Текст книги "Если ты вернёшься... (СИ)"

Автор книги: Тиана Хан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

Одним из следствий византийского влияния на Славинии было ослабление единства их руководящего социального слоя: часть представителей славянской союзно-племенной аристократии, вступая в контакты с византийской знатью, проникалась ее идеалами, тяготела к соединению с ней, искала себе место в имперской иерархии чинов и должностей.

В условиях неравной борьбы с Византией сохранявшие независимость Славинии истощали свои материальные и людские ресурсы, постоянные войны вели к консервации общественной структуры, к замедлению эволюции и в конечном счете к завоеванию и постепенной ассимиляции населения Славиний.

Существенно иной была ситуация, сложившаяся в Мисии и Малой Скифии, на территории между Балканским хребтом и Дунаем. Наиболее крупным среди славянских союзов здесь был союз «Семь родов», в который, видимо, входили как «склавины», так и анты, сохранявшие в союзе свою племенную структуру, имевшие собственных вождей и обладавшие автономией во внутренних делах (северы). Возможно, союз «Семь родов» имел статус федератов империи, т. е. обязывался защищать дунайскую границу от аваров. Есть основания утверждать, что на этой территории не было ни собственно византийских войск и гарнизонов, ни имперской администрации. Иначе говоря, связи местной славянской аристократии с Константинополем вряд ли являлись прочными. По существу самостоятельному развитию местных Славиний (прежде всего союза «Семь родов») содействовала и естественная географическая изоляция данного района, огражденного со всех сторон горами, морем и крупной рекой. Хотя опасность утверждения безраздельной власти империи в этом районе была вполне реальной (византийцы уже считали Мисию и Малую Скифию подконтрольной Константинополю территорией), процесс консолидации военно-территориальных славянских союзов происходил здесь, как показали последующие события, весьма быстрыми темпами накануне появления орды Аспаруха.

Таким образом, рассмотрение и третьей группы факторов позволяет, как нам кажется, прийти к заключению, что условия оформления государственных форм жизни общества были с конца VI до конца VII в. наиболее благоприятными на северо-востоке Балканского полуострова.

Завершая раздел заключения о причинах различий в темпах становления раннефеодальных государств на Балканах, мы должны, однако, констатировать, что все сказанное выше касается лишь начального этапа общественного развития славян на Балканском полуострове, лишь вопроса о причинах в различии темпов становления государственности у разных групп поселившихся здесь славян. В целом, видимо, можно в этом отношении сделать наиболее общий вывод, что находившиеся примерно на одинаковом уровне развития славянские племенные союзы ко времени их появления у границ Восточноримской империи через два – два с половиной столетия пребывания на ее территории уже существенно различались между собой по степени зрелости своей социально-политической структуры. Главная причина этого – различие конкретных условий, в которых славяне оказались в пределах Балканского полуострова.

Действие этого фактора прекратилось позднее, уже в период упрочения и развития образовавшихся раннефеодальных славянских государств на Балканах. Мы не ставим здесь задачу еще раз проанализировать особенности внешнеполитических условий, в которых в течение VIII–XII вв. находились южнославянские государства. Соответствующие обобщения на этот счет уже сделаны в VIII главе. Отметим только, что и для этого периода выводы, сделанные выше относительно третьей группы факторов, сохраняют свою силу. А именно: по крайней мере вплоть до середины X в. ситуация в целом была наиболее благоприятной (так же, как и ранее) для Болгарского государства, несмотря на его непосредственное соседство с могущественной Византийской империей. Хорватские княжества (Далматинская Хорватия и княжество на Саве) лишь изредка и эпизодически обретали условия для независимого развития: здесь устанавливалось то византийское, то франкское господство. В течение трехсотлетия – с начала IX до начала XII в. (т. е. до присоединения хорватских земель к Королевству Венгрия в 1102 г.) только на несколько десятилетий во второй четверти X и во второй половине XI в. – Далматинская Хорватия и Славония объединялись в единое государство. Еще в более трудных условиях в с начала IX в. до 80-х годов XII в. происходило развитие сербских княжеств, за господство над которыми соперничали Болгария и Византийская империя, попеременно устанавливавшие здесь свою власть на большей части сербских территорий.

