Текст книги "Если ты вернёшься... (СИ)"
Автор книги: Тиана Хан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)
Археологи доказали существование и государственных мастерских; обнаружены и рыночные ряды, причем в Преславе, например, как и в Константинополе, мастерские ремесленников служили одновременно лавками; некоторые из них (особенно гончарные) уже производили свою продукцию не на заказ, а на рынок (ИБ, 2, с. 345).
Следуя прецеденту, созданному Борисом, Симеон еще при жизни лишил права наследования старшего сына Михаила (он был пострижен в монахи). На трон вступил Петр (927–970). Он завязал переговоры о мире с византийцами. Империя также стремилась к миру. Петр прибыл в Константинополь. Был подписан мирный договор («на 30 лет»), скрепленный браком болгарского царя с внучкой Романа I Марией (Ириной). В основу статьи о границах были положены договоры Симеона с империей в 896 и 904 гг.: Петр отказался от приобретений, сделанных отцом во 2-й войне, в том числе – от Девельта, Агафополя, Созополя, Месемврии, Визы. Был признан титул Петра – «василевс (т. е. царь) болгар» и статус автокефальности болгарской церкви. Болгарский государь получил в иерархии византийского христианского «сообщества государств» ранг духовного «внука» императора.
Острые споры вызвал вопрос о статусе болгарской церкви. Полагают, что архиепископия была переведена в ранг патриархии, однако с условием сделать ее резиденцией не Преслав (столицу), а Дристру (Доростол, известный подвижничеством христианских мучеников в III–IV вв.)[294].
Сам по себе договор 927 г., при учете внутреннего положения в стране и угрозы вторжения хорватов и венгров, нельзя расценить как невыгодный для Болгарии. Однако он таил серьезную опасность, ибо означал невиданное ранее сближение с империей. Болгария становилась на 30 лет ее союзницей, готовой возложить на болгар ответственность за безопасность имперских провинций в Европе от нападений врагов с севера (венгров, печенегов, русских). Развязав себе руки на Балканах, Роман I имел возможность бросить все силы против арабов. Несомненно, почетный брак Петра, его титул, ранг церковного главы Болгарии повышали ее престиж на международной арене: Константин Багрянородный через четверть века с негодованием говорил об этих уступках «неуча» – тестя (Романа I). Но вместе с тем отношения императора с болгарским царем принимали характер «семейных связей». Сам Симеон стремился завязать их (стать тестем), но не хотел быть в брачном союзе младшим партнером, каким оказался Петр. Родство с византийским правящим домом считалось в высшей степени почетным. Однако было небезопасно стать «родичем» императора, находясь в соседстве с Византией, Ее политики трактовали династические связи как выражение политической зависимости «родственника» от императорского престола[295]. Любое осложнение в отношениях могло дать повод к попыткам