Текст книги "Если ты вернёшься... (СИ)"
Автор книги: Тиана Хан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)
Однако подобные собрания не были постоянно функционирующим органом – они собирались от случая к случаю, не имели постоянного состава, определенного круга полномочий и установленного места проведения. Вначале они проходили под открытым небом, подобно собранию знати 892 г. перед церковью св. Марии в Бихаче (CD, р. 24). В дальнейшем, с появлением резиденций правителей собрания, очевидно, проводились в них. Так, в грамоте Крешимира от 1069 г. слово cenaculo (верхний этаж), обозначающее место проведения представительного собрания (CD, р. 113), определенно указывает на королевский дворец в Нине. Появление в хорватских источниках оппозиции «знать – малые люди», терминов «proceres» и «nobiles» в отношении слоя населения, имевшего социально-политические и экономические преимущества, подтверждает факт выделения в Хорватии привилегированного класса.
Основная роль в процессе классообразования принадлежала свободному сельскому населению. Для обозначения лично свободных крестьян, составлявших большинство сельских жителей, в источниках используются лишь термины широкого значения – «владельцы» (posessores), «вилланы» и др. Свободные крестьяне обладали как неразделенными общинными угодьями (альмендой), так и индивидуальными участками, об отчуждении которых имеется много данных.
Слой сервов, появившихся в имениях отдельных владельцев, как свидетельствует картулярий монастыря св. Петра (Супетарский картулярий), состоял, очевидно, не столько из лиц, утративших личную свободу, сколько из пришлых людей, происходивших из внутренних областей[454] и потому стоявших вне сельских общин, объединявших свободное население. Положение сервов было отличным от рабского. Их зачастую сажали на землю, которую они обрабатывали за часть урожая, использовались они и как пастухи. Однако определить их социальный статус, в частности идентифицировать их с феодально-зависимыми крестьянами, не представляется возможным вследствие противоречивости сведений[455].
Уровень развития в Хорватии феодальных форм собственности во многом определялся особенностями хозяйственной деятельности, обусловленными спецификой природных условий – гористым рельефом местности, каменистой поверхностью и пр. Сельское население более чем на половине земельного фонда страны было вынуждено заниматься скотоводством или вести смешанное, с преобладанием скотоводства, хозяйство[456]. Немногочисленные участки земли, пригодные для обработки, были настолько разбросанными и раздробленными, что создание здесь крупных феодальных хозяйств не представлялось возможным.
Таким образом, путь феодализации, предполагавший создание вотчин с несвободными крестьянами, очевидно, не играл существенной роли в Хорватии. Основная форма эксплуатации заключалась во взимании подати с населения, проживавшего на подвластной землевладельцу территории. Однако и эта форма эксплуатации в рассматриваемый период, очевидно, еще не сложилась окончательно, поскольку употребляемый в источниках для обозначения такой подати термин «tributum» использовался также в отношении самого разного рода платежей – и налогов в пользу фиска (GD, р. 88, 90), и дани, выплачиваемой зависимым государством своему сюзерену (GD, р. 54–56). Тем не менее такие владения, собственники которых пользовались правом сбора дани с населения, можно рассматривать в качестве зарождавшихся форм феодов. Их владельцы не были еще собственниками земли, но обладали определенными правами по отношению к проживавшим на ней крестьянам. Тем самым непосредственный производитель, еще сохраняя личную свободу, уже втягивался в феодальную зависимость.
Другой стороной процесса дифференциации свободного населения было выделение мелкой знати. Этот процесс отразился, видимо, в свидетельствах хорватских актов о заинтересованности свободных общинников в приобретении коней, необходимых, вероятно, для несения конной службы[457]. Полноправных свободных людей не без основания предлагают искать за пределами частных вотчин, на государственных (королевских) землях[458]. Налог, который выплачивали в пользу государства крестьяне этих земель, еще не трансформировался в феодальную ренту, поскольку в рассматриваемый период не произошло закрепления верховной собственности королей на землю свободных общинников-аллодистов. Крестьяне могли продавать землю без ведома короля за пределы королевства. на это указывает известный эпизод из картулярия монастыря св. Петра: король Звонимир был вынужден отменить распоряжение о передаче своему родственнику Отрезу права взимать дань (tribulum) на территории Мосора, так как выяснилось, что часть этой земли была продана крестьянами далматинскому горожанину, ибо земля рассматривалась как собственность «только тех, кто ее продал» (CD, р. 166). Подчинение свободного населения королю как главе государства, но не как землевладельцу обусловило специфику пожалований короля своим вассалам или верным людям. Сущность их состояла в передаче королем тех прав, которыми он сам обладал по отношению к жителям данной территории, прежде всего права сбора налога.
