Текст книги "Если ты вернёшься... (СИ)"

Автор книги: Тиана Хан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)

Усиление иноплеменного, «варварского» элемента в армии вело к возникновению ситуаций, ставивших под угрозу сохранение власти в руках правящей группировки. Наемники, ничем не связанные с народом и государством, которому служили, часто бунтовали, опустошали целые провинции, переходили на сторону врага, переселялись или уходили из страны. Их командиры-вожди выдвигали трудновыполнимые требования, добивались высоких постов и титулов, домогались непомерно крупных выплат и даров. Титулы были сопряжены с разного рода привилегиями. Система титулов стала важным средством удержания представителей знати в повиновении и обеспечения их рвения на службе^[52]. Однако эта система долго сохраняла архаичные черты и стала обретать закопченные формы только при Ираклии (610–641). Разгромленные курии превратились в орудие императорской власти. Сенаторы должны были подчиниться и принять в свою среду множество «новых людей», выдвинувшихся в ходе кризиса.

Численность высшего разряда сенаторов (иллюстриев) определяют в 500–600 семей (все они проживали в столице), а общую их численность – в 2000. Число же всех чиновников в префектурах Востока и Иллирика равнялось приблизительно 10 тыс. человек. В отношении чиновников императоры следовали принципу: выплачивать огромное жалованье высшим и минимальное – низшим. Так, например, префект Египта получал больше, чем вместе 400 других представителей администрации. Все это вело к процветанию взяточничества, произвола и злоупотреблений.

Было достигнуто, наконец, и религиозное единство империи. Религиозные распри V–VI вв. были наиболее массовым выражением социальной борьбы. Вероисповедные толки, отличные от ортодоксальной доктрины (несторианство, арианство, монофиситство и монофелитство), являлись знаменем сепаратизма, особенно в Египте, Сирии, Палестине. Православная догматика была систематизирована Халкидонским собором 451 г., выработавшим «символ веры»; этот же собор обусловил и раскол церкви на ортодоксальную и монофиситскую. Раскол, однако, не привел к разделению государства. В VI в. Юстиниан принял меры к ослаблению влияния монофиситов. Быстро оформлялись православный культ, внешняя обрядность; усилилась власть епископа; вошло в обиход понятие «ереси», утвердилось представление о законности ее преследования^[53]. Церковь оказалась в подчинении у светской власти, зависела от щедрот императора, стала его помощником в утверждении господства класса имущих. Сложился союз церкви и престола во главе с императором, одновременно и покровителем, и «сыном» церкви^[54].

Юстиниан I предпринял ряд реформ, направленных на упрощение системы управления^[55]. Их начал уже Анастасий I. Он сократил не дающие должного эффекта рекрутские наборы, заменив службу уплатой налога. Хрисаргир – в силу обнищания торгово-ремесленных кругов – был отменен в 488 г. Анастасий ввел новый побор с крестьян – синону, продажу (принудительную) государству продовольствия по заниженным ценам. Перестройка налоговой системы осуществлялась в интересах горожан: синона привела к падению цен на продукты в городе. Анастасию удалось вновь наполнить государственную казну, которую использовал Юстиниан для выполнения своей гигантской программы.

Юстиниан был вынужден отменить практику продажи должностей. Было повышено жалованье большей части чиновничества. Были укреплены административные округа путем слияния двух провинций в одну. Впервые начался отход от жесткого константиновского принципа разделения властей: в новых округах гражданская и военная власть была сосредоточена в одних руках. Финансовая реформа Юстиниана означала рост налогообложения. Препятствуя сокращению налоговых единиц, император запретил магистратам приобретение недвижимости в провинциях. Синона взыскивалась неукоснительно. Разделение казны на государственную и императорскую практически утратило значение. Реформы Юстиниана отличались половинчатостью и не дали ожидавшегося эффекта^[56].

Отвоевание Северной Африки и западных провинций бывшей Римской империи, потребовавшее крайнего напряжения материальных и духовных сил, не только не привело к укреплению внутреннего положения, но, напротив, стало причиной нового кризиса. Поддержание власти в присоединенных и разоренных длительной войной провинциях, содержание войска и многочисленного чиновничества, защита растянутых коммуникаций – все это стоило больше средств, чем государство получало их из новых владений.

