врагов империи.

По нашему мнению, было бы опрометчиво на основании показаний Прокопия (с. 125, 126) о войнах склавинов и антов заключать, что в столкновениях участвовали огромные объединения и что вражда охватывала также их массы, отдаленные от Подунавья. В Поднестровье археология констатирует смешение переселенческих потоков антов и склавинов; анты (скорее всего, в конце V – первой четверти VI в.) продвинулись от Днестра на запад и юго-запад. Именно в связи с этим и произошел их конфликт со скла-винами, ранее антов освоившими эти территории и пытавшимися не пропустить антов к границам империи. Возможно, с 518, а несомненно, с 527 г. анты одновременно со склавинами обрушились на империю. Дальнейшее давление антов вызвало их войну со склавинами в конце 30-х годов, которую анты проиграли. Но и в 540 г. они еще совершили отдельное (без одновременного выступления склавинов) нападение на империю (Прок., с. 124).

В предгорьях Восточных Карпат в конце V – начале VI в. анты и приобрели опыт сражений, но не в наступательных войнах, а в оборонительных, когда они сами укрывались в предгорьях, отбиваясь от врагов, идущих с востока, по древнему пути миграции кочевников между Черным морем и Карпатами. Этими пародами могли быть и гунны (если анты уже жили отчасти в Прикарпатье в IV–V вв.), и протоболгары (кутригуры и утигуры), и авары. Во всяком случае, по свидетельству Менандра (с. 235), видный котрагир (кутригур) из подвластных хагану кутригуров «пылал ненавистью к антам».

Возможно, и столкновения между склавинами и антами происходили не без участия дипломатии империи; во всяком случае, империя использовала эту вражду, сделав ставку на превращение антов в союзников, ибо анты занимали стратегически выгодную позицию: они могли не пропускать в Подунавье новых врагов империи и находиться в постоянном контакте с нею. Союзный договор с антами, видимо, был заключен между 540 (последний набег антов) и 545 г., когда анты отправили посольство в Константинополь, везшее Лже-Хильвудия. Как раз перед этим они получили предложение занять Туррис с округой, что также могло повести к новым осложнениям в их отношениях со склавинами. Какие услуги оказали анты империи как ее союзники, неизвестно. Судя по тому, что склавины нападали на Византию в 40–50-х годах, анты не вели с ними войны в это время. Предлагая антам Туррис, император обязывал их охранять дунайскую границу прежде всего против «гуннов» (протоболгар).

Во всяком случае, во второй половине 50-х годов VI в. анты потерпели какое-то сильное поражение, скорее всего, от протоболгар: «…архонты антов, – сообщает Менандр (с. 235), – находились в тяжелом положении и ослабели вопреки своим надеждам»; авары после этого стали мучить их нападениями, так что анты отправили к ним посла с предложением выкупить некоторых (конечно, наиболее знатных) пленных антов. Нападения аваров на антов следует относить к концу 50-х – началу 60-х годов, когда авары еще находились по соседству с антами, в Скифии, и их ухода отсюда Юстиниан I всячески добивался (Мен., с. 235, 244, 247). Войны антов с протоболгарами и аварами, вероятно, и были их важной услугой империи, Повторяем: дружественный империи союз антских племен (каждое из них имело своего вождя-архонта), возглавляемый, по-видимому, Идаризием или Келагастом, был лишь одним из восточнославянских объединений, территориально ближе всех прочих расположенным к границам империи.

Продолжали анты оставаться союзниками империи, возможно, вплоть до начала VII в. В последнее пятнадцатилетие VI в. хаган аваров стал все чаще вторгаться в прибрежные области Мисии и Фракии, стремясь овладеть расположенными здесь городами (ФС, с. 300, 319, 335, 345, 352, 353). В 585 г. хаган понес тяжелое поражение и едва не был взят в плен близ г. Томи (ФС, 300). Вероятно, в борьбе с аварами на этом театре военных действий на стороне Византии участвовали и анты: их силы могли прибывать, и переправляясь через Дунай близ устья, и по морю – из устий Днестра и Дуная. Может быть, анты помогали империи и во время похода ее полководца Петра в 602 г. за Дунай, против аваров и склавинов. Только при такой трактовке представляется понятной мельком оброненная фраза Симокатты, что военачальник хагана Апсих, стоявший у Железных Ворот, был послан хаганом, «чтобы уничтожить народ (εξνος) аитов, который был союзником ромеев» (ФС, с. 354). Каким был путь Апсиха, которому предстояло преодолеть около 500 км, чем кончился поход, неизвестно. В литературе, однако, утвердилось мнение, что, поскольку с тех пор анты не упоминаются в источниках, они, видимо, потерпели поражение (намек на это содержится в слове «уничтожить»). Мы думаем, что поражение мог понести только тот дружественный империи союз антских племен и они должны были отойти от прибрежных районов Поднестровья и Подунавья или ж;е отказаться от союзных отношений с империей. Известий о какой-либо зависимости антов от протоболгар или аваров не имеется. Земли Византии, однако, остались доступными антам и впоследствии, когда славяне начали селиться в ее пределах, археологи фиксируют наличие антских вещей на пространстве от Добруджи до Адриатики^[105].