II. Вопрос о причинах общего и особенного не в темпах развития южнославянских государств, а в самой их внутренней структуре также до некоторой степени связан с проблемой внешнего (франкского, византийского, венецианского) влияния на эти государства. Однако основополагающее значение в этом отношении, прежде всего в дифференциации форм и институтов социально-политической системы разных южнославянских народов, имело не внешнее влияние, а особенности внутренних условий и специфика синтеза общественных порядков «варварского» и восточноримского мира, институтов первобытнообщинного и позднерабовладельческого строя, вступивших в тесное взаимодействие в тот период, когда оба эти строя и сами институты находились в стадии интенсивного разложения.

Общее для всего Балканского полуострова составляло при этом то, что славяне заняли территории с более высокой производственной культурой и в сфере земледелия, и в области ремесла. Наиболее отчетливые формы континуитет прежней производственной деятельности имел в приморских районах, где сохранились сравнительно компактные массы автохтонного населения. По темпам и интенсивности усвоения его производственного опыта славянами на первом этапе преимущество принадлежало сельскому населению: городские формы жизни в подлинном смысле слова еще долго оставались чуждыми славянам. Однако местные формы землепользования и землевладения отражали более высокую стадию развития социальных отношений и мы вправе предполагать, что повышение уровня развития производительных сил в славянской деревне в результате тесного общения с автохтонами обусловило ускорение перехода от большесемейной и земледельческой общины к соседской. А этому обстоятельству следует, видимо, придавать весьма серьезное значение: в соседской общине прекращались периодические переделы пахотной земли, она переходила в собственность общинника, становилась аллодом. Тем самым закладывались основы для быстрого развития процесса имущественной и социальной дифференциации, т. е. в конечном итоге для процесса классообразования, основного условия становления государственности. Если не упускать из виду факт всеобщего господства у славян земледелия еще до поселения на Балканах, причем земледелия не только подсечно-огневого, но и пашенного, а также факт овладения ими металлургией железа, то станет понятным быстрый выход славян в новых условиях в области массовых производственных занятий на уровень местного автохтонного населения. Недаром археологи не могут констатировать какие-либо существенные отличия уже для VIII в. в орудиях труда местного и пришлого (славянского) населения. Все это, несомненно, не могло не отражаться на темпах социально-экономического и общественно-политического развития.

Положение дел, однако, в этом отношении было далеко не идентичным для разных районов полуострова. Так, на северо-западе, в сербо-хорватских землях синтез в сельскохозяйственном производстве и, соответственно, в сфере производственных отношений носил более архаические формы, поскольку земледелие в целом и интенсивные его формы, в частности, были характерны здесь еще до прихода славян отнюдь не для всей запятой хорватами и сербами территории: земледелие как господствующий вид занятий доминировало лишь в пригородных приморских районах и в узких речных долинах в горах. На плоскогорьях же и в горной местности преобладало и до расселения славян скотоводство в форме пастушества. Поэтому и синтез здесь имел своеобразные формы: значительная часть славян в этих новых условиях должна была перейти к преимущественному занятию скотоводством, причем в форме (пастушество), мало или совсем неизвестной им ранее. Хотя ранее этот вид производственной деятельности был преимущественным занятием романизированных жителей (влахов), с приходом славян, в частности в континентальные высокогорные районы Хорватии и Сербии, пастушество широко распространилось и среди них. В силу этих объективных условий у части сербо-хорватского населения должны были возобладать соответствующие социальные и общественные институты, отличавшиеся консервативностью и замедленными темпами развития. По всей вероятности, большесемейная община, долго сохранявшаяся у хорватов (в частности, братская семья), вполне отвечала организационным формам ведения хозяйства, основанного на сезонных перегонах скота. Нет необходимости (при отсутствии достаточных данных источников) предполагать, что славяне заимствовали при этом порядке влашских катунов, тем более что по своей сути (большое значение кровнородственных связей) эти порядки были близки к большесемейным, не изжитым к моменту переселения ни у хорватов, ни у сербов.