Казна была пуста. Крестьянство разорено. Вспыхивали восстания рабов и колонов^[57]. Государство стало разваливаться еще при жизни старого императора. Персы возобновили наступление. С севера хлынули племена славян и протоболгар^[58]. Наемное войско не могло отразить нашествия. Чиновная бюрократия превратилась в паразитирующее сословие. Трон окружали корыстолюбивые клевреты. Императорская власть оказалась бессильной. Однако в полной мере кризис государственной системы разразился в 602–610 гг., на пороге новой эпохи в истории Византии.

Глава вторая

Славяне и Византия

^{(Г. Г. Литаврин)}

Данная глава посвящена рассмотрению тех процессов в социальной и общественно-политической жизни славян, заселивших Балканский полуостров, которые обусловили в конце VII – середине IX в. становление и упрочение на бывших византийских территориях раннефеодальных государств болгар, сербов и хорватов.

Эта проблема, породившая колоссальную историографию, остается одной из наиболее дискуссионных. Существенные достижения в ее изучении были проанализированы и обобщены в ряде новейших исследований (Г. Диттена^[59], П. Лемерля^[60], Д. Ангелова^[61], П. Петрова^[62] и др.). Крайний недостаток письменных источников, различная методология изысканий определили огромное разнообразие точек зрения при анализе фактов и попытках их синтетического освещения.

Предпринимая свой опыт трактовки событий и процессов, приведших к оформлению необходимых предпосылок к образованию славянских государств на территории империи, мы не можем подробно проанализировать литературу, мотивировать свою позицию по многим вопросам и последовательно изложить общую политическую канву. Поскольку проблема коренной трансформации государственной структуры Византийской империи в VII–XII вв. явится предметом специальной главы, здесь мы не касаемся этой темы.

Задача состоит в установлении с возможно большей конкретностью форм и этапов общественного развития славян от их появления на Дунае до начала оформления институтов государственной власти (хотя и эта грань не может не быть условной), в определении уровня социально-политической структуры славян и в оценке тех факторов, которые можно отнести на счет внешнего влияния (империи или иных народов, в контактах с которыми славяне были в VI–IX вв.)^[63].

Славяне в левобережье Дуная

Для рассмотрения структуры славянского общества ко времени переселения славян на территорию Византии важно определить продолжительность пребывания славян в пограничной зоне империи.

Мнения на этот счет весьма разнообразны: поселение славян в левобережье Дуная относят к эпохе от начала нашей эры^[64] до первой четверти VI в.^[65] «Певтингеровы таблицы» не могут представить решительных доказательств: содержание этникона «венеды», помещаемого в «таблицах» в левобережье Нижнего Дуная, подвергается сомнению, особенно для III–IV вв.^[66] Да и сам этот документ сохранился лишь в копии XIII в. Археологические материалы также недостаточны: бесспорно славянские древности из Подунавья относят к самому концу VI и с большей уверенностью – к VII в.^[67] В этой связи интересны наблюдения археологов, что с приближением к границам Позднеримской империи материальная культура становится все более синкретичной; все труднее определить ее этнических носителей (тем более, что здесь, в левобережье Дуная, славяне жили, находясь, видимо, в постоянном тесном контакте с романизированными гето-даками)^[68].

Поэтому мы основываемся на письменных источниках.

Наиболее ранним из них являются «Диалоги» Псевдо-Кесария (конец V – начало VI в.). Этот анонимный автор обозначает славян (Σχλαυηνοι) их этнонимом и указывает место их обитания: в одном «краю» с «фисонитами, которые именуются и дунайцами» (ВИИHJ, 1, с. 3–5)^[69]. Если учесть тот факт, что за время, истекшее от поселения славян у Дуная, о них успели сложиться хотя и мало достоверные, но вполне определенные представления, то трудно сомневаться в том, что само обоснование славян к северу от Дуная произошло не позднее конца V в.^[70]

К подобному же заключению ведет и сообщение Приска Панийского о посольстве ко двору Аттилы в 448 г.: автор как очевидец говорит о напитке под названием «мед» (μεδος), которым жители лежащих на пути деревень угощали членов посольства. Попытки доказать, что этот термин и обозначаемое им питье не имеют отношения к славянам, не выдерживают критики, тем более, что данные Приска подтверждает Иордан (с. 172): после погребения Аттилы в 453 г. были устроены поминки – «страва». Большинство лингвистов не сомневается в славянском происхождении и этого термина^[71].

