Текст книги "Если ты вернёшься... (СИ)"
Автор книги: Тиана Хан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)
В связи с вопросом о времени введения приората в городах Далмации важно учитывать данные об основании и реставрации городских церквей. В надписях XI–XII вв. из Трогира и Котора идет речь о церквах, основанных приорами; они воздвигались частным образом членами приорских семей и служили местом их захоронения[536]. Однако одна из надписей VIII в. на обломках церкви св. Марии на рынке в Трогире имеет существенную особенность: некий «князь» Констанций в 715–717 гг. отремонтировал церковь Св. Марии, воздвигнутую его предшественниками[537]. Иначе говоря, храм, отремонтированный Констанцием, не был родовым – его воздвигли «предшественники», а не «предки». Таким образом, система наследственного приората в начале VIII в. в Трогире еще не оформилась. Приорат складывается скорее всего в середине VIII–IX вв., а наследственный характер приобретает в период наибольшего ослабления позиций Византии на Адриатике – в начале IX в.[538] Известный по источникам с начала X в. приорат Задара оформился, несомненно, значительно раньше. В X в. в Задаре уже существовали приорские династии. Наиболее известной в Далмации X–XI вв. была задарская династия приоров Мадиевичей. Их сыновья и братья, не занимая никаких должностей, тем не менее подписывали городские документы прежде остальных нобилей (CD, I, s. 68, 98). Приоры имели тесные родственные связи с городскими епископами – нередко и приор, и епископ были членами одной семьи[539]. Хотя приоры были одними из самых могущественных людей в далматинских городах, говорить об их стремлении к единовластию было бы преувеличением[540]. Приоры не решали самостоятельно ни одного важного дела; даже распоряжаться причитавшимися им доходами с городских промыслов они могли только с согласия сходки горожан (CD, I, s. 206). Сила задарских приоров была существенно подорвана во второй трети XI в., когда Мадиевичи пытались добиться от Константинополя автономии для городов, намереваясь реально подчинить их своей власти. Один из задарских приоров во время очередного визита в Константинополь был но приказу Михаила IV Пафлагонянина заключен в тюрьму, где и погиб.
О времени пребывания приоров у власти для X в. нет надежных сведений. Известно, что в XI в. приорская должность была временной. В 1095 г. далматинский приор Драго находился пятый год в этой должности во время своего третьего приората (CD, I, s. 205): Возможно, срок исполнения приорской должности был пятигодичным. Во всяком случае, так обстояло дело в Равенне[541]. О том, что эта должность не была пожизненной, свидетельствуют и упоминания о «прежних приорах», в том числе живых. Впрочем, нередко на посту приора оставались до самой смерти.
В целом для далматинского приората характерны следующие черты: 1) наследственный характер замещения должности; 2) нередко пожизненное, а в XII в., – во всяком случае, длительное пребывание на этом посту; 3) очевидное преобладание исполнительных функций над судебно-законодательными; 4) роль одного из важнейших системообразующих факторов городской административной структуры – все прочие органы самоуправления в значительной степени ориентированы в своей деятельности на приора (свидетельство недоразвитости коллегиального начала в городском самоуправлении IX–XI вв.); 5) смыкание с городским епископатом.
О судебных органах далматинских городов для IX–XI вв. известно мало, поскольку судьи в источниках выступают чаще всего в качестве свидетелей, вне прямой связи с исполнением своей должности. Да и судебные процессы вели не судьи, а епископ, приор, трибуны и другие нобили с необозначенными должностями. Таким образом, налицо растворение специализированной судебной коллегии в массе политически активных горожан. Необособленность судебной коллегии от прочих органов самоуправления характерна для относительно простых политических организмов со сравнительно единой социальной базой[542]. Известно тем не менее, что в раннесредневековом городе судьи делились на «высших» и «низших», а возглавлял их так называемый «primas». Относительно судей и приоров можно, видимо, допустить определенную преемственность с аналогичными позднеантичными институтами, хотя эти должности приобрели немало специфических черт, присущих системе самоуправления раннесредневекового города. В полном смысле новыми ее институтами стали городская сходка и трибунат.