Отмеченное обстоятельство не могло не отразиться на социальной и общественной структуре раннефеодальных хорватских и сербских княжеств: процесс классообразования, как и оформления центрального аппарата власти, совершался медленными темпами. Долго отсутствовали и строго установленные нормы и порядок взимания податей и пошлин с населения, как и набора общегосударственного войска из ополченцев-общинников. Со временем в X–XI вв. на территории хорватских княжеств все более отчетливо проявлялось типологическое сходство развития и феодализма, и раннефеодальной государственности не с балканским, а с центральноевропейским регионом. Поэтому, признавая в целом справедливым неоднократно делавшееся в советской науке заключение, что результаты синтеза институтов «варварского» и восточноримского общества проявлялись на Балканском полуострове все менее явственно в направлении от южнобалканских (греческих) районов к северу и северо-западу региона, мы считаем возможным утверждать, что хорватский район следует вообще относить в целом не к балканскому, а к центрально-европейскому региону. Исключение на раннем этапе (до IX–X вв.) составляли только далматинские города, в которых континуитет позднеримских традиций проявился более отчетливо. Однако и здесь в XII–XIII вв. конституировались такие формы общественно-политической жизни, которые роднят этот район типологически не с балканским, а с италийским регионом. Даже в пределах Хорватского государства, в которое временами входили северодалматинские города, они оставались чужеродной общественной структурой и, как правило, располагали автономией во внутренних делах, а порой и в определении своего политического курса в отношении соседних городов и государств. В существенной мере тот же путь развития был присущ и южнодалматинским городам, входившим в пределы сербских княжеств. Именно в этом районе сформировался наиболее известный в средние века в Далмации город-республика Дубровник, хотя в ряде городов Южной Далмации (в отличие от Северной), власть правителей сербских государств была временами гораздо более эффективной.

Крайняя скудость сведений о начальном этапе истории образовавшихся в середине IX в. сербских княжеств не предоставляет возможности вообще поставить относительно сербских территорий проблему синтеза. Лишь по сопоставлению с положением дел в Хорватии и соседней Болгарии можно, по-видимому, заключить, что типологически Сербия принадлежала все-таки к балканскому варианту генезиса феодализма и раннефеодальной государственности. Это обусловили следующие факторы: более заметное, чем в хорватских землях, сохранение во внутренних районах при расселении славян местного автохтонного населения; гораздо более эффективное и продолжительное, чем в Хорватии, византийское господство над значительными сербскими территориями (в начале второй половины IX в., в XI и XII вв.), а следовательно, и более тесные связи сербов с населением византийских провинций; несколько раз устанавливавшаяся в конце IX и в X в. на обширной части сербских земель власть Болгарского государства, которая одновременно распространялась и на византийские территории.

Что касается территории Болгарского государства, то в данном случае, видимо, нужно различать несколько периодов еще до эпохи христианизации. В период от заселения Мисии и Малой Скифии славянами до прихода воинства Аспаруха последствия синтеза в производственной сфере, несмотря на тонкий слой уцелевших здесь автохтонов, все-таки должны были ощущаться в первую очередь в этом районе с его эллинизированными приморскими городами, хотя и в меньшей степени, чем в Македонии и Северной Фракии; должны были сказаться также предшествующие длительные контакты славян левобережья Нижнего Дуная с византийцами. Переход славянских союзов на статус федератов империи и прочные позиции славянской племенной знати, с которой пришлось серьезно считаться победителю Константина IV Аспаруху, свидетельствует о том, что и в социально-общественной сфере забалканские славяне к концу VII в. добились значительного прогресса, что вожди союзно-племенных объединений уже обладали большой властью и вступали в договорные отношения с протоболгарами (а до того с империей) от имени всех своих подданных. О периоде преобладания протоболгар в органах центральной власти (до второй четверти IX в.) мы скажем особо ниже, заметив только, что и в это время (несмотря на осложнившее картину вторжение протоболгар) процесс приспособления некоторых имперских форм общественной жизни не прекратился. Однако наиболее явственно непосредственное усвоение византийских институтов и на уровне официальной власти в провинциальной сельской местности, и в сфере совершенствования органов центрального управления началось со времени распространения болгарского господства на земли империи во Фракии и Македонии (с начала IX в.), и особенно со времени утверждения в стране христианства в качестве официальной религии. Включаемые в состав Болгарии имперские территории, на которых процесс развития феодализма и методы эксплуатации непосредственного производителя со стороны крупных собственников и центральной власти имели более зрелые формы, сохраняли свою прежнюю социально-общественную структуру и играли стимулирующую роль в развитии страны. Организованная по византийскому образцу христианская церковь стала в Болгарии, как и в империи, важным звеном в государственной системе в целом. По самой своей сути церковь была тесно связана со множеством других звеньев государственного аппарата и в центре, и в провинциях. Естественно поэтому, что христианизация предполагала некоторые изменения в организации государственной власти в соответствии с византийскими «образцами».