Обратимся теперь к свидетельствам Прокопия Кесарийского. «Когда Юстин, дядя Германа, обладал царством, анты, которые жили вплотную к склавинам, перейдя большим войском Истр, вторглись в землю ромеев» (с. 135). Следовательно, первое вторжение антов в империю нужно отнести к 518–527 гг. Попытки замены рукописного «Юстин» (I) на «Юстиниан» (I) справедливо признаны произвольными (ВИИHJ, 1, с. 80).

Таким образом, исходя и из данного известия, расселение славян (склавинов и антов, их восточных соседей) в Нижнем Подунавье нельзя отнести ко времени, более позднему, чем конец V в.

Так же следует оценивать и сообщения Прокопия (с. 120; ср. Мавр, с. 283, 289) о том, что склавины и анты более всех других обладают навыками сражаться в труднопроходимых местах, в лесу, болотах, ущельях, горах. Согласно изысканиям лингвистов, понятие «горы» отсутствует в самых древних пластах славянской лексики, как и понятие «море»^[72]. Единственный горный массив, где славяне в IV–VI вв. могли обрести упомянутые навыки (и ввести в лексику новое слово), – это предгорья Карпат, причем Карпат Восточных (к ним примыкал антский ареал) и Южных (там расселились склавины). Прокопий как секретарь полководца Велисария имел возможность оценить воинские качества славян, служивших в войске империи, во время пребывания в Италии в 30-х годах VI в. Эти наемники к тому же вряд ли представляли первое поколение поселенцев, выросшее в Прикарпатье. Иначе говоря, и это свидетельство не позволяет датировать поселение славян в левобережье Дуная позднее, чем на рубеже V и VI в.

Еще один аргумент. В последнее время Л. А. Гиндин пришел к выводу, что среди подунайских топонимов (наименований византийских укреплений) в труде Прокопия «О постройках», написанном в середине VI в., есть несколько бесспорно славянских по своей этимологической основе^[73]. Следовательно, само возникновение этих уже утвердившихся топонимов следует относить к концу V – началу VI в.

Считая невозможными какие-либо категорические заключения и допуская, что заселение славянами дунайского левобережья было процессом, занявшим не одно десятилетие, мы все-таки полагаем, что их первые поселения в этом регионе появились не позднее середины V столетия. Следовательно, до переселения на земли империи в конце VI – начале VII в. хотя бы часть славян обитала здесь около ста лет.

В данной главе нас не интересует весь ареал расселения славян в V–VI вв. Важно установить примерные границы «контактной зоны» между славянами и империей, а также рубеж внутри этой зоны, отделявшей склавинов (в латинской транскрипции – склавенов) от антов. По мнению ряда ученых, уже в эту эпоху славяне делились в языковом отношении на три группы (западных – венетов, южных – склавинов и восточных – антов) и соответственно могут быть обозначены для контактной зоны как «паннонские» (с существенной примесью склавинов), «дакийские» и восточноевропейские^[74]. Однако другие исследователи отрицают для этого времени подобное разграничение: несмотря на диалектную сложность славянского мира, он был даже в эпоху расселения на Балканах еще относительно единым (существенные различия в языке обозначились в начале IX в.)^[75]. Поэтому указанные три региона расселения славян логичнее связывать не с этнолингвистическим, а с социально-политическими различиями, о которых – ниже.

Основные данные о протяженности контактной зоны и антском регионе дают для середины VI в. Иордан и Прокопий Кесарийский. Согласно Иордану (с. 72), «склавены» проживают «от города Новиетуна и озера, именуемого Мурсианским, до Данастра, а на север – до Висклы; вместо городов у них болота и леса. Анты же – сильнейшее из обоих племен – распространяются от Данастра до Данаира, там, где Понтийское море образует излучину». Е. Ч. Скржинская полагает, что естественнее усматривать под Новиетуном древний Новиодун в Паннонии, на правом берегу Савы, а под Мурсианским озером – Балатон, чем соответственно Новиодун Нижнего Дуная – Исакчу и какое-то из близлежащих озер^[76]. Если это так, то западный, по Иордану, предел постоянного проживания славян охватывал уже не только часть правобережья Дуная, но распространялся, возможно, на правый берег Савы.

