Текст книги "Если ты вернёшься... (СИ)"
Автор книги: Тиана Хан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)
Географическое Положение сербских земель и их природные условия оказывали, несомненно, влияние на развитие сербских и других слившихся с ними славянских племен. Преобладание рельефа, разделенного горными цепями и реками на разные, нередко мало связанные друг с другом области, заметные различия в природных условиях на побережье Адриатического моря и в отличавшихся более суровым климатом землях внутренней Сербии (Рашки), относившихся к бассейну Дуная, – все это, видимо, существенно отражалось уже на процессах расселения славян (как до прихода сербов, так и самих сербов и, быть может, иных племен), на освоении ими новых земель, на взаимоотношениях с оставшимся здесь или поблизости неславянским сельским населением (романскими далматинцами и так называемыми «влахами») и жителями городов Адриатического побережья (Сплит, Дубровник, Котор, Улцинь и др.). Вполне вероятно, что во второй трети VII в. наличие этих форпостов Византийской империи на юго-западной и, видимо, восточной кромке сербского племенного союза сыграло важную роль в становлении крупного политического объединения славян в этом регионе.
В этой связи особенно важно известие Константина Багрянородного, что сербы тогда «были подвластны василевсу ромеев» и что признание византийского верховенства (скорее всего формальное) император пытался закрепить обращением сербов в христианство, направив к ним священников из Рима (КБ, с. 294). Этот факт можно считать показателем значительной перестройки общественного строя сербов, прогресса в социальном расслоении в их среде и выделения знати. В пользу этого говорит и осознание сербами своей этнической общности, закрепленной преданием об общем происхождении от поселенцев, пришедших из далекой прародины, и давней традицией о существовании у них наследственного княжеского рода, который правил сербами со времени их появления на Балканском полуострове (КБ, с. 294).
Было бы, естественно, неверно переоценивать устойчивость этого сербского военно-политического союза, структура которого, по всей видимости, была еще рыхлой и непрочной (некоторые племена союза сохраняли собственных наследственных князей, в частности «личики» в Захумье, а быть может, и другие из прежних славянских поселенцев). Именно поэтому, вероятно, уже к 70-м годам VII в. усилившемуся вновь Аварскому хаганату удалось добиться ослабления или распада этого широкого славянского объединения во главе с сербами.
Подтверждение этому можно усмотреть в факте отправки в 678 г. к византийскому императору с предложением мира послов от аварского хагана, а также от «королей», «экзархов», «гастальдов» и «самых выдающихся предводителей западных народов», в числе которых, как полагают, были, вероятно, и правители сербских и хорватских племен[323]. Иными словами, теперь «западные народы» уже выступали на стороне Аварского хаганата, тогда как с 20–30-х годов VII в. имело место широкое движение славян (сербов, хорватов, как и племен, входивших в государство Само) против авар. В пользу предположения об упрочении позиций хаганата к югу от Савы и Дуная можно, на наш взгляд, сослаться на другое свидетельство византийского хрониста Феофана о западной границе только что (в 680–681 гг.) образовавшегося Болгарского государства. Феофан пишет, что ввиду угрозы авар новосозданному государству под эгидой Аспаруха протоболгары переселили славян из подчиненных им «Семи племен» на юг и запад, чтобы охранять земли, прилежащие к «Аварии»[324].
Это известие, повторенное и другим византийским автором – Никифором, позволяет думать, что в это время аварские позиции на западе Балканского полуострова были весьма. сильны независимо от того, как определять западную границу Первого Болгарского царства[325]. Во всяком случае, специальные меры для обороны Болгарии от возможных нападений авар и подвластных им славян свидетельствуют о том, что Аварский хаганат удерживал тогда под своей властью как бассейн Моравы, так, вероятно, и другие районы, заселенные сербами (видимо, восточную Рашку, а может быть, и другие части сербского союза)[326].