Независимыми от хагана оставались и «дакийские» славяне, хотя авары посягали на их свободу. В 577/578 г. в качестве союзников империи против склавинов авары были сначала переправлены имперским флотом через Дунай выше Белграда или близ него, затем они прошли до низовий реки по ее правому берегу, а затем были снова переправлены на левый берег и напали на склавинов (Мен., с. 231).

Причиной двойной переправы было, видимо, стремление обеспечить неожиданность нападения аварской конницы, чтобы она прошла огнем и мечом земли склавинов, двигаясь к западу по левому берегу. Апсих в 602 г. прошел по левобережью до земель антов; византийцы, воевавшие с аварами в это время, разумеется, не переправляли их, да и шли авары против их союзников. На этот раз авары преодолели подступившие к Дунаю у Железных Ворот Карпаты, которые затрудняли аварам доступ в нижнедунайскую равнину и служили в какой-то мере защитой склавинов от аваров. Многократно вторгаясь в пределы империи в 60-х и 90-х годах VI в. и в начале VII в., авары все-таки предпочитали переправляться через Дунай выше Железных Ворот, даже когда направлялись к черноморскому побережью Мисии.

В середине 80-х годов VI в. хаган пытался выступать как «законный» повелитель и «дакийских» славян. Когда византийские войска отправлялись в походы против них, хаган требовал объяснений и обвинял императора в нарушении мира (ФС, с. 321, 322, 343). К концу VI в. византийцы почти смирились с тем, что войска аваров и подвластных им протоболгар свободно располагались в обеих Мисиях (Верхней и Нижней) и за столкновения с ними приходилось извиняться как за нарушение мирного договора (ФС, с. 322). По договору 600 г. империя добилась, однако, признания Дуная границей между нею и Аварским хаганатом, оговорив свое право предпринимать походы против склавинов (ФС, с. 348). Но и после этого хаган притязал на господство над склавинами: он называл их своими «подданный» (υρηχοους), постоянно наблюдал за действиями византийцев на границе и требовал себе часть добычи, когда ромеи возвращались из удачных походов на левый берег (ФС, с. 330).

Далее беспочвенных амбиций дело, однако, не пошло. Правда, в 584 г. хаган, формально сохраняя мир, «наслал народ склавинов» на империю, и среди вторгшихся в то время славян находился отряд Ардагаста, вождя одного из объединений дакийских славян (ФС, с. 297). Но и этот факт нельзя признать аргументом в пользу сюзеренитета хагана над этими славянами, возможно, лишь одновременно с подчиненными хагану славянами (склавинами) Паннонии Ардагаст предпринял очередной самостоятельный набег.

Давление империи и аваров на этот славянский ареал, однако, возросло в конце VI – начале VII в. В 594–602 гг. византийцы совершили несколько успешных экспедиций против славян бывшей Дакии, дважды, в 577/8 и 602 гг., их земли были опустошены аварами. Войска империи разорили «страну» Ардагаста, затем землю Мусокия (который был взят в плен) и, наконец, подвластный Пирагасту район, убив в сражении самого вождя (ФС, с. 336). Даже после этого византийцы считали крайне опасным стоять лагерем зимой в земле «дакийских» славян, опасаясь превосходства их сил (ФС, с. 354). Ясно, что и подвергшиеся разгрому славянские объединения сохранились. Их новые вожди являлись, вероятно, ближайшими родичами упомянутых, да и походы византийцев и аваров не простирались на всю занятую здесь славянами территорию. Вероятно, существовали здесь и другие славянские союзы, среди которых находился и известный позднее союз «Семь родов» (или «Семь племен»). В каких отношениях друг с другом находились эти союзы, мы не знаем. Видимо, они объединяли свои силы под командованием одного вождя во время крупных экспедиций в империю. Какие-то отношения взаимопомощи связывали Ардагаста и Мусокия, который, по-видимому, главенствовал в объединении. В 595 г. в походе против Пирагаста, стан которого находился между реками Яломица и Бузеу, т. е. близ Серета, византийское войско переправилось через Истр между Иове и Доростолом. Здесь оно и было встречено Пирагастом. Силы славянского вождя были, видимо, значительными: тысячный отряд ромеев был уничтожен раньше, чем переправились другие отряды (ФС, с. 354). Следовательно, если не сама страна Пирагаста простиралась от Серета до Иове (или Доростола), то по крайней мере это пространство занимали племена, союзные Пирагасту в войне против ромеев.

Славяне Паннонии до 60-х годов VI в., т. е. до прихода туда аваров, также совершали набеги на земли империи; уже в первые годы правления Юстиниана I славяне опустошали среди прочих провинций также Иллирик (Прок., с. 151). Это были, скорее всего, ближайшие к Иллирику «паннонские» славяне. Особенно частыми нашествия славян в этот регион стали в середине VI в. Юридически «паннонские» земли считались уступленными империей аварам за пограничную службу, и авары рассматривали себя как законных собственников занятой территории вместе с ее населением, тогда по преимуществу – славянским.