Сходка объединяла все взрослое мужское население города – богатых и бедных, клириков и мирян – и решала все наиболее важные вопросы городского управления[543]. Неубедительными остаются попытки показать невозможность одновременного сбора большой массы людей[544]. Во-первых, численность городского населения в Далмации до XIII в. не превышала 1,5–2 тыс. человек (т. е. среди горожан было не более 400–500 взрослых мужчин). Только в исключительных случаях (создание новой городской конституции, военное положение) на сходку являлись крестьяне из округи (тогда число участников сходки могло вырасти до 2 тыс.). Во-вторых, выражение источников о сходке «всех горожан» для XI–XII вв. практически равнозначно собранию всех взрослых мужчин, так как официальный статус гражданства не существовал в Далмации до XIII в.[545] Решения сходки обладали высоким авторитетом: в 986 г. в связи с возвратом владений монастырю св. Кршевана в Задаре подчеркивалось, что решение было принято с согласия всего народа, мужчин и женщин (а не только мужчин), старых и малых, а не каким-либо «специальным» (имелось в виду – узким) советом (CD, I, s. 45). Данные о порядке на сходке содержит дарственная монастырю св. Марии от 1095 г. Там сказано о решении, принятом, «как подобает» (cum onmi lionestale el mensura); при вынесении его народ вопрошал: «Угодно ли вам это?» (Si placeret?) и получал ответ: «Всем угодно» (Omnibus placet) (CD, I, s. 204). Выдающаяся роль сходки в политической жизни города X–XI вв. характерна и для других стран Европы, в частности – для Италии[546]. Ряд исследователей считают возникновение сходки началом нового этапа в политическом развитии далматинских городов, а ее существование – главным содержанием этого этапа городской истории[547]. Действительно, позднеримский муниципий не знал политического института, воплощавшего единство всей городской общины и превосходившего своим авторитетом все прочие органы городского самоуправления, как не знала его и средневековая коммуна.
Характерным для Далмации явлением в политической истории раннесредневековых городов стало формирование группы городских трибунов. Споры по поводу сущности этой магистратуры не утихли до сих пор[548]. Деятельность трибунов касалась и сферы правоотношений (в судах, при заключении договоров), по наиболее вероятно, что трибуны стояли во главе квартальных отрядов городской милиции, которые одновременно являлись и подразделениями городского ополчения. Так, в Задаре число трибунов было не только постоянным (6–12 человек), но и кратным количеству секстериев (кварталов) города[549]. Это вполне согласуется с той важной ролью, которую играли в развитии средневекового города кварталы, округа, соседства, связанные с ними церковные приходы, т. е. формы локальной территориальной общности городского населения, унаследованные от античного города[550]. Сословное членение городского населения в значительной степени подменялось традиционным территориальным членением. Так в раннем средневековье развивалась и Венеция, где до «синойкизма» начала IX в. существовало множество мелких островных общин, возглавляемых трибунами. В Далмации трибунат был развит в сравнительно меньшей степени, чем на лагунах, но и здесь формирование трибунской аристократии стало одним из наиболее существенных факторов «диссоциативного» пути развития позднеримского городского строя[551].
Далматинскому трибунату были во многом свойственны те же черты, что и приорату, прежде всего наследственность и долгосрочность занятия должности. Известны семьи, в которых должность трибуна переходила от отца к сыну, а сам термин «трибун» стал составной частью личного имени (Trunzanus)[552]. Трибуны входили вместе с приорами в единую аристократическую группу, роднились посредством браков, из числа трибунов выходили иногда приоры (CD, I, s. 26, 46, 49, 108). Родственники (прежде всего братья) трибунов участвовали в политической деятельности, не занимая официальных должностей. Иногда трибунами оказывались два брата (один – трибун о-ва Раб, другой – трибун г. Задара) (CD, I, s. 46). Трибуны, как и приор, были облечены исполнительной и судебной властью. Сходство приората и трибуната свидетельствует о внутреннем единстве административной структуры раннесредневекового далматинского города и о взаимосвязанности ее элементов.
Для структуры самоуправления далматинских городов X–XI вв. было, таким образом, характерно: 1) наличие народного собрания; 2) дуализм территориально-соседских общин, составлявших город, и города как единого социально-политического организма; 3) аристократический характер высших исполнительных магистратур. К этим признакам следует, может быть, добавить также отсутствие системы прямого налогообложения: оно неизвестно на протяжении всей истории далматинских средневековых городов, поскольку финансирование городских нужд осуществлялось, по-видимому, за счет судебных и торговых пошлин.