Согласно Прокопию (с. 112, 117, 120, 127, 135), все склавины живут только за Петром (Дунаем), «недалеко от его берега», причем «занимают большую часть противоположного берега Истра», анты же – ближайшие соседи и склавинов, и империи. Важно, что – по смыслу данных Прокопия – поселения антов начинались не от Днестра (как у Иордана), а непосредственно прилегали к границам империи, т. е. были расположены к северо-западу от Дуная. В. В. Седов говорит о соответствии археологических данных такому пониманию текста Прокопия, оценивает его сведения как наиболее свежие и указывает на то, что археологический материал свидетельствует о смешении в Поднестровье двух миграционных потоков – склавинского и антского и о продвижении антов к устью Дуная^[77]. Учитывая же данные о навыке антов сражаться в горах, следует допустить, что их регион достигал Восточных Карпат.

Как известно, славяне на южной границе своего расселения предпочитали лесостепную зону, богатую лесом, водой и землей, пригодной для земледелия. Подобные природные условия удовлетворяли, во-первых, их хозяйственной деятельности (лес был необходим для постройки жилищ, изготовления орудий и утвари, добывания топлива; реки и озера служили как наиболее удобные пути сообщения, не говоря уже о рыболовстве), во-вторых, обеспечению безопасности славянских поселений (в случае набега врага население могло быстро укрыться в лесах, предгорьях, меж болот, на другом берегу реки или озера). Именно поэтому славянские поселения не располагались непосредственно по левому берегу Дуная: заселенный славянами ареал охватывал левые притоки реки вплоть до предгорий Карпат, а его южная граница отстояла от Дуная на день-полтора пешего пути (30–45 км) (Мавр., с. 282; ФС, с. 322, 325–328, 336, 337) на всем протяжении этой реки, по крайней мере – до Паннонской равнины. Правый берег Тисы во всяком случае был уже заселен славянами (ФС, с. 354), которые, возможно, жили в первой половине VI в. и в некоторых районах правобережья Дуная, по Драве и Саве. Заселили ли славяне в это время и сам Карпатский массив, трудно сказать. Следы их поселений обнаружены лишь в предгорьях и в Карпатской котловине^[78]. В. Д. Королюк в связи с этим выдвинул гипотезу, что во время пребывания в левобережье Дуная и в период расселения на Балканах часть славян перешла в новых условиях к пастушеству^[79].

Конечно, этническая картина левобережья Дуная в V–VI вв., где сохранялись поселения и романизированных местных жителей (дако-гетов), менялась не только в связи с вторжениями иных народов (гуннов, кутригуров, утигуров, аваров), но и в силу увеличения плотности славянских поселений как в ходе адмиграции, так и в результате естественного прироста, а также по причине привода славянами множества захватываемых ими в империи пленников.

Прокопию (с. 126) еще казалось, что славяне живут «рассеянно», что между их поселениями большие расстояния^[80], по данным же Маврикия (с. 282, 286, 287), между деревнями славян, унизывавшими левые притоки Дуная, совсем незначительные пространства. Археология констатирует, что промежутки между группами славянских сел действительно невелики (от нескольких сот метров до нескольких километров)^[81]. Это постоянные большие села оседлых жителей, и археология подтверждает, что славянам этого времени было уже знакомо и пашенное земледелие^[82]. Здесь, в отдалении от двигавшихся вдоль левого берега Дуная полчищ кочевников и от имперских войск, обладавших возможностями быстрой переправы, и устроили славяне свои поселения, вели хозяйство и готовились к крупным походам на правый берег реки.

Казалось бы, вопрос об оседлости древних славян и об их основных занятиях (земледелии и скотоводстве) давно решен: накоплен огромный археологический материал по всему славянскому ареалу, датируемый VI–VIII вв.^[83] Однако и ныне сохраняется мнение, что до переселения на земли империи славяне оставались кочевниками и лишь в ее пределах, под византийским влиянием, «цивилизовались», т. е. стали земледельцами^[84].