Вероятно, с этим периодом верховной власти аваров либо прочного и длительного союза и соседства с ними следует связывать широкое распространение у сербов и хорватов терминов аварского происхождения «жупан» и «бан», которые долгое время применялись для обозначения феодальных правителей, стоявших во главе государств или их отдельных областей[327]. Разумеется, факт бытования у сербов и хорватов данных титулов (в особенности, термина «жупан», с которым связаны и названия областей – «жупания», «жупа») нельзя истолковывать только как доказательство того, что аварский хаган всегда назначал в эти земли своих наместников и управителей – «жупанов»[328]. Употребительность титула «жупан» могла быть результатом влияния системы административных наименований Аварского хаганата и Первого Болгарского царства, как воспринимали разные славянские племена и германские термины («князь, «краль» – король и т. п.) вследствие древних языковых контактов, отнюдь не связанных с отношениями господства и подчинения[329].
При оценке роли сербских «жупанов» в IX–X вв., когда уже в основном сложилась система раннефеодальных государств, а Аварский хаганат исчез с политической карты, в исторической литературе нередко высказывается мнение, основанное на концепциях «жупной организации», «жупанийской системы», т. е. племенного строя, продолжавшего якобы существовать в сербских землях вплоть до XII в.[330] Соответственно этим распространенным теориям каждое племя обладало собственной племенной территорией – «жупанией» или «жупой», во главе которой и стоял «жупан». Однако, как показал анализ источников, уже в то время термин «жупан» вовсе не обозначал неких предводителей «племенной демократии», «власть которых была бы основана на принципе родоплеменных отношений и распространялась на территорию одного племени или, соответственно, на территорию одной жупы». В IX–X вв. сербские «жупаны» представляли собой уже лишь «один из элементов» раннефеодальной надстройки, как и другие должностные лица тогдашних государств, подчиненные «архонтам» или князьям[331].
Об отсутствии v «жупанов» самостоятельной социальной и политической роли в сербских землях, о значительной эволюции данного термина, связанного ранее с догосударственными институтами, говорит и существование в раннефеодальных государствах региона наследственных княжеских родов, обладавших высшей властью. В некоторых княжествах (в собственно Сербии, в Захумье) сложились вполне определенные по своей идеологической направленности предания или родословы («Хроники сербских правителей»), которые возводили генеалогию той или иной династии ко временам поселения на Балканах, т. е. подчеркивали исконность и «законность» владычества этих «архонтов» не только над «своими», но и, вероятно, соседними территориями[332]. Важно в данной связи, что и в тех случаях, когда для какого-то княжеского рода или отдельного княжества Константин Багрянородный не зафиксировал столь давней традиции (с VII в.), все другие сохранившиеся известия свидетельствуют, напротив, об установлении наследственной власти князей и в этих сербских раннефеодальных государствах. Так, например, известно о передаче власти по наследству в княжестве Травунии (Требинье) среди потомков местного жупана Белоя (Бела) на протяжении IX–X вв. (КБ, с. 296). В другом разделе своего труда Константин Багрянородный, прямо связывая возникновение княжеских династий с «назначением» архонтов для всего данного региона императором Василием I (867–886), признает, что власть в этих землях и до этого «назначения» принадлежала определенным родам: «… он поставил для них архонтов, которых они сами хотели и выбирали из рода, почитаемого и любимого ими. С тех пор и доныне архонты у них появляются из тех же самых родов, а не из какого-либо иного» (КБ, с. 287).
О значимости перемен в социальном и политическом строе сербских земель в связи со становлением и развитием раннефеодальной государственности позволяет судить и та роль, которую играли «жупании». Ранее их обычно рассматривали только как «племенные государства», «племенные области», теперь же их значение в административной системе сложившихся сербских княжеств представляется иначе[333]. Во-первых, «жупания» вовсе не являлись единственным или главным видом политико-социального деления – имелись и другие крупные и мелкие административные области («земли»: Конавли, Босния и др.), Во-вторых, и «жупании», и «области» в рамках тогдашней административной структуры были связаны с сетью крепостей, городов и замков, именуемых в неславянских источниках «кастрон» и «цивитас»[334].