Совокупность этих характеристик вновь приводит к мысли об аналогии политической структуры раннесредневековых городов Далмации со структурой античного домуниципального полиса, с присущей ей бессословностью городского строя, дихотомией полиса и территориально-соседских общин, его составлявших, органическим единством и противостоянием полисной аристократии и демократии[553].
Квазиполисная структура самоуправления далматинских городов достигла своего расцвета в XI в., но уже к концу этого столетия равновесие между ее элементами нарушилось. Прежде всего этот процесс был связан с формированием патрицианского сословия. Задарские патриции (nobiles) впервые упоминаются с конца X в., а для других городов – с XI в. Оформление патрициата сопровождалось становлением и особого, патрицианского самосознания. Далматинские нобили XIII–XIV вв. возводили свои родословные к итальянской знати, к античным патрицианским родам и даже к древним троянцам. Эти факты справедливо оцениваются как стремление патрициата к обособлению от остальных горожан, но при этом нередко забывается о том, что не всегда далматинская знать так настойчиво подчеркивала свое иногороднее происхождение. Так, надпись на саркофаге сплитского приора Петра (IX–XI вв.) гласит, что он «родился, вскормлен, получил образование в Сплите»[554]. Аналогична надпись на саркофаге сплитского архиепископа Иоанна (вторая четверть X или последняя треть XI в.)[555]. На надгробиях Иоанна и дубровницкого архиепископа Виталиса (умер в 1046 г.) названы отцы умерших[556], что позволяет предполагать местное происхождение этих людей. Скорее всего знатные далматинцы раннего средневековья гордились этим происхождением и не пытались его замалчивать. Таким образом, в XII–XIII вв. в сознании городской верхушки произошел перелом, нуждающийся в объяснении.
В связи с этим приобретают важность данные патрицианской антропонимики. Наиболее интересным в этой области является факт постепенного исчезновения в ходе XIII в. фамилий у патрициев таких городов, как Сплит и Трогир, тогда как дубровницкая и задарская знать свои фамилии сохранила. До середины XIII в. преобладало обозначение представителей городской знати по типу «А внук Б», причем вторая часть имени («Б») практически являлась не именем деда, а семейной фамилией. В югославской литературе принято переводить «nepos» в подобных формулах как «племянник»[557]. Это вряд ли правильно по двум причинам: счет родства по боковой линии для Далмации неизвестен; в ряде случаев Фома Архидиакон дополняет стандартную формулу «А внук Б» указанием на отца человека (Гаудий, сын Котинин, внук Карокулин[558]), выстраивая прямых родственников-мужчин в генеалогический ряд. Из 16 известных за 1203–1232 гг. сплитских «викариев» (т. е. заместителей городского князя) 10 именовались по этой формуле[559]. То, что последняя часть подобного наименования представляла собой фамилию, следует из имен Добре, внука Карокулина (викарий 1208–1209 гг.), и Фомы, внука Месегалины (викарий 1214–1215 гг.): известно, что Карокулины и Месегалины (Месагалины) являлись знатными сплитскими семьями уже с XI – начала XII в.[560] Однако с середины XII в. в Сплите и Трогире стало решительно преобладать наименование по типу «X сын (filius) Y», в котором лишь со временем обнаружилась тенденция к превращению второй части («Y») в полноценную фамилию, и то лишь у наиболее видных семей.
У фамилий XI–XII вв. имелась еще одна особенность – часть из них, по-видимому, была образована от топонимов. Так, сравнив название задарского секстерия Марро ин Сако с фамилией сплитского викария 1217 и 1234 гг. Менгацы Маравенья (Maravegne) (CD, III, s. 164, 394), можно, видимо, счесть вероятным, что и название городского района, и фамилия викария образованы от романского корня mar-, обозначающего заболоченную местность. С середины XIII в. связь между патрицианскими фамилиями и топонимами становилась обратной: деревеньки в округе назывались но фамилиям своих хозяев-нобилей. Эти факты свидетельствуют о некотором ослаблении с середины XIII в. связей далматинской городской верхушки с городской общиной и о разрыве традиционных связей городской знати с городскими кварталами. Исчезновение фамилий и счет по отцу превращал генеалогию патрициев в их личное дело, лишая историю знатных родов того общественного значения, которое они, безусловно, имели в X–XI вв., когда само существование этих родов было теснейшим образом связано с локальными формами общности городского населения («малыми ассоциациями»). Знать все более противопоставляла себя городской корпорации и со временем создала собственные организационные формы, вытеснив сходку из сферы городского самоуправления.