Без полной ясности на этот счет невозможно дальнейшее рассуждение о социальной и политической структуре славянского общества в VI–VIII вв. Историческая наука уже давно установила определенную зависимость между степенью развития земледельческого хозяйства и степенью общественной зрелости занимающегося земледелием парода. Регулярное пашенное земледелие в качестве основы экономической деятельности представляет собою наиболее прогрессивную, динамичную систему (культуру земледелия). Только земледелие в эпоху раннего средневековья среди всех прочих видов хозяйства было способно обеспечить регулярность снабжения общества, а также появление стабильного прибавочного продукта как залога экономического и социального прогресса. Стихийные бедствия, военные разорения могли отбросить земледельческое общество назад, замедлить развитие, но не были способны, как правило, привести к гибели самой системы. Напротив, в подобных же условиях или в силу чисто случайных событий (гибель вождя, поражение в битве) происходил нередко распад союза кочевников и исчезновение самого их этноса.

Ни дорогое оружие, ни накопленные кочевнической аристократией богатства в виде стад скота или предметов роскоши не являются сами по себе свидетельством большего прогресса, чем формы жизни бедного крестьянина-земледельца. В истории земледельческого общества время военной демократии, когда война была источником богатства и социального возвышения за счет ограбления других народов, было лишь периодом, предшествующим оформлению государственности. В жизни кочевников грабеж и война, особенно – против земледельцев, оставались постоянным промыслом столь долго, сколь долго они оставались кочевниками. Формы организации хозяйства, быта, социального распорядка были здесь чрезвычайно консервативными, темпы прогресса исключительно медленными; переход к оседлости вел к глубокой трансформации всей общественной системы, к крупным сдвигам в идеологии, а порой и к потере прежнего этнического самосознания^[85]. В связи со всем сказанным нельзя упускать из виду, что, несмотря на многократные вторжения в II–VI вв. в Европу кочевых народов (сарматов, гуннов, аваров, протоболгар и др.), ни один из них не создал устойчивого государственного образования (Гуннский союз и Аварский хаганат не достигли уровня государственной зрелости).

Дело заключалось отнюдь не в этнической принадлежности этих народов: не создали устойчивых государств в V–VII вв. и славяне, и такие германские народы, как даны, свионы, ругии и др. Решающую роль играли хозяйственно-культурный тип, степень социальной зрелости этноса. Отнюдь не случайно, что все наиболее ранние «варварские» государства возникли на землях Римской империи или близ ее границ, в контактных зонах, испытавших воздействие развитой цивилизации^[86].

Поэтому следует рассмотреть все известия, давшие повод считать славян кочевниками, тем более, что таких данных немного.

Указывают на свидетельство Прокопия (с. 126, 127), что склавины «живут, ютясь в жалких хижинах, вдали друг от друга, и часто меняя, каждый в отдельности, область своего поселения», что быт их подобен быту массагетов (представляемых автором кочевниками), а нравы – гуннские, что живущие рассеянно славяне ранее именовались «спорами», и, по мнению Прокопия, будто бы поэтому можно считать, что у них много земли (земли же много необходимо, как говорит Лев VI Мудрый, прежде всего кочевникам. – Лев, с. 170). В своей «Тактике» этот автор, который, хотя и писал на рубеже IX–X вв., опирался на источники более ранней эпохи, сообщает, что славяне «жили, как кочевники, прежде чем переправиться через Истр и склонить свои выи под ярмо ромейской власти», а «грецизировал» их, т. е. заставил оставить прежние обычаи, Василий I (с. 172–173).

Однако эти известия даже вне сопоставления с другими не могут служить основанием для вывода о кочевом быте славян до переселения на земли империи. Г. Цанкова-Петкова, сравнивая эти данные с известиями Маврикия, говорит о существенной эволюции славян Подунавья в полустолетие между Прокопием и Маврикием: полукочевники во времена Прокопия, они стали оседлыми при Маврикии^[87].

По нашему мнению, славяне не были полукочевниками и в первой половине VI в. В самом деле, частая перемена мест поселения могла быть связана не с кочевым скотоводством, а с подсечно-огневой системой земледелия, временно практиковавшейся в период переселения^[88]. Меняя пашни, переносили периодически свои жилища, согласно Тациту, и древние германцы^[89]. Кроме того, употребленное здесь Прокопием слово χωρος (область) последовательно во всех трудах этого автора имеет значение не просто территории, а культивируемого, обжитого оседлым населением пространства^[90]. Могли быть связаны перемещения и с поэтапным приближением к границам империи различных групп славян в процессе их переселения.