Реальное значение этих древнесербских «градов» было, вероятно, неодинаковым: в одном случае такой «град» или «кастрон» мог быть скорее оборонительным пунктом, в другом – центром какой-то области («земли») или «жупании», наконец, один из этих «градов» служил обычно резиденцией правителя княжества. Об этой взаимосвязи «градов» и «жупаний» можно судить, например, по данным 36-й главы труда Константина Багрянородного. Описывая Паганию, которую автор причислял к сербским землям (ныне – это побережье Далмации между реками Цетиной и Неретвой), он упоминает там четыре «населенные крепости (кастра): Мокр, Веруллия, Острок и Славинеца». Между тем, говоря выше о той же Пагании, Константин отмечает, что она включала три «жупании» (Растоцу, Мокрой и Дален), причем две из них были прибрежными, а последняя (Дален) лежала вдали от моря (КБ, с. 297). Налицо явное несовпадение числа и местонахождения этих «жупаний» и «кастра» (в литературе подтверждено расположение всех этих градов в приморской полосе княжества неретвлян, т. е. Пагании)[335].
Уже одно это при всей возможной локальной специфике местных отношений в земле неретвлян дает возможность представить сложность и неоднозначность политико-административного деления в раннефеодальных сербских государствах, значительность происшедших в VII в. у сербов и других славянских племен перемен на пути развития классового общества. Следует к тому же учесть, что Пагания, по оценке византийских авторов, была «окраинной», самой удаленной от главных центров Византии сербской «землей», менее других княжеств, вероятно, испытывавшей влияние и итальянской и ромейской культуры.
О незначительности влияния Византии и об устойчивости славянских языческих порядков в Пагании, лежавшей на границе с Хорватией, говорит само название «Пагания». Любопытно, что Константин Багрянородный специально поясняет это наименование, полагая, что так эту землю и ее жителей именуют «по-славянски» соседние обитатели других славянских районов, тогда как византийцы (и далматинцы) называют ее Арентанией (КБ, с. 297). Дело в том, что поселенцы Пагании «не приняли крещения в то время, когда были крещены все сербы», т. е., видимо, в правление Василия I (867–886), который, по словам его внука – Константина, назначил сербам и хорватам князей и обратил их в христианство[336].
Это сообщение о христианизации сербов в данной связи позволяет судить о значимости изменений в славянском обществе к тому времени, об оформлении раннефеодальной государственности и классовых отношений. Нет сомнений в том, что ввиду особенностей природных условий и политической обстановки на Балканах в VII–IX вв. указанные процессы протекали в разных сербских землях по-разному, сопровождаясь, вероятно, и острой борьбой внутри первых политических объединений. Скорее всего христианизация VII в., о которой упоминает Константин, была весьма недолговечной, хотя она могла оставить более прочные следы в приморских областях, связанных с Италией и византийскими городами Далмации. Константин, говоря в биографии своего деда Василия I об «отпадении» от Византии всех славянских народов западной части Балканского полуострова в начале IX в. (при Михаиле II), замечает, что тогда «большинство» из них отказалось «и от святого крещения»[337]. Следовательно, часть славянского населения все же сохранила приверженность христианской религии (возможно, прежде всего в приморских районах Захумского и Дуклянского княжеств). Завершение христианизации сербских земель относится, вероятно, к третьей четверти IX в., хотя отдельные представители сербской знати могли принимать крещение и гораздо ранее, тогда как в некоторых районах (особенно в Пагании) и в среде крестьянства язычество господствовало еще и в X в.[338]
Лишь принятие христианства, с точки зрения византийских политических деятелей, окончательно вводило сербов в круг «цивилизованного» человечества и одновременно (что было особенно важно для Константинополя) включало их в систему имперских владений и зависимых (зачастую лишь в теории) от Византии соседних государств.