Особо следует сказать о месте синтеза на Балканах элементов славянского и местного общества с феноменами общественной структуры кочевых народов. Для нас в этом отношении важно определить характер «вклада» в развитие южнославянской государственности аваров и протоболгар. Что касается первых, то вряд ли мы ошибемся, утверждая, что их влияние на социально-экономическое и общественно-политическое развитие было весьма ограниченным, ощущалось лишь на крайнем северо-западе полуострова и только в начальный период рассматриваемой в труде эпохи. В связи с этим заслуживает внимания известный славянам институт «жупанов», возводимый в литературе к аварам. Не отрицая генетическую связь власти родовых славянских старейшин («старцев-жупанов») в VII–IX вв. с полномочиями подчиненных аварскому хагану родовых военных вождей, обозначавшихся тем же термином (в хаганате они выступали в качестве аварских наместников-правителей отдельных населенных славянами районов), мы хотели бы обратить внимание на то, что по своей социальной и общественной сущности этот кочевнический институт в славянском обществе играл функционально иную роль: во-первых, он приобрел территориальный характер, стал прилагаться к представителям славянской знати и со временем (в Болгарии) стал обозначать одного из высших сановников государства, а в Сербии – даже самого правителя государства. Возможно, с институтом кочевнического общества был генетически связан в Хорватии ташке титул бана, соправителя государя. Однако и в данном случае нет оснований говорить, что должность бана была не претерпевшим никаких изменений институтом, непосредственно заимствованным у аваров (или иного кочевого племени).

Более существенным было влияние на славян протоболгар. В хозяйственной сфере их влияние выразилось скорее всего в расширении таких скотоводческих отраслей, как овцеводство и коневодство, что, по-видимому, содействовало углублению и интенсификации торгового обмена в Болгарии. Однако более существенной была роль протоболгар в военно-политической области: органы центральной власти и формы организации конного (протоболгарского) войска были созданы в соответствии с кочевнической традицией. Этот синтез общественных институтов протоболгар и славян имел место только на части территории государства; в провинциях (особенно в пограничных) славинии долго сохраняли свою структуру, пользуясь внутренней автономией. Когда же славинии стали утрачивать свой статус и превращаться в административные области, подчиненные наместникам хана (князя), институты протоболгарского общества утратили связь с кочевнической традицией. Высшие сановники и вельможи Первого Болгарского царства и в X–XI вв. по-прежнему обозначались как «кавханы», «чергубили», «боляре» (боилы), «тарканы», но по своим социальным и общественно-политическим функциям лица, носившие эти титулы, не имели теперь в сущности ничего общего с теми, которые обозначались этими терминами в конце VII – начале IX в. И в сфере производственной, социально-экономической, и в сфере общественно-политической в конечном счете возобладали институты местного, земледельческого, славянского и автохтонного общества. Протоболгарское завоевание (или, точнее, основанное на вполне определенных условиях сотрудничество протоболгарской аристократии и славянской знати) форсировало процесс оформления государства, которое в силу этого акта утверждалось в некотором смысле ранее, чем для этого созрели все необходимые условия. Внешняя опасность (от империи и аваров) действовала в этом же направлении. Поэтому Первое Болгарское царство сравнительно долго сохраняло архаические черты; процесс его превращения в развитое европейское государство протекал тем быстрее, чем быстрее уходили в прошлое хозяйственные, социальные, общественные, бытовые нормы жизни кочевой господствующей верхушки, консервативные традиции которой последний раз встали на пути поступательного развития в эпоху принятия и утверждения христианства (в 865 и 893 гг.).

Итак, что касается синтеза в сфере базиса, т. е. производственной деятельности и социальных отношений, то в среде славянского населения, обосновавшегося на Балканах, можно, видимо, констатировать и явления континуитета, и существенные сдвиги (дисконтинуитет), означавшие заметный прогресс в развитии славянского общества, в появлении элементов феодальных отношений, в углублении процесса классообразования и в становлении первичных форм эксплуатации как постоянно функционирующей системы. Иначе говоря, в этой сфере синтез совершался при весьма значительной роли местного восточноримского (ранневизантийского) общества, оказавшего на славян большое влияние и в период крушения рабовладельческой системы в VI–VII вв., и в период генезиса феодальных отношений (VII–XI вв.).