Конечно, авары утвердили здесь свое господство силой. Какая-то часть славян, в особенности в центре аварской территории (междуречье Кереша и Муреша), была, видимо, превращена в невольников. Но на периферии хаганата славянские этносоциальные организмы (племена и их объединения) сохранились, возглавляемые угодными хагану вождями^[106]. Господство свое авары поддерживали страхом и жестокостью. Когда славянские плотники в 593 г. строили ладьи для переправы аварских войск через Саву, они делали это «из страха перед таксиархами» (ФС, с. 318), т. е. аварскими военачальниками, руководившими переправой. О неполноправии славян говорит и тот факт, что хаган стремился выручать из плена прежде всего аваров (ФС, с. 352).

Называя причины, которые будто бы побуждали хагана овладеть Сирмием, он говорил, что через этот город от него уходят подданные (Мен., с. 256) (в первую очередь, конечно, славяне). Славянами хаган усиливал свое войско; он повелевал им совершать нападения на империю и самостоятельно (ФС, с. 297). Рассказ Симокатты (с. 352) о сражениях с аварскими силами у Тисы в 600 г. позволяет составить представление о соотношении между основными этническими контингентами подвластного хагану населения: в результате побед ромеев «было убито много славян», а пленено 3000 аваров, 6200 представителей других этносов (протоболгар, гепидов, гуннов?) и 8000 славян, т. е. из всех пленных авары составляли 17,5 %, славяне – 46,5 %, прочие – около 36 %. Большинство принадлежало славянам.

Па рубеже VI–VII вв. власть хагана над славянами Паннонии и над частью славян северо-запада полуострова, колонизовавшегося ими после совместных с аварами набегов, была по-видимому, крепка; хаган начал подготовку к штурму Константинополя. Однако с ходом расселения на Балканах часть славян, вышедших не только из «Дакии», по и из Паннонии, уже была неподвластной хагану. Между 615 и 620 г. славяне близ Фессалоники вели переговоры с хаганом уже как равноправная сторона (L., I, р. 185. 12–17). После же разгрома аваров под Константинополем в 626 г. их власть над балканскими славянами была вообще ликвидирована, кроме, может быть, крайнего северо-запада, где с ними столкнулись пришедшие сюда при Ираклии (614–641) хорваты. Открытые выступления славян против хагана начались еще под Константинополем, когда хаган приказал перебить славянский отряд, потерпевший неудачу при штурме стен с моря (ПХ, с. 83). В результате борьбы славянского населения против наступления аваров возникло в 30-х годах «государство Само», в самом хаганате стали восставать, помимо славян, и протоболгары, подвластные хагану. Прежде чем перейти к проблеме заселения славянами Балканского полуострова, необходимо остановиться на некоторых важных моментах в отношениях империи с вторгавшимися в ее пределы «варварами».

Прежде всего примечательно, что византийская политическая и военная мысль в эту эпоху в отношении «варваров» характеризовалась двумя особенностями: с одной стороны, предписывалось вести против немирных «варваров» войну беспощадно, при нападении убивая за Дунаем всех захваченных, а при внезапной атаке, чтобы не связывать себе рук, уничтожать поголовно всех захваченных в разгромленных славянских селах (Мавр., с. 288, 289); с другой стороны, выражалось сожаление, что много «варваров» гибнет «бесполезно» в войнах с империей и в боях друг с другом, спровоцированных империей (Прок., с. 129, 151). По недостатку сил Юстиниан I в конце правления сделал ставку на дипломатию в борьбе с «варварами», натравливая их друг на друга. Боясь раздражать их, он запрещал даже отнимать у них добычу после набегов на империю; когда отчаявшиеся поселяне, объединясь, отбирали у «варваров» своих жен и детей, а также коней и добычу, следовал приказ из Константинополя вернуть «варварам» коней (Прок., с. 152, 157). Особая снисходительность проявлялась к федератам, которые, несмотря на обязанность защищать империю, на право получать от нее деньги и дары, при каждом удобном случае грабили византийские поселения (Прок., с. 139, 140). Не веря в решимость властей наладить эффективную оборону, многие города сами создавали свои отряды, оберегая сограждан от зачисления в регулярное войско империи (ФС, с. 333, 334). Города, подвергавшиеся осаде, предпочитали откупаться от врагов (ФС, с. 309). Если Прокопий (с. 112, 142) еще считал среди «варваров» наиболее опасными вандалов, готов и гепидов, то Маврикий уже явно выдвигает на первое место славян как главного противника империи^[107]. И далекие от границ империи тюрки (Прок., с. 172) и римский папа Григорий I знали, что империя изнемогает в борьбе с ними, а папа писал с тревогой, что славяне через Истрию уже стали проникать в Италию (ЛИБИ, I, с. 378).