Важной особенностью политической карты сербских земель в IX–X вв. были образование нескольких (сначала шести, затем пяти) раннефеодальных княжеств, устойчивый государственный и этносоциальный полицентризм. Константин Багрянородный (913–959), который располагал не только современной ему информацией, но и сообщениями о событиях предшествовавших столетий, полагал, что данная система сербских государств существовала чуть ли не искони, во всяком случае, уже в начале IX в. Именно тогда, по его словам, «хорваты, сербы, захлумы, тервуниоты, каналиты, Диоклетианы и паганы также взбунтовались против царства ромеев, оказались независимыми и самовластными, никому не подчиненными» (КБ, с. 287). Существование данных сербских политических образований подтверждается и списком тех правителей, которым византийский двор отправлял «повеления» как своим вассалам. Этот список, видимо, был составлен уже при Льве VI (886–912), а затем отредактирован в начале X в.[339]
Известные из этих свидетельств сербские раннефеодальные государства были неодинаковы и по размерам, и по роли в создавшейся тогда политической системе. Неодинаково были и их местоположение, и их взаимоотношения с соседями, с Византией. Так, вдоль Адриатического моря с севера на юг простирались следующие сербские княжества. На крайнем северо-западе располагалась Пагания, с юга к ней примыкала «архонтия» Захумье (или «страна захлумов»). Далее на юг, между приморским городом Дубровником (Рагузой), остававшимся под византийской властью, и заливом Бока Которская простирались земли двух княжеств – Травунии (или Требинье) и Конавли («страны каналитов»), с которыми на юге граничила «земля Диоклетианов», или, как оно известно у сербов, – Дуклянское княжество, которое было в непосредственном соседстве с византийскими владениями. Вдали от моря, охватывая все внутренние районы почти вплоть до Савы и примыкая «с тыла» ко всем названным прибрежным государствам, находилось самое обширное из всех этих политических образований той поры – «архонтия» Сербия, владения которой достигали рубежей Хорватии и Болгарии (КБ, с. 292).
О прочности и устойчивости этой системы сербских раннефеодальных государств IX–X вв. свидетельствует хотя бы тот факт, что на протяжении более ста лет она оставалась почти неизменной. Единственным исключением была судьба небольшой «страны каналитов» (Конавли) на Адриатическом побережье, которая, согласно упомянутому списку адресатов византийского двора, составляла особую «архонтию» в конце IX – начале X вв., однако уже в труде «Об управлении империей» августейший писатель специально отмечает, что «страна тервуниотов (т. е. Травуния, Требинье. – Е. Н.) и каналитов – одна и та же» (КБ, с. 296).
Поскольку основные сведения сербских глав данного произведения восходят к 20-м годам X в. (а в 40-х годах они, вероятно, были лишь отредактированы), можно, видимо, допустить, что область Конавли была подчинена окончательно травунскими князьями уже к 20-м годам (самое позднее – к 40-м годам) X в. Показательно, однако, что попытка князя Людевита Посавского образовать широкое объединение славянских племен (в современных Славонии и Северо-Восточной Сербии), завоевать часть сербских земель и создать, таким образом, в ходе антифранкской борьбы (начало IX в.) новое государственное образование окончилась неудачей[340].
О значительной устойчивости большинства сербских княжеств можно судить и по тем сообщениям Константина Багрянородного о взаимоотношениях отдельных правителей этих земель, которые недостаточно обоснованно интерпретируются иногда в литературе как доказательство «верховной власти» архонтов Сербии над другими князьями[341]. Константин упоминает, что Пагания находилась «в то время (т. е. в начале X в. – Е. Н.) под властью архонта Сербии» Петра, однако нет сомнений в том, что речь идет о недолговременном подчинении Петром Пагании, поскольку и позднее жители Пагании сохраняли свою независимость; поэтому, собственно, им и посвящена особая глава в сочинении Константина (КБ, с. 297). Данные византийских источников не позволяют согласиться и с тезисом о ступенчатой, иерархической зависимости архонта страны Конавли от архонта Травунии, а травунского князя в свою очередь – от правителя Сербии[342]. Архонты Конавльского края были самостоятельными вплоть до того момента, когда (уже во время Константина) эта область была полностью подчинена правителями Травунии, объединена с нею в одно княжество.