В XI–XII вв. этих форм еще не было. Нобили «толпой» (turiba nobilium)[561] присутствовали при решении важных дел, которые в XII в. все реже выносились на утверждение сходки. Уже в XI в. при разборе судебных дел, помимо епископа, приора и судьи, присутствовало столько нобилей, что их «долго было бы перечислять» (CD, I, s. 153). В начале XII в. оформлялась более узкая правящая группа proceres или principes. Значительная часть proceres не имела должностей, так что неформальный («неконституционный») характер стоявшей у власти группы сохранялся. Людям, «правящим» городом, выдавались с середины XII в. привилегии венгерских королей, которые до этого предоставлялись всем гражданам. Остальное население все чаще обозначалось как «concives» (сограждане) иди даже «contribules» (соплеменники) правителей (CD, II, 49). На о-ве Брач уже в 1075 г. непатрицианское население острова обозначено хорватским королем Звонимиром как «insulane» (островитяне) (CD, I, s. 159), но отнюдь не «граждане». Патрициат становился основным, а затем и единственным обладателем городской автономии.
Впервые автономия была документально закреплена после подчинения Далмации венгерским королем Кальманом.
Соглашения короля с городами закреплялись в так называемых «дипломах трогирского типа» (1107 г.)[562]. Трогирская хартия, единственная из сохранившихся, должна была служить двум задачам: зафиксировать сложившееся к XII в. политико-административное устройство городов и определить характер взаимных обязательств с новым сувереном. Король обещал городу: 1) сохранять прочный мир; 2) не превращать горожан в подданных «tributarii»; 3) утвердить епископа и князя, которых выберут горожане; 4) позволить горожанам пользоваться издревле установленными законами; 5) сохранить за гражданами право выселяться из города вместе со своими семьями; 6) не позволять вселения венгров или других иностранцев в город без согласия горожан и отказаться от права постоя в Трогире. Наконец, стороны договорились о разделе дохода от торговых пошлин: десятина шла трогирскому епископу, а остальное делилось между королем и городским князем в соотношении 2:1 (CD, II, s. 19). Во внутреннюю жизнь далматинских городов, как она сложилась к 1100 г., эта хартия вносила мало нового. Новыми были письменная фиксация городских порядков и переход к системе договорных отношений с государством-сюзереном. С королем договаривались не отдельные люди, а единая городская община, отказывавшаяся от части общинных доходов в пользу сюзерена. Диплом Кальмана дополняет известная надпись, начертанная ок. 1105 г. на колокольне задарского монастыря св. Марии, выстроенной по приказанию короля[563]. В ней Кальман сообщает об одержанной им над задартинцами победе, а после этого говорит о «наградах мира», т. е. о мирном вступлении в город. В третьей части надписи сказано, что король повелел воздвигнуть эту колокольню за свой счет. Постройка колокольни с надписью отражала, по всей вероятности, стремление Кальмана передать положение дел, сложившееся в ходе заключения договора с Задаром, как ситуацию принесения вассальной присяги: первая часть надписи повествует о подчинении горожан королю, вторая – об установлении мира и, по-видимому, вассальных обязательств, третья – о даре сеньора новоявленному вассалу.
Кальман, конечно, хотел представить включение городов в состав Королевства Венгрии в привычных для феодальной среды категориях. Интереснее, однако, то, что и сами города, судя по всему, не возражали против подобной трактовки установившихся отношений с Ариадами. Итак, «имперский» период политического существования городов, когда они пользовались византийским покровительством, но не обладали официально автономным статусом, сменился «коммунальным» периодом, когда города обрели этот статус, но в значительной степени лишились защиты государства-сюзерена. Документами, фиксировавшими этот статус, были коммунальные хартии – к их разряду, бесспорно, относится и диплом Кальмана. Таким образом, дипломы «трогирского типа», или коммунальные хартии, представляли собой акты, закреплявшие отношения вассально-сеньориального тина. Эти хартии оформляли «оммаж» города сеньору, но косвенным образом они содержали и признание его самостоятельности в качестве контрагента вассальной присяги.