Г. Цанкова-Петкова полагает^[91], что Иордан (с. 72, 136) подтверждает данные Прокопия о полукочевом быте славян, говоря о том, что «их наименования теперь меняются соответственно различным родам и местностям». Она видит здесь свидетельство перехода славян от родоплеменных коллективов, не имевших постоянных поселений и носивших имена своих родоначальников (т. е. обозначаемых эпонимами), к территориальным общинам, обретавшим оседлость и получавшим названия от местности поселения. Если в сообщении Иордана и есть указание на перемещение славян, то речь идет лишь о процессе расселения (смены места обитания), не имевшем ничего общего с регулярным кочевничеством или полукочевничеством. Иордан констатирует уже относительно стабильную картину славянского мира: многообразие наименований разных частей славянства зависело от того, к какому племени и роду они принадлежали или в какой местности обосновались, а не от их передвижений.

Не может служить аргументом в пользу тезиса о кочевничестве славян и употребление Прокопием термина χαλυβη, имеющего значение и шалаша, временного пристанища пастуха. Автор хотел здесь, несомненно, подчеркнуть, сколь непривычны для ромея, малы и бедны жилища славян, и, конечно, не имел в виду именно шалаши. Рассказывая о войнах с персами, этот писатель говорит о χαλυβαι как о воинских палатках (с. 126). Археологи обнаружили в левобережье Дуная два типа славянского жилища, характерных для всего славянского мира, – наземные жилища и полуземлянки с двускатной крышей^[92]. Ее наземная часть (двускатная крыша), как и небольшие размеры, могли дать повод Прокопию или его информатору именовать ее χαλυβη. Называя быт славян подобным массагетскому (или гуннскому), Прокопий имеет в виду не занятия населения, а «варварское» состояние общества (скудость пищи, пренебрежение к удобствам, чистоте и т. п.).

«Вместо городов у них болота и леса», – пишет, как упоминалось, Иордан (с. 72), имея в виду славянские селения, защищенные самой природой, где они, не имея городов, спасались от врага^[93], т. е. среди болот и лесов, в теснинах и горах, – в том чуждом кочевникам-степнякам мире, который предпочитали славяне. Кочевники, по убеждению византийцев, неспособны сражаться в пешем строю; тактика кочевников была ориентирована на конное войско (Мавр., с. 274–281); славяне же, по словам Прокопия (с. 126), «в своем большинстве идут на врага пешими». Что же касается цитированного известия «Тактики» Льва VI, то оно явно тенденциозно, к тому же этот «кабинетный стратег», видимо, смешивает славян с болгарами, которых он, архаизируя, считает кочевым пародом и для своего времени (с. 168–170).

Признавая славян V – первой половины VI в. оседлым пародом, следует все-таки разграничивать известия Прокопия и Иордана от свидетельств Маврикия и Феофилакта Симокатты. Между первыми и вторыми прошло 50–80 лет. И показания последних (здесь мы согласны с Г. Цанковой-Петковой) свидетельствуют о значительном прогрессе. Из сообщений Маврикия и Симокатты следует, что плотность славянских поселений за Истром явно возросла. Их села (χωρια и χωμια), большие и малые, следуют друг за другом вдоль речных долин (Мавр., с. 287, 288). Нападая на группу таких сел с двух сторон, византийское регулярное войско, насчитывающее до 3 тыс. воинов (Мавр., с. 288; ФС, с. 327), берет до 5 тыс. пленных, помимо тех жителей, которые погибли или успели скрыться (ФС, с. 330). В свою очередь, в экспедиции против империи славяне отправлялись многочисленными отрядами (Прок., с. 137–138; Иорд., с. 71, 90). По представлениям византийцев, славянское множество за Дунаем было к концу VI в. неисчислимым (Прок., с. 117, 128, 131, 135 и др.).

Они оседлые жители. У них много проса, сложенного в кучи (видимо, сжатого, но не обмолоченного), а также всевозможного скота (Мавр, с. 281–282); о быках и прочих домашних животных, которых славяне приносили в жертву, писал Прокопий (с. 126). Император (Маврикий) полагал, что победоносное войско может зимовать в земле славян, не получая снабжения от империи (ФС, с. 327, 354, 355). Воинские руководства предписывали вывозить богатства славян на судах и вьючных животных (Мавр., с. 286). После удачных нападений на славян ромеи уходили с огромной добычей, из-за которой войско ссорилось с высшим командованием, а император – с аварским хаганом (ФС, с. 330). Авары считали земли дакийских славян более богатыми, чем балканские провинции империи; славянские территории жили относительно спокойной жизнью, а имперские провинции были многократно разорены нашествиями разных народов (ФС, с. 323). Нападая на этих славян, хаган сжигал их жилища и разорял их поля (αγρουζ) (Мен., с. 231).