Нет веских оснований и для категорического вывода о зависимости Травунии от властителей Сербии. В сообщениях о событиях IX–X вв. Травуния постоянно фигурирует как совершенно самостоятельное государство – наравне с другими югославянскими политическими образованиями (КБ, с. 287 и сл.); четко отделяет Травунию от других сербских земель и неизвестный автор сложного и более позднего памятника – Летописи попа Дукляиина (Барского родослова)[343]. В данной связи заслуживают особого внимания сведения Константина Багрянородного о взаимоотношениях повелителей Травунии и князей Сербии. Византийский писатель упоминает, что сербский архонт Властимир (середина IX в.) отдал свою дочь в жены сыну травунского жупана Бела (Белоя); в знак милости и уважения своему зятю «он нарек его архонтом, сделав его самовластным». Можно заключить, следовательно, что речь идет о самостоятельности княжеского рода Травунии, хотя здесь же ниже добавлено, что «архонты Травунии всегда были послушны архонту Сербии» (КБ, с. 296). Нам представляется слишком категоричным перевод соответствующего места памятника в смысле подчинения Травунии «власти архонта Сербии»[344]. Не следует упускать из виду, что даже о таком неопределенном, скорее лишь династическом (притом, может быть, только с точки зрения самих князей Сербии), верховенстве Сербского княжества над Травунией говорится в прошедшем времени, а не как о реальном факте современной Константину Багрянородному действительности.
Итак, судя по свидетельствам этого византийского писателя, опиравшегося на утраченную «хронику сербских князей», даже приведенные односторонне и, естественно, тенденциозные факты не оправдывают заключений о продолжительной зависимости более мелких правителей той поры от Сербского княжества. Речь может идти лишь о стремлениях архонтов Сербии обосновать свои претензии на соседние государства (ссылаясь при этом и на общность происхождения от сербского племени, пришедшего на Балканы). Однако эти притязания архонтам Сербии не удалось осуществить даже в отношении к двум, видимо, наиболее слабым звеньям политической системы сербских земель IX–X вв. т. е. Пагании и Травунии.
Закономерно возникает вопрос: можно ли считать период, связанный с завершением ожесточенной борьбы Византии и Болгарии при царе Симеоне (893–927) особо важным этапом в истории сербской раннефеодальной государственности, резким рубежом в процессе политической консолидации сербских земель? Дело в том, что в сербской буржуазной историографии период правления в Сербии князя Часлава, сумевшего (в 927 или в 928 г.) утвердить здесь свою власть после кратковременного захвата страны Симеоном Болгарским, расценивался как необычайно значительный факт объединения всех (или почти всех) сербских земель, как начало этнической нивелировки населения всех этих княжеств и преодоления сепаратизма[345]. В других работах, правда, результаты политической деятельности Часлава оценивались более объективно, не преувеличивались ни продолжительность его правления, ни его влияние на остальные сербские княжества[346].
Действительно, в главе о Сербии труда «Об управлении империей» сказано лишь об установлении в этом княжестве власти Часлава, о помощи ему со стороны Византии, о «покорности» Часлава императору. Там не говорится о покорении Чаславом Травунии и других сербских земель, которые упомянуты здесь Hie, напротив, как вполне самостоятельные государства (КБ, с. 296)[347]. Более того, по хорватским и итальянским источникам можно заключить скорее об усилений в те годы политического влияния в Адриатике захумского князя Михаила[348], роль которого в системе сербских государств возросла ввиду ослабления Сербии после опустошительного вторжения войск болгарского царя Симеона.
Таким образом, более обоснованным представляется мнение не о кратковременном этапе нарастания центробежных сил на сербских землях во второй четверти X в., а, напротив, о закреплении того политического полицентризма, который был характерен для сербских земель на протяжении более ста лет и, возможно, определял здесь судьбы раннефеодальной государственности еще и ранее (т. е. уже в VIII в.). Причины этого коренились не только во внешнеполитической, но и во внутриполитической обстановке той эпохи. Существование нескольких крупных и мелких княжеств было выгодно для соседних держав (Византии, Болгарии, Хорватии), которые старались подчинить сербов своему влиянию. В свою очередь, противоборствуя друг с другом, отдельные сербские правители использовали противоречия между могущественными державами и опирались на помощь одной державы против того династа, который был в союзе с другой.