Признание Кальманом автономии городов отнюдь не означало, что их отношения с Королевством Венгрии стали бесконфликтными. Венгерские феодалы и после этого неоднократно пытались утвердиться в стенах далматинских городов, и населению приходилось силой отстаивать свою независимость. После более чем тридцатилетнего пребывания городов в рамках феодального Венгерского государства король Гейза II даровал Сплиту и Трогиру в 1141–1142 гг. привилегии, зафиксированные как дополнительные статьи к диплому Кальмана. Вторая привилегия Сплиту, как и трогирская, словами «с вашим судьей» (CD, II, s. 49), уточнила ранее данное этому городу право пользования старыми законами. Очевидно, венгры пытались посадить в городах своих судей. В трогирском дипломе Гейза II обязался: 1) венгры не будут взимать долги с горожан; 2) не будут брать заложников; 3) люди короля не будут выводить горожан за пределы города (CD, II, s. 53–54). Городская община выступала в этих дипломах в качестве института, гарантирующего личную свободу горожанина независимо от его принадлежности к той или иной группе сограждан. Понятие городской свободы «libertas civiLatum» фигурирует и в договоре Задара с общиной о-ва Раб 1190 г. Эта свобода заключалась в свободе горожан внутри городских стен: здесь с ними нельзя делать того, что можно вне стен, а именно взыскивать долги, искать у них награбленные вещи (CD, II, s. 248).
Конституционная структура города формировалась медленно. После 1107 г. в Далмации появились городские князья, но приоры еще около полувека фигурируют в документах наряду с князьями, а некоторые из них обозначаются то как князья, то как приоры (CD, II, s. 31, 45, 49, 55). Очевидно, термин «comes» первое время был лишь калькой с далматинского «приор». И в начале XII в. сохранялась долгосрочность исполнения должности приора-князя, хотя неустойчивая политическая конъюнктура нередко заставляла горожан менять состав правящей верхушки, которая в XII в. в значительной степени оставалась местной по происхождению. Престиж княжеской должности к концу XII в. упал в связи с притязаниями на нее со стороны окрестных хорватских феодалов. Они жили в городах наездами, управляя ими с помощью местных викариев. Поскольку горожане «брезговали оказаться под властью славянина»[564], княжеская должность нередко была вакантной. Когда Задар в конце XII в. избавился от венецианского владычества и от венецианских князей, княжеская должность на протяжении некоторого времени оставалась незанятой и городом управляли консулы (CD, II, s. 318–319).
Не следует преувеличивать степень зрелости городских административных коллегий в XII в. Патрициат в это время еще не настолько созрел и выделился из городской общины, чтобы выработать устойчивую систему коммунальных советов. Аморфность коллегий, неопределенность их функций и количественного состава были общим явлением в раннекоммунальных политических образованиях Европы[565]. К 1200 г. можно судить о существовании лишь двух коллегий узкого состава – консулата, дублировавшего функции князя, и курии, состоявшей из судей и советников. В науке утвердилось мнение, что на родине консулата, в Италии, консулы первоначально были членами временных комиссий, создававшихся городской сходкой для решения конкретных политических вопросов (ad hoc), и лишь впоследствии закрепились у власти в качестве постоянной коллегии[566]. В Далмации же консулат, скорее всего, – оформленная группа «proceres», члены которой постепенно приобрели статус магистрата. Как правило, консулов было от трех до) шести, но количественный состав их коллегии, видимо, так и не был строго определен. На протяжении столетия (примерно в 1150–1250 гг.) консулы эпизодически упоминаются в документах, но окончательно они еще не утвердились. Традиции приората, которых не имели города Италии и Южной Франции, затрудняли утверждение консулата, полностью дублировавшего функции городского градоначальника.