Гораздо менее заметными результаты синтеза были в сфере общественно-политической и идеологической (т. е. в сфере надстройки), особенно в период до принятия оформившимися славянскими государствами христианства в качестве официальной религии. Помимо общих причин, определивших относительно большую консервативность надстроечных явлений сравнительно с базисными, немалое значение на Балканах имело то обстоятельство, что славянские государства возникали, упрочивались и развивались ь этом регионе в длительном и упорном противоборстве с Восточноримской (Византийской) империей. Имперские институты, формы общественной и политической жизни отвергались сознательно как установления, свойственные сильной и враждебной державе. Кроме того, на первом этапе развития государственности славяне были не готовы к адаптации византийских институтов, когда же структура государственной власти славян обрела достаточную зрелость, ее местные формы успели стать традиционными, превратились в фактор самосознания. Принятие христианства в этой связи должно, по нашему мнению, рассматриваться не столько в плане синтеза и внешнего влияния, сколько в качестве закономерного следствия внутреннего развития.

Резко отличающимися представляются последствия синтеза для византийского общества. В основном они имели здесь место также в сфере базиса, но в значительно больших масштабах, чем для славянского общества. Прежде всего славяне сыграли крупную деструктивную роль, ликвидировав на большей части балканских земель остатки рабовладельческих имений и колонатные формы эксплуатации сельского населения. В результате заселения славянами Балканского полуострова стали невозможны и прежние, достигшие крайне обременительных, замедляющих прогресс размеров формы централизованной эксплуатации населения со стороны государства. Славяне нанесли решающий удар и по городам (полисам), хотя и ослабленным ранее, но остававшимся в империи главным оплотом рабовладельческой реакции. Континуитет в производственной и социальной сфере выразился здесь в сохранении старого уровня агрикультуры и остатков императорских имений и владений духовенства, в которых зародились на рубеже V–VI вв., но не получали возможности развития, принципиально новые формы частновладельческой эксплуатации (парикия). Повсеместное преобладание свободной крестьянской общины было главным конструктивным следствием расселения славян на Балканах.

Что же касается надстроечных явлений, то есть, видимо, основание для утверждения, что для государственной структуры империи характерно преобладание континуитета. Общественно-политические институты «варварского» общества не нашли в этом смысле никакого отражения в имперской системе власти. Превращение Славиний сначала в «архонтии», а затем в фемы – не путь эволюции самих славиний, а происходивший в империи процесс обновления управления провинциями с целью восстановления господства над населением (греческим и негреческим) и интеграции в состав государства славянских и иных объединений «варварок» в качестве его новых подданных, налогоплательщиков и воинов. В общем плане, однако, несомненно, что само возникновение фем явилось следствием вторжения, а затем и заселения территории империи «варварами» (на Балканах – прежде всего славянами).

Конечно, сделанные здесь, в заключении, наблюдения могут рассматриваться лишь как предварительные. Поднятые в данном исследовании проблемы стали в настоящее время предметом коллегиального рассмотрения (в рамках специального соглашения о сотрудничестве) медиевистов-славистов и византинистов Болгарии, СССР и Чехословакии. Поэтому мы были бы вполне удовлетворены, если бы положения данной книги содействовали продолжению научной дискуссии по неисчерпаемой проблеме взаимодействия славянского и позднеантичного миров в процессе формирования новых, раннефеодальных государств на Балканском полуострове.

Список сокращений

АДСВ – Античная древность и средние века. Свердловск.

ВВ – Византийский временник.

ВДИ – Вестник древней истории.

ВИ – Вопросы истории.

ВИИHJ – Византиски извори за историку народа Jyrowia-Bje. Београд, 1955, т. I; 1959, т. II; 1966, т. III.

ВО – Византийские очерки.

ВЯ – Вопросы языкознания.

ГИВИ – Гръцки извори за българската история. София. 1958, т. II; 1960, т. III; 1961, т. IV; 1964, т. V.