Некоторые сведения о порядке распределения государственных доходов позволяют говорить если не о наличии в Хорватии централизованной ренты, то по крайней мере о появлении некоторых присущих ей признаков. Так, по распоряжению князя Трпимира десятина «от всего, что родит земля», поступала в пользу сплитской церкви с княжеского двора (ex curte) в Клисе. При отсутствии более достоверных сведений представляет интерес также сообщение Барского Анонима, что половина налога, собранного баном, и две трети – правителями жупаний, должны были поступать королю (LPD, р. 54–55).
Уровень развития классового общества во многом определялся формой существования семьи. К XII в. в хорватских землях основной общественной единицей была уже малая семья. Вместе с тем сохраняли устойчивость в Далматинской Хорватии и архаические формы семейных отношений, в частности большая семья в форме «братской» семейной общины[459], включавшей представителей трех и более поколений и возглавляемой несколькими мужчинами-братьями. Удерживалась и коллективная семейная собственность, выражавшаяся в случаях обязательного согласия родственников на продажу или дарение участков земли, в праве предпочтительной покупки родственниками недвижимости (CD, р. 133, 154), в ручательстве родственников и их ответственности за нанесенный ущерб (CD, р. 192–193).
Важным аспектом создания раннефеодального государства является определенность территории, над которой осуществлял власть ее правитель. Существование такой территории у хорватов признавалось иностранными авторами уже во второй половине IX в. Папа Иоанн VIII, обращаясь к хорватскому князю Бранимиру, посылал благословение ему и народу «всей его земли» (CD, р. 15); в 912 г., как указывает венецианская хроника Иоанна Дьякова, сын дожа Петр «нарушил границы хорватов» (Ioh. Diac., р. 132). Между тем вплоть до середины X в. (когда в сочинении Константина Багрянородного фиксируется политическое понятие «Хорватия») ни местные, ни иностранные источники не называли эту область Хорватией. Она обозначалась как «земля» хорватов или славян, а ее правитель – как князь (король) хорватов или славян. Естественно видеть в этом сохранение у населения раннего Хорватского государства черт прежнего племенного сознания, тем более что государство объединило группу племен, тесно связанных этническим родством. Этническая однородность, лежавшая в основе племенных связей, вероятно, осознавалась на начальных этапах истории государства сильнее, чем политическая общность.
Конкретная информация Константина Багрянородного о территории Хорватии противоречива. Перечисленные в 30-й главе хорватские жупании составляли лишь среднюю часть Далмации, тогда как территория Хорватии (и это отмечено в той же главе) простиралась от реки Цетипе до Истрии (КБ, с. 292). Это противоречие объясняют двояко. С одной стороны, допускается, что сведения автора о жупаниях могли относиться к более раннему периоду (к IX в.), когда Хорватия занимала меньшую территорию, а известие о площади Хорватии – к середине X в.[460]; с другой – предполагается, что автор располагал сведениями лишь об одной части хорватских жупаний[461]. Из того же источника известно, что Хорватия граничила с Паганией по реке Цетине (КБ, с. 292), а предположительная граница с сербами в X в. проходили от Бреле и Биокова на север, далее между Ливно и Дувно к Пливе западнее Яйце[462].