Гораздо более перспективной оказалась другая коллегия, не подменявшая собой высшую исполнительную магистратуру, но дополнявшая ее, – курия, состоявшая из судей и советников. Очевидно, на раннем этапе (рубеж XII–XIII вв.) курия объединяла консулов и судей – практически всех должностных лиц высшего ранга (не более 10 человек). Вряд ли курия была многолюдным собранием[567]. Курия из судей и советников оказалась жизнеспособной, поскольку она объединяла в рамках одного административного органа и судебную, и исполнительную власть. Неотделенность судебной власти от исполнительной стала одним из системообразующих факторов средневекового коммунального строя. Объединение в составе курии судей и консулов не составляло больших трудностей – судейские и консульские должности поочередно исполнялись одними и теми же людьми. В Дубровнике известны имена 9 судей в 1190 и 1195 гг. и 10 консулов в 1198 г.[568] Из этих 10 консулов четверо ранее были судьями, а у пятого судьей был близкий родственник, скорее всего брат. Похоже, что преимущественное право знатных семей на высшие городские магистратуры сложилось уже к началу XIII в.
Коммуна становилась на ноги в сложной внешне-и внутриполитической обстановке. XII век ознаменован в жизни большинства городов также многочисленными конфликтами с местной церковью.
До сих пор в науке идут споры об оценке роли городской церкви (в частности, епископата) в политической жизни далматинских городов IX–XII вв. Остается неясным, был ли епископ носителем высшей исполнительно-законодательной власти. Функции епископа как защитника городских интересов перед государством в позднем Риме хорошо выяснены, но неизвестно, играл ли епископ эту роль и в средневековой Далмации. Об определенной преемственности в этом отношении свидетельствует дубровницкий материал. Мнение С. Рацци, И. Луциуса и других о том, что дубровницкая епископская кафедра была прямой наследницей эпидаврской[569], нашло подтверждение в опубликованных в XIX в. самых ранних памятниках хорватской истории: в грамоте, которой папа Бенедикт VIII даровал дубровницкому архиепископу Виталису паллий (знак митрополичьей власти), Виталис назван архиепископом Эпидаврским, только имеющим резиденцию в Дубровнике (CD, I, s. 61–62). Таким образом, церковь раннего средневековья явно сохранила идею «translatio sedis episcopalis». Этот факт небезразличен для проблемы континуитета городских институтов.
Роль далматинского епископата в политических событиях X в. хорошо известна: достаточно напомнить о бурных «синодах» в Сплите в 925 и 928 гг. Однако эту роль церковь играла во внешних, по не в городских делах, даже если речь шла о церковных вопросах. Характерны в этом отношении– обстоятельства учреждения архиепископии в Дубровнике. Около 998 г. иерархи «Верхней Далмации», епископы Котора, Бара, Улциня, отправились на церковный собор в Сплит, и все погибли во время кораблекрушения. Чтобы князья церкви в будущем не подвергали себя опасности, отправляясь в подобные путешествия, их церковной столицей и был назначен Дубровник[570]. Руководствовались при этом не тем, что город к этому времени успешно отстоял свою независимость, а лишь его близостью к другим епископским центрам.
Еще более показательна история возникновения архиепископии в Задаре, самом крупном из всех далматинских городов. Его население в конце XIII в. превышало 8 тыс. человек, его административная роль в системе византийского управления Далмацией была неоспорима. И тем не менее в XI – первой половине XII в. он оставался простой епископией. Когда же в 1154 г. его преобразование в архиепископский центр все же совершилось, это было сделано из сугубо внешнеполитических соображений: Венеция, под властью которой находился тогда Задар, создавала в противовес Сплиту собственную церковную столицу провинции, находящуюся в подчинении патриарха Градо.
С IX в. престиж городской церкви в Далмации повысился в связи с развитием культа местных святых (св. Домния и Анастасия в Сплите, св. Анастасии в Задаре). Но в целом восточной церкви гораздо меньше, чем западной, было свойственно самостоятельное участие в делах городского управления. Оно началось в Далмации в сущности лишь в начале X в., когда провинция перешла под церковное управление римских пап, а в 925 и 928 гг. на сплитских «синодах» была утверждена новая система диоцезов, обеспечивавшая городам контроль над хорватской округой. В XI в. деятельность городских магистратов протекала в епископском дворце при активном участии епископа.