К сожалению, почти полное отсутствие данных о положении сербских княжеств во второй половине X – начале XI в. (если не считать смутных известий Летописи попа Дуклянина и других фрагментарных сообщений) не позволяет хотя бы в общих чертах проследить развитие сложившейся в этой части Балканского полуострова политической системы. Видимо, дальнейшей эволюции раннефеодальной сербской государственности и становлению единой древнесербской народности во многом препятствовали такого рода политическая и этническая консолидация в рамках отдельных княжеств и областей, возникновение локальных «протонародностей», создание соответствующих местных династических теорий. Этими причинами, видимо, было обусловлено и постепенное ослабление и исчезновение связей Пагании с другими землями, входившими в круг сербских ранних государств[349].
Развитие раннефеодальной государственности и переход к политическому строю эпохи развитого феодализма
«Темная пора» сербской истории (вторая половина X – начало XI в.), почти не освещенная в сохранившихся источниках, открывает тем не менее новый этап раннесредневековой сербской государственности, связанный с резким изменением политической обстановки на Балканах, ожесточенной борьбой Византии против Западно-Болгарского царства и победой империи в этой длительной войне[350].
Эти немаловажные перемены на политической карте Юго-Восточной Европы в той или иной мере повлияли и на судьбы различных сербских княжеств: Дукли, Травунии, Захумья, а также внутренней Сербии, которая, видимо, тогда стала именоваться Рашкой. Из Летописи попа Дуклянина известно, что царь Самуил, стремясь подавить влияние Византии на Адриатике, выступил с войском не только против приморских крепостей империи (Котора, Дубровника, Ульциня), но и против всех сербских княжеств, видимо опасаясь присоединения их к Византии в этой тяжелой войне. Включенное в Летопись «Житие дуклянского князя Владимира» содержит весьма интересные детали, показывающие, что в конце X или начале XI в. все или почти все сербские земли оказались в зависимости от Самуила. Самуил оставил у власти в некоторых княжествах прежних правителей в качестве своих вассалов. Так, освободив пленного дуклянского князя Владимира и обеспечив его верность династическим браком, царь Самуил «назначил его королем и дал ему землю и королевство его предков и всю страну жителей Диррахия». Точно так же дяде Владимира, Драгимиру, Самуил предложил «спуститься (с гор. – Е. Н.) и принять свою землю Трибунию» (Травунию), вероятно, на правах вассала и союзника[351]. К сожалению, трудно судить, каким было тогда положение Захумья и Рашки.
Разгром царства Самуила Василием II и включение всей завоеванной территории в состав Византийской империи, без сомнения, значительно изменили уже к исходу второго десятилетия XI в. политический статус сербских земель, поскольку в этот период неоспоримой гегемонии Византии на Балканах все эти земли, видимо, входили в состав новосозданных провинций империи или же полузависимых княжеств. Здесь в сербских землях во главе вассальных государств и некоторых соседних областей империи стояли представители местной раннефеодальной знати, обладавшей пышными ромейскими титулами[352]. Весьма примечательна в данном смысле фигура одного из влиятельных местных правителей той поры – Лютовита (или Литовита). В грамоте, изданной в пользу Локрумского монастыря (близ Дубровника – оплота византийского влияния в этой части Далмации) в годы могущества Василия II, Лютовит подчеркивает свое признание сюзеренитета империи, именуя себя лишь ромейскими придворными титулами – «протоспафарий эпи то хризотриклино, ипат и стратиг Сербии и Захлумии» (Захумья)[353]. В сербском же источнике, включенном в состав Летописи попа Дуклянина, он фигурирует просто как «князь Хумской (Захумской. – Е. Н.) области»[354].
Кроме того, примечательно, что автор Летописи вопреки своему навязчивому старанию соединить генеалогическими узами всех и всяческих правителей Сербии того времени[355] не включил Лютовита в эту сложную династическую систему. Вероятно, это можно расценить как одно из доказательств в пользу предположения югославского ученого Й. Враны, что Лютовит, как и один из последующих владетелей Захумья – некий Хранко, был узурпатором[356]. Действительно, в начале XI в., во время установления византийского господства, частых войн и междоусобных распрей местных династов, на политической арене могли появиться и такие удачливые полководцы, сербские воеводы, которые укрепились с помощью войск империи и содействовали затем сохранению византийской гегемонии.
Иными словами, происходило ослабление прежней системы раннефеодальных сербских княжеств, тем более что, судя по ряду независимых друг от друга источников, в этот период (вероятно, в 20-х или 30-х годах XI в.) самостоятельность всех или большинства государств данного региона была уничтожена Византийской империей и сербские земли были подчинены имперской администрации. Хотя в историографии ведутся споры о существовании в тот период новой византийской провинции («фемы Сербия») и об ее границах[357], наличие прямых свидетельств о ней (в том числе византийских печатей с названием этой провинции) дает основание полагать, что в первые годы византийского господства на Балканах такая фема была создана. Она была, видимо, очень недолговечной, границы ее, возможно, часто менялись (как и ее наместники – Лютовит, Константин Диоген). Кроме того, сохранившиеся материалы позволяют заключить, что провинция Сербия не представляла самостоятельной административной единицы, служа скорее «дополнением» к соседним областям империи, – она входила в фему Болгария или же, как видно из Локрумской грамоты Лютовита, – в Захумье[358].
Именно поэтому, скорее всего, реальная власть в этой новой провинции империи, точно так же как и в вассальных югославянских княжествах, оставалась в руках местной раннефеодальной знати. Подобная политическая обстановка при определенных обстоятельствах содействовала выступлениям местных династов против Византии, за восстановление государственной самостоятельности сербских земель. Вместе с тем нельзя недооценивать и тот факт, что Василий II осуществил ряд серьезных мероприятий по укреплению влияния империи во всей западной части Балканского полуострова. Большое значение имела организация сети епархий под эгидой Охридской архиепископии[359].
Политическая обстановка в целом оказалась, однако, благоприятной для выступления в 1034–1042 гг. зетского князя Стефана Воислава и поддерживавшей его группировки сербской знати. Возникло самостоятельное Сербское государство, покончившее с зависимостью от Византии[360]. Оно нередко именуется Дуклянским (или Зетским) королевством (ввиду господства там дуклянской династии и превращения прежней Дукли в ядро нового политического образования). Его образование явилось важным этапом в истории оформления сербской раннефеодальной народности, поскольку вплоть до этого времени нет свидетельств о прочном объединении всех сербских земель в рамках одной монархии. Как было показано и для середины X в. (правление Часлава), нет никаких оснований говорить о широком и длительном объединении уже существовавших княжеств. Впервые это произошло лишь в 40-е годы XI в.
Для понимания судеб сербской раннесредневековой государственности необходимо сказать об обстоятельствах образования Дуклянского королевства, как и о связанных с этим значительных сдвигах в сфере церковной организации. Заслуживает особого внимания тот факт, что зетский князь Воислав лишь постепенно отвоевывал у Византии одну область за другой, причем успехи достигались в упорной борьбе с князьями-соперниками, стоявшими на стороне империи. Вначале Воислав освободил только Дуклю (Зету) и лишь затем, видимо, подчинил своей власти Травунию[361]. Возможно, именно поэтому в одном из сообщений, использованных в сочинении византийского полководца Кекавмена, Стефан Воислав фигурирует как «Трибуний серб»[362].
Па этом этапе борьбы Воислава против Византии ему пришлось, по всей вероятности, иметь дело с коалицией враждебных сербских князей (жупана Рашки, бана Боснии и уже упомянутого Лютовита Захумского), которая была разгромлена в 1042 г.[363] Победа Воислава над Лютовитом повлекла за собой, несомненно, и переход Захумья под власть дуклянского князя: все приморские, сербские земли были объединены под эгидой Дукли, которой, возможно, удалось позднее подчинить своему влиянию и внутренние земли (Боснию, Рашку) либо их часть. Этот период наибольшего расширения границ Дуклянского государства также нашел отражение в произведении Кекавмена, по словам которого тогда «в крепостях Далмации, в Зете и Стамне (в нынешнем Стопе, близ Дубровника. – Е. Н.), был топархом Воислав Диоклейский» (Дуклянский)[364].