ГСУ, ФИФ – Годишник на Софийския университет. Философско-исторически факултет.

Еваг. – Евагрий Схоластик. Церковная история. – ГИБИ, II.

ЗРВИ – Зборник радова Византолошког института. Београд.

ЗСЛ – Ганев В. Закон судный людймъ. София, 1959.

ИБ, 2 – История на България. София, 1981, т. 2. Първа Българска държава.

ИБИД – Известия на Българското историческо дружество. София.

ИИБИ – Известия на Института за българската история. София.

ИМ – Иоанн Малала. Хронография. – ГИБИ, II.

Иорд. – Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Getica / Вступ. ст., пер., коммент. Е. Ч. Скржинской. М., 1960.

ИП – Исторически преглед. София.

Кн. Эп. – Византийская книга Эпарха / Вступ. ст., пер., коммент. М. Я. Сюзюмова. М., 1962.

КБ – Константин Багрянородный. Об управлении империей / Пер. Г. Г. Литаврина. – В кн.: Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего средневековья. М., 1982.

Лев – Лев VI Философ. Тактика. – ГЙБЙ, IV.

ЛИБИ – Латински извори за българската история. София, 1958, т. I; 1960, т. II; 1965, т. III.

Мавр. – Маврикий. Стратегикон. – ГИБИ, II.

Мен. – Менандр. История. – ГИБИ, II.

Прок. – Прокопий Кесарийский. История войн. – ГИБИ, II. Он же. Тайная история. – ГИБИ, II.

ПХ – Пасхальная хроника. – ГИБИ, III.

СА – Советская археология.

ССл. – Советское славяноведение.

Феоф. – Феофан Исповедник. Хронография. – ГИБИ, III.

ФС – Феофилакт Симокатта. История. – ГИБИ, II.

Хр., I – Петров П., Гюзелев В. Христоматия по история на България. София, 1978, т. I.

An. Franc. – Annales regni francorum / Ed. F. Kurze. Hannoverae, 1895.

BCH – Bulletin de Correspondance Hellenique. Paris.

BHR – Bulgarian Historical Review. Sofia.

BSl – Byzantinoslavica. Prague.

BZ – Byzantinische Zeitschrift.

CD – Codex diplomaticus regni Croatiae, Dalmatiae et Sclavoniae / Red. M. Kostrencic. Zagrabiae, 1967, v. I; Red. T. Smiciklas. Zagreb, 1904–1907, v. II–V.

De adm. imp., I, II. – Constantine Porphyrogenitus. De administrando imperio / Ed. Gy. Moravcsik, R. J. H. Jenkins. Budapest, 1949, t. II; London, 1962, t. II. Commentary.

De cerim. – Constantini Porphyrogeniti imperatoris. De cerimoniis aulae byzantinae libri duo. Bonnae, 1829, v. I.

Doc. – Documenta historiae Chroatiae periodum antiquum / Digessit F. Racki. Zagreb, 1879 (Monumenta spectantia historiam slavorum meridionalium, vol. 7).

DOP – Dumbarton Oaks Papers.

HS – Thomas Archidiaconus Historia Salonitana / Digessit F. Racki. Zagribiae, 1894 (Monumenta spectantia historiam slavorum meridionalium, vol. 26, vol. 3, Scriptores).

loan. Cam. – Ioannis Caminiatae de Expugnatione Thessalonicae / Rec. G. Bohlig. Berlin, 1973 (Corpus fontium historiae byzantinae, vol. IV).

loh. Diac. – La cfoiiaca Veneziana del diacono Giovanni. – ln: Cronache Veneziane antichissime. Roma, 1890, vol. I, p. 57–171.

JOB – Jahrbuch der osterreichischen Byzantinistik.

L., I, II – Lemerle P. Les plus anciens recueils des miracles de Saint Demetrius et la penetration des Slaves dans les Balkans. Paris, 1979, I. Le Texte; 1981, II. Commentaire.

LPD – Ljetopis popa Dukljanina / Priredio V. Mosin. Zagreb, 1950.

PG – Migne J.-P. Patrologiae cursus completus. Series graeca.

RESEE – Revue des etudes sudest europeennes.

RIZ – Radovi Institute JAZU u Zadru. Zadar.

TS – Trogirski spomenici / Ed. M. Barada. Zagreb, 1949.