Во второй половине XI в. сплитская архиепископия переняла из рук Мадиевичей дело борьбы за отложение Далмации от Византии. Сплит традиционно ориентировал свою церковную политику на папский Рим в отличие от задарской епископии, подверженной провизантийским тенденциям. Это обстоятельство сыграло важную роль во время движения за реформу церкви и борьбу за инвеституру во второй половине XI в., когда западная церковь в условиях «великой схизмы» 1054 г. противопоставила себя как восточному, так и западному императорам. Не случайно время борьбы за инвеституру называют «матерью городских коммун»[571]: независимо от того, на чью сторону становились города, противостояние церкви и империи дало им возможность осознать себя третьей силой, не зависящей ни от императора, ни от епископов. Несмотря на это, в большинстве случаев события конца XI в. первоначально привели к усилению позиций церкви в городах, в частности – в итальянских и далматинских. Крупнейшим политическим успехом сплитского архиепископа Лаврентия, активного сторонника реформы церкви, стала подготовленная им коронация хорватского короля Дмитрия Звонимира папским легатом в 1075 г. До этого короли Хорватии принимали власть над Далмацией из Константинополя. Со времени коронации Звонимира сюзеренитет Византии над местными городами прекратился не только фактически, но и юридически[572].
Политическое единство церкви и городов оказалось в Далмации столь же недолговечным, как и в Италии на рубеже XI–XII вв., поскольку оно было вызвано к жизни преходящими обстоятельствами. К тому же среди прочих средств проникновения в города венгры попытались использовать далматинский епископат и утвердить на городских кафедрах своих ставленников, что им отчасти удалось. Провенгерски настроенные епископы оттесняли в начало XII в. на задний план городских князей и приоров[573]. Внимание Арпадов к епископату было обусловлено не только значимостью иерархов в политической жизни, но и обычаем, сохранявшимся в ряде далматинских епископий XII в. Согласно этому обычаю вся семья вдовы, старший сын которой был клириком, подчинялась епископу во всех делах, в которых другие люди должны были подчиняться городскому князю[574]. Таким образом, переход епископских кафедр к венгерским ставленникам практически переводил под внегородскую юрисдикцию немалую часть городского населения (целибат в XII в. еще не утвердился, а первых детей часто «посвящали богу»), расшатывая внутренние связи городской общины. Возможно, в связи с этим уже в начале XII в. приор и церковный капитул Сплита стремились как можно дольше сохранять вакантной архиепископскую кафедру[575], а проблема выбора кандидата на место епископа доставляла задарскому князю много забот[576]. Горожане отвергали в качестве претендентов на епископские места как венгров, так и местных нобилей, требуя присылки епископов от папы[577].
Особенно острыми были конфликты общин с епископами в середине XII в. Факты неповиновения горожан архиепископу подтверждает письмо папы Александра II сплитчанам (CD, II, s. 91–92). В 1150-е годы по мере ослабления венгерских позиций на Адриатике в большинстве диоцезов происходили стихийные переизбрания епископов, причем явно проявлялись антицерковные настроения. Так, в Трогире население избрало епископом 12-летнего мальчика, который вдобавок был незаконнорожденным (CD, II, s. 92–93). Горожане тем самым стремились подорвать престиж городского епископата. Кульминация конфликта общин с епископами приходится на 15-летие 1165–1180 годов, когда в условиях восстановления византийской власти над Далмацией при Мануиле I Комнине[578] далматинские епископы оказались в сложном положении – государственное подчинение Далмации Константинополю вновь вступило в противоречие с церковным подчинением Риму. Дело осложняла теперь еще и сильная антицерковная оппозиция в городах. Вряд ли она сложилась только из-за непомерных притязаний церкви в сфере городского землевладения[579], – судя но решениям сплитского собора 1185 г., города решительно вторгались в управление епископальной церковью, присваивая прерогативы назначения на церковные должности. Представители клира были отстранены от участия в рассмотрении дел, затрагивавших церковные интересы[580]. В 1185 г. далматинский епископат был вынужден заявить о своей обособленности от городской общины, сформулировав ряд запрется относительно вмешательства мирян в церковные дела[581]. Показательно, что и в Задаре, где внешнеполитическая ориентация клира и общины совпадала, будучи антивенецианской и провенгерской, в конце XII в. имели место аналогичные конфликты. Причины подобных столкновений, таким образом, лежали глубже.