Письменные известия и археологические данные позволяют предполагать, что второе крупное разделение труда (отделение ремесла от сельского хозяйства) у славян в это время уже началось. Славяне освоили обработку железа, из которого изготовляли орудия труда (сошники, серпы, косы, лопаты, мотыги, топоры, ножи, молотки, тесла, долота и др.) и оружие (мечи, наконечники копий, стрел, дротиков). Археология свидетельствует о высокоразвитом ремесле деревообработки^[94]. Славяне умели налаживать переправы, строить ладьи – от однодеревок (для одного – четырех человек) до крупных лодок, способных перевезти через большую реку сразу до 20 вооруженных воинов (ФС, с. 326, 327) (это были, по-видимому, «набойные ладьи», у которых выдолбленный ствол большого дерева служил лишь основанием, а борта наращивались продольными досками). Плот для переправы людей и грузов был столь удобен, что византийцы заимствовали у славян это плавучее средство вместе с его названием (Мавр., с. 283)^[95]. Развиты у славян были также кожевенное производство, ткачество (ткани из льна, конопли, шерсти), гончарное дело (ленная керамика). Быстро прогрессировало и ювелирное дело (производство серег, височных колец, фибул, ожерелий, браслетов и т. п.)^[96]. В конце VI в. славяне освоили осадную технику, стали брать крепости и города, которые раньше обходили или предпочитали захватывать длительной осадой, измором (Прок., с. 132).

О социальной структуре и политической организации славянского общества имеются лишь скупые свидетельства византийских авторов. Следует учитывать, однако, что эти известия независимо от субъективной позиции писателей дают приниженную, пристрастную картину, так как авторы вольно или невольно в своих оценках отправляются от критериев, обусловленных формами и институтами гораздо более развитого византийского общества.

Прежде всего – о характере семьи у славян. Нет убедительных данных в пользу господства у славян в VI–VII вв. большой семьи, совместно ведущей свое хозяйство. Замечание Маврикия (с. 282) о верности славянских жен, предпочитавших добровольную смерть вдовству, позволяет думать скорее о многоженстве, по крайней мере – среди знатных членов общества (покойного «сопровождала» лишь одна из жен), но никак не о больших семьях, в которых господствовала моногамия. Небольшие размеры жилищ-землянок, рассчитанных на одну семью, и хозяйственные объекты вокруг них (яма для хранения зерна, остатки амбара, кладовой, скотного двора, каменная зернотерка, один очаг и т. д.) свидетельствуют о решительном преобладании малой семьи^[97]. Расположение землянок группами (кучно) оправдывает, однако, мысль о сохранении традиций большой семьи и там, где она распалась: малые семьи еще связаны кровными узами и хозяйственными интересами, владеют нераздельной земельной собственностью. Возможно, до переселения на земли империи у славян была земледельческая община (ведение хозяйства и проживание в основном малыми семьями, но сохранение прав общины на пахотную землю при периодических переделах) в стадии ее превращения в соседскую^[98]. Впрочем, суждения на этот счет гипотетичны. Как намек на большие семьи можно толковать сообщение Маврикия (с. 282), что жилища славян имеют много выходов (так было будто бы удобнее при нападении искать спасения в бегстве). Не исключено, однако, что здесь содержится указание на принадлежавший знатному славянину комплекс хозяйственных построек вместе с жилым помещением^[99]. Большесемейные общины, несомненно, существовали, но нет оснований говорить об их преобладании.

Важно известие Маврикия (с. 282), что славяне зарывают в тайниках свои вещи и не держат ничего лишнего открыто. Это сообщение оправдывает вывод о развитии частной собственности, о стремлении к накоплению богатств и к их охране от посягательств других членов общества. О частном присвоении доли добычи и выкупа за пленника свидетельствует история о пленении неким склавином анта Лже-Хильвудия (Прок., с. 124).