VAHD – Vjesnik za arheologiju i historiju dalmatinsku. Split.

ZHI – Zbornik Historijskog institute JAZU. Zagreb.

notes

Примечания

1

См.: Удальцова 3. В., Осипова К. А. Отличительные черты феодальных отношений в Византии: (Постановка проблемы) ВВ, 1974, т. 36, с. 3–30 (см. и литературу); Удальцова 3. В. Византия и Западная Европа: (Типологические наблюдения). – В кн.: ВО, 1977, с. 3–65 (см. и библиографию); Курбатов Г. Л. К проблеме перехода от античности к феодализму в Византии. – В кн.: Проблемы социальной структуры и идеологии средневекового общества. Л., 1980, вып. 3, с. 3–21 (см. и новейшую литературу); Удальцова 3. В. Новейшие исследования советских византинистов. – ВВ, 1978, т. 39, с. 3–16; Лебедева Г. Е. Социальная структура ранневизантийского общества. Л., 1980; KopsLein Н. Zur Veranderung der Agrarverhaltnisse in Byzanz vom 6. bis 10. Jh. – In: Besonderheiten der byzantinischen Feudalentwicklung. Berlin, 1983, S. 77–84.

2

См.: Сюзюмов M. Я. Рец. на кн.: Липшиц Е. Э. Право и суд в Византии в IV–VIII вв. Л., 1976, – ВВ, 1978, т. 39, с. 226–227; Weiss G. Antike und Byzanz. Die Konlinuitat der Gesellschaftsstrulctur. – Historische Zeitschrift, 1977, Bd. 224, S. 560; Kopstein H. Zur Veranderung der Agrarverhaltnisse in Byzanz vom 6. zum 8. Jahrhundert. – Elhnographisch-Arcliaologische Zeitschrift, 1979, 20. Jhg., S. 509–515.

3

Удальцова 3. В., Гутнова Е. В. К вопросу о типологии феодализма в Западной и Юго-Западной Европе. – В кн.: Юго-Восточная Европа в эпоху феодализма. Кишинев, 1973, с. 12–23; Они же. К вопросу о типологии феодализма в Западной Европе. – В кн.: Проблемы социально-экономических формаций: (Историко-типологические исследования). М., 1975, с. 107–123.

4

Лебедева Г. Е. Кодексы Феодосия и Юстиниана об источниках рабства, – ВВ, 1973, т. 35, с. 33–50; Курбатов Г. Л. К проблеме перехода…, с. 10–11; Он же. К проблеме рабства в ранней Византии. – В кн.: Проблемы социальной структуры и идеологии средневекового общества. Л., 1978, вып. 2, с. 3; Лебедева Г. Е. Социальная структура…, с. 15 и след.

5

Лебедева Г. Е. Кодексы…, с. 44; Курбатов Г. Л. К проблеме перехода… с. 8, 13; Weiss G. Antike…, S. 560; Корсунский А. Р. От Восточной Римской империи к Византии. – ВВ, 1968, т. 29, с. 303; Лебедева Г. Е. Социальная структура…, с. 65–68.

6

Лебедева Г. Е. Кодексы… – ВВ, 1974, т. 36, с. 39; Николаевић И. Велики посед у Далмацији у V и VI веку у светлости археолошких налаза, – ЗРБИ, 1971, т. 13, с. 277–292.

7

Лебедева Г. Е. Кодексы…, т. 36, с. 48–50; Литаврин Г. Г. Рец. на кн.: Липшиц Е. Э. Право… – ВВ, 1978, т. 39, с. 232.

8

Штаерман Е. М. Эволюция античной формы собственности и античного города. – ВВ, 1973, т. 34, с. 12–14.

9

Сюзюмов М. Я. Некоторые проблемы развития Византии и Запада. – ВВ, 1973, т. 35, с. 5; Курбатов Г. Л. К проблеме перехода…, с. 11; Лебедева Г. Е. Социальная структура…, с. 58 и след.

10

Липшиц Е. Э. Право…, с. 41–43; ср. Литаврин Г. Г. Рец. на кн.: Липшиц Е. Э. Право…, с. 23.

11

Курбатов Г. Л. К проблеме перехода…, с. 9–11.

12

Штаерман Е. М. Эволюция…, с. 14.