Экспансионистские устремления хорватских правителей отмечаются с начала IX в. Уже Борна приложил к этому немалые усилия, хотя ни ему, ни его преемнику Владиславу не удалось присоединить княжество Людевита. Об успешных шагах Трпимира с целью увеличения подвластной ему территории сообщает бенедиктинский монах Готтшалк; его сведения о победе Трпимира над «народом греков» являлись, по всей видимости, известием об удачных боевых действиях князя против далматинских городов (прежде всего Сплита и Трогира), в результате которых он потеснил далматинских жителей на их пригородных территориях[463]. О расширении границ государства свидетельствуют и известия 30-й главы труда Константина о переселении части хорватов в «Иллирик и Паннонию», т. е. на территорию Славонии. Этим сообщением обосновывают предполагаемое объединение Посавья с Далматинской Хорватией в правление Томислава[464].
Ни об организации, ни о внутренней жизни Славонии в это время ничего не известно. Однако данные о наличии у жителей «Иллирика и Паннонии» «самостоятельного архонта, который ради дружбы обменивался дарами с архонтом Хорватии», позволяют полагать, что Славония имела особый статус в пределах Хорватского государства. Обозначение ее жителей термином «хорваты» имело скорее политический смысл и не отвечало реальной этнической ситуации[465].
Приблизительно в конце 60-х – начале 70-х годов XI в. в состав Хорватии вошли земли междуречья Цетине и Неретвы[466].
По вопросу о присоединении к Хорватии Далмации в историографии определились две тенденции. Одни авторы, вольно интерпретируя известие переработанных актов сплитского церковного собора 925 г. о папском посольстве в «провинцию хорватов и далматинцев во владениях короля Томислава», обосновывают мнение о присоединении Далмации при Томиславе[467]. Этой точке зрения противоречат византийские источники X в. – так называемый Тактикой Бенешевича и труд Константина, согласно которым, в правление Томислава Далмация находилась на положение византийской фемы[468]. Другие историки относят создание хорватско-далматинского объединения (при сохранении значительной автономии далматинских городов) ко второй половине XI в., ко времени Петра Крешимира IV[469] либо короля Звонимира[470].
В борьбе за присоединение далматинских городов проявилось не только характерное для ранних политических структур стремление к расширению подвластных земель – было выдвинуто и идеологическое обоснование этих устремлений хорватских правителей, поскольку названные города и собственно хорватские земли некогда составляли единую провинцию Далмация. Опорой для подобных притязаний служила хорватская церковная организация с центром в Нине. С появлением этой епископии в Далмации сложилась Противоречивая ситуация: юрисдикция сплитской церкви – прямой наследницы салонской – ограничивалась территорией диоцезов старых далматинских городов, тогда как пинская епископия охватывала большую часть территории бывшей салонской архиепископии. Первая попытка преодолеть это противоречие была предпринята в правление князя Бранимира, когда епископом Нина стал Феодосий (879–886). Избранный главой сплитской церкви в 886 г., он в течение короткого времени занимал сразу две епископские кафедры. Было ли это совпадение отражением политических объединительных концепций, разрабатываемых при дворе хорватских правителей[471], сказать трудно, но то, что назначение пинского епископа на сплитскую кафедру содействовало усилению авторитета нинской церкви и увеличивало ее шансы на приобретение привилегий бывшей салонской церкви, является несомненным фактом. При следующем хорватском князе Мунцимире разгорелся спор из-за земельных владений церкви Георгия Путальского между преемниками Феодосия на нинском и сплитском епископских престолах – Альфредом и Петром. Спорные земли как наследие салонской церкви оба рассматривали в качестве своей собственности (CD, р. 23–24).
Уже к 925 г., когда состоялся сплитский церковный собор, при Томиславе и нинском епископе Григории, существовала реальная возможность объединения всех далматинских диоцезов под главенством нинского епископа. Далматинские клирики в решениях собора предусматривали эту опасность: «если король с вельможами Хорватии пожелают передать своему епископу все диоцезы в пределах нашей митрополии, ни один из нас по всему его государству не будет ни крестить, ни освящать церкви, ни посвящать священников» (CD, р. 32). Папа Иоанн X писал, что пинский епископ «пожелал присвоить себе старшинство среди далматинских епископов», не подтвердив, однако, приведенный пункт решений собора (CD, р. 35–36). Своим усилением пинский епископ был обязан, очевидно, авторитету самого папы Иоанна X и, особенно, Томислава[472]. На следующем сплитском соборе в 928 г., когда уже не было ни папы Иоанна, ни Томислава, нинская епископия была упразднена, ее диоцезы перешли под юрисдикцию сплитской церкви (CD, р. 37).
Из текста решений собора 925 г. ясно видно, что претензии нинского епископа Григория опирались на политические устремления короля и хорватской знати. Вполне возможно, что именно при Томиславе для обоснования прав Хорватии и хорватской церкви на города Адриатического побережья начали создаваться легенды об автохтонности хорватов в Далмации, которые к XIII в. в хронике Фомы Сплитского выразились в убеждении автора об идентичности хорватов и античных куретов (HS, р. 27). Кроме того, в рассмотренных событиях угадывается стремление хорватских церковных и светских деятелей создать свою, независимую от сплитской архиепископии церковь. Возможно, сведения Константина Багрянородного о принятии хорватами крещения из Рима явились отражением этого стремления к автокефальной хорватской церкви.
Несмотря на неудачу в целом политики Томислава, направленной фактически на присоединение далматинских городов, успехи в идеологическом ее обосновании были налицо. В дальнейшем хорватские правители, претендуя на расширение своей власти на византийскую Далмацию, принимали титул королей хорватов и далматинцев либо королей Хорватии и Далмации независимо от реального положения вещей.
Формирование основ территориально-административной структуры Хорватского государства относится, очевидно, к IX в. Принятие хорватами христианства является надежным основанием для предположения о наличии в княжестве Трпимира политической территориальной организации. Хотя жупаны (Клиса и Кливно), связанные с территориальным управлением, упомянуты в грамоте Мунцимира, термин «жупания» впервые зафиксирован лишь Константином Багрянородным, который обозначает этим термином 11 областей Хорватского государства. Названия жупаний не связаны с племенными наименованиями – они обозначали территориально-административные единицы Хорватии.
В сочинении Константина отдельно выделены три области (Криваса, Лика и Гуциска) с остатками аварского населения, находившиеся под управлением бана (КБ, с. 292). Аварские племенные институты воздействовали на формирование политико-административного устройства раннего Хорватского государства в результате длительного сосуществования славянских и аварских родовых структур[473].
Поскольку число названных Константином жупаний близко к числу упомянутых им городов (9) (КБ, с. 292) и названия ряда жупаний и городов совпадают, не исключено, что города являлись административно-политическими центрами жупаний. На их укрепленный характер указывает их терминологическое обозначение у Константина – χάστρ. По своему внутреннему устройству города представляли несколько разных типов. Так, во главе управления Виограда в XI в. стоял приор, и это определяет сходство внутренних порядков города с системой управления некоторых далматинских городов, особенно Задара. Другой крупный центр – Нин не имел приора, возглавляли город жупан и судья, что свидетельствует о специфических местных формах городского управления.
Не исключено, что, кроме городов – центров жупаний, в Хорватии имелись города, подвластные непосредственно королю. Вероятно, для Хорватии были характерны обычные в раннесредневековых государствах периодические поездки правителя по стране, являвшиеся основной формой его общения с подданными. Это требовало строительства нескольких резиденций для размещения его семьи, двора и свиты. Наиболее часто правители Хорватии наведывались в Бихач, Нин, Книн, Солин, Биоград, Шибеник, Омиш. Именно в округе этих городов лежали земли, составлявшие королевский домен (terrae regalis). Нин, Клис, Книн впоследствии развились в столичные центры, и строительство в них резиденций обозначило начальную стадию этого процесса. В оформлении столичных центров отразилось стремление государей опереться на церковную организацию: Нин и Книн в разное время были резиденциями епископов, Клис находился поблизости от Сплита – резиденции архиепископа. В IX–XI вв. в Нине, Книне и их окрестностях были возведены крупные церкви. Вокруг этих центров сосредоточиваются и старохорватские захоронения.
Массовые находки матриц и заготовок золотых перстней с гравированной звездой в окрестностях Книна свидетельствуют о развитии здесь золотого дела и, возможно, других ремесел по производству предметов роскоши, обозначая, таким образом, близкое местонахождение резиденции правителя[474]. Предполагается также наличие в указанных центрах и их округе мастерских по производству оружия, керамики и другой продукции[475]. Кроме административной, военной и ремесленной, хорватские города осуществляли также торговую функцию. Нин служил, вероятно, центром морской торговли, что доказывают находки в его окрестностях остатков судов для прибрежного плавания, датируемых XI в.[476] Все это позволяет определить Нин и Книн как крупные многофункциональные городские поселения со сложной структурой, восходившей к начальным этапам хорватской государственности и включавшей двор правителя и связанные с ним службы, а также комплекс светских и церковных построек.
Появление столичных поселений на ранних стадиях образования государства отмечено и в Славонии. На месте центра политического объединения Людевита Посавского (Сисака) открыты следы интенсивной жизни в IX–X вв., в том числе и следы мастерских по производству предметов роскоши[477].
Функционирование одних и тех же городов и как столичных государственных центров, и как центров жупаний оправдывает гипотезу о существовании в раннесредневековой Хорватии двух систем местного управления – жупанийской и организованной по. округам, возглавляемым, по всей видимости, дворниками как представителями королевской власти на местах[478].
Как осуществлялось территориальное управление в Хорватии, каким образом избирались или назначались жупаны, неизвестно. Однако при всей фрагментарности сведений они позволяют сделать ряд предварительных заключений. Возможно, в частности, использование косвенных данных о жупанах-свидетелях в грамотах второй половины XI в. – при всех неизбежных лакунах это достаточно подробный материал. Прежде всего следует отметить частую сменяемость жупанов и нефиксированность срока их полномочий. Так, жупан Цетине Драгомир, упомянутый под 1069 г., сменен в 1070 г. Вилчиной, а в 1076 г. жупаном Цетине назван уже Прибина. Сходное положение наблюдалось и в других жупаниях. Исключением из этого правила был пинский жупан Адамиз, упомянутый в грамотах 1062–1078 гг. Он был близок к королю, принимал активное участие в делах государства. Видимо, имело место вмешательство короля в назначение жупанов или по крайней мере учитывались его рекомендации. В легендарных сведениях Дуклянской летописи также указывается на выбор королем жупанов (LPD, р. 55). Показательно, что ни один из жупанов, приближенных к Крешимиру IV, кроме Адамиза, не выступал свидетелем в грамотах Звонимира. Более того, если Крешимир опирался на жупанов Нина, Сидраги, Луки и некоторых других (судя по частоте упоминаний в грамотах их имен), то в грамотах Звонимира жупаны Луки и Сидраги уже не называются. Очевидно, среди жупанов существовала иерархия, место в которой определялось правителем.
Впрочем, нельзя отрицать также влиятельности самого кандидата на пост главы жупании, добивавшегося его, видимо, в борьбе с другими кандидатами. В одной из грамот начала 70-х годов XI в. в качестве свидетелей названы два жупана Луки – Векемир и Кузьма (CD, р. 116–117), а в дальнейшем лишь второй именуется лучским жупаном. Адамиз упоминается в качестве единственного нинского жупана в 60-е годы, в 1070 г. наряду с ним появился еще один жупан Нина – Десинна, который впоследствии называется в общем ряду «свидетелей», тогда как Адамиз выделен особо.
Редкие упоминания в грамотах поджупанов (podiuppus, podsuppus и др.) и сотников (sethic, sithic, setenic и др.) как лиц, находившихся в ведении жупанов, не дают представления об их функциях. Сотники фигурируют в качестве свидетелей при королевских дарениях и различных сделках, что предполагает наличие у них административных функций. Жупаны вместе с сотниками, возможно, участвовали в судопроизводстве (LPD, р. 55). Сотники могли иметь и военные обязанности.
Рассматривая порядок управления жупаниями, следует учитывать сведения о том, что должность правителя жупании носила почетный характер, а ее исполнение было в значительной степени номинальным. Показателен в связи с этим пример брибирского жупана Будеца, исполнявшего наряду с должностью жупана обязанности постельничьего при короле Крешимире IV (GD, р. 114). Характерно и длительное пребывание многих жупанов возле королевской особы, как видно из перечней свидетелей королевских грамот. Видимо, центральная власть стремилась стабилизировать территориальное управление и ограничить влияние местной аристократии. С этим, очевидно, связаны и частая сменяемость жупанов, и предполагаемое введение административного деления на округа, руководимые королевскими чиновниками.
Неясной остается организация хорватского войска. Археологические материалы указывают на существование конницы, вооруженной дорогим импортным снаряжением, и пешего войска. Данные Константина Багрянородного о хорватском войске в правление Томислава, безусловно, преувеличены, по тем не менее отражают его структуру: Хорватия выставляла конницу «до 6000 воинов, пешее войско – до ста тысяч», длинных судов – до 80, а кон-дур – до 100, «длинные суда имеют по 40, а кондуры – по 20 мужей (экипажа), мелкие же кондуры – по 10 мужей» (КБ, с. 293). Наряду с королевским войском, имелись, видимо, свои военные отряды и у жупанов (см. CD, р. 156).
В целом Хорватское раннефеодальное государство не обладало внутренней стабильностью. Сопротивление центральной королевской власти со стороны знатных родов, стремление феодальной аристократии к полной собственности на подвластные земли и к неограниченной власти на них, отсутствие у хорватских правителей прав верховной собственности на территорию страны, этническая и политическая разобщенность составляющих Хорватское государство к концу XI в. областей (Далмации, Далматинской Хорватии и Славонии) – все это привело к дестабилизации и без того шаткой политической структуры Хорватии и облегчило ее переход под власть венгерского короля. После смерти Звонимира венгерский король Ласло без труда занял Хорватию и посадил на хорватский престол своего племянника Алмоша.
Последнюю попытку отстоять независимость государства, как свидетельствуют венгерские источники, предпринял хорватский король Петр, который безуспешно сопротивлялся в 1102 г. войску венгерского короля Кальмана, в том же году короновавшегося хорватской короной. Хорватская знать была включена в феодальную иерархию Венгерского государства, но сохранила свои позиции на хорватских территориях. Поэтому дальнейшее развитие феодального порядка в Хорватии в рамках Королевства Венгрии определялось междоусобной борьбой хорватской знати за земли и влияние.
Глава седьмая
Города-коммуны далматинского побережья
(VII – середина ХIII в.)
(М. М. Фрейденберг, А. В. Чернышов)
История раннесредневековой государственности на Балканах неполна без истории городов Адриатического побережья полуострова. Здесь целая россыпь городских центров: в Истрии (Пула, Пореч, Риека), в Далмации (Задар, Дубровник, Сплит); на так называемом Черногорском Приморье (Котор, Будва, Улцинь); наконец, в Албании (Влора – Валона, Дуррес – Диррахий, Драч). Многие из них были коммунами, а Дубровник самостоятельным государством – Дубровницкой республикой. История местных городов представляет интерес для истории балканской государственности в нескольких отношениях.
Прежде всего потому, что опыт, накопленный городами в административной, правовой и дипломатической областях, активно использовался другими балканскими государствами. Такова, например, роль городов с далматинского побережья – Задара, Дубровника, Сплита, Трогира. Это было реальное взаимодействие в рамках средневековой эпохи. Однако сочетание понятий «далматинский город» и «балканское государство» важно для исследователя еще и потому, что, реконструируя, например, исчезнувший облик Боснийского государства, он не может игнорировать развитие средневекового Дубровника, особенности его предгосударственной и государственной истории. Хотя в рассматриваемый период ни один из этих городов не стал в полном смысле государственным организмом, они постепенно обретали элементы административной (правовой, судебной) структуры, которые составили фундамент будущей государственной системы. Изучение этих элементов способно пролить дополнительный свет на пути развития политической жизни в разных регионах Балкан и на полуострове в целом. Особый интерес представляет также изучение той общности, того социума, который обычно именуется городской общиной. Ее характерные черты весьма многообразны. Определяющее значение имели ее внутренние социальные связи, ее потенции для последующего государственного развития. Наличие каналов связи с местной округой позволяло городской общине восполнять свои демографические потери, а ее сплоченность – совершать первые акции в пользу города, оборонять его, строить укрепления и т. п. Экономическая устойчивость города определялась наличием у него собственной хозяйственной базы. Возможно, обособленность городского социума отразилась и в сфере сознания, позволяя горожанам ощущать себя выше поселян округи и на этом основании претендовать на верховенство над ними.
При подходе к истории города как политической структуры закономерно выяснение взаимоотношений между ним и теми государственными образованиями, в состав которых он (формально или по существу) входил. Не исключено, что по отношению к континентальным городам, теснее связанным с Хорватским, Сербским или Боснийским государствами, либо для сравнительно более позднего времени, когда начался процесс централизации, подобного рода анализ может привести к важным научным наблюдениям. Для далматинских же городов, находившихся «на отшибе», и для столь ранней эпохи исследование названного вопроса мало перспективно, и он затрагивается в данной главе лишь попутно.
Прежде всего рассмотрим природные условия данного субрегиона. Далмация обладает рядом черт, которые содействуют сложению специфических форм человеческого общения. Здесь очень тепло, на побережье сходятся несколько природных зон, и население могло прожить, используя на выбор разные занятия – выращивать по два урожая в год, кормиться от моря, разводить скот. Впрочем, все эти занятия требовали активного торгового обмена: скудость здешних почв диктовала необходимость в постоянных закупках хлеба на стороне; интенсивный характер местного земледелия обусловливал нужду земледельца, возделывавшего оливы, лозу, садовые и огородные культуры, в рынке; рано развившиеся рыболовство и солеварение дополнительно стимулировали рыночные интересы. Это отразилось и на характере местных общин, их административные институты не отличались замкнутостью, они были открыты воздействию соседних обществ. Далматинские города развивались в русле богатой административной традиции, идущей из соседних средиземноморских областей, в первую очередь из Италии.
Впрочем, эти связи не ограничивались одной Италией. Природные условия Далмации таковы, что напоминают скорее греческий юг Балканского полуострова, чем Апеннинский полуостров. Здесь много островов, где жизнь местных общин сама природа ограничила узкими рамками, да и на материке округа городов была стеснена ближайшими горами. Так сложилась та миниатюрность местных мирков, которая предполагает естественную связь города с пригородной зоной по образцу, известному еще в античности. Отсюда и некоторая аналогия с полисными порядками, которая возникает у всех, изучающих далматинские города. О ней будет особо сказано в дальнейшем.
Античное население требует внимания при рассмотрении раннесредневековой истории далматинских городов прежде всего потому, что оно представляло здесь живую реальность – античные муниципии, возникшие на восточном побережье Адриатики задолго до нашей эры и дожившие до крушения римской государственности. Почти каждый из тех городов, которых пойдет речь ниже, имел в древности своего античного предшественника. Это: Задар (антич. Ядер), расположенный на небольшом полуострове; Сплит (от античн. Аспалатос), возникший на месте дворца, который некогда построил для себя Диоклетиан; расположенный на крошечном островке Трогир (античн. Трагуриум). Наконец, на юге Далмации находится один из самых известных балканских городов – Дубровник, стяжавший себе в позднее средневековье мировую известность своей торговлей, мощным флотом и яркой культурой.
Упадок этих городов явственно обозначился в годы варварских вторжений. Правда, готы, пройдя вдоль побережья в IV–V вв., обошли города стороной[479]. Оставаясь независимыми под управлением своих проконсулов в V в. и возвратившись под власть империи при Юстиниане I, местные города переживали кризис, но не исчезли. Упадок был значителен – в главном городе Далмации – в Салоне, где некогда было 40 или даже 60 тыс. жителей, пустовали скамьи цирка, рассчитанного на 18 тыс. зрителей; во дворце Диоклетиана близ Салоны разместились ткацкие мастерские, значительно уменьшилось от этой эпохи число монетных находок. Но все же виллы «possessores magnates» сохранялись, возводились в V–VI вв. и церкви внутри городских стен. Крупные перемены наступят позже – лишь в первой трети VII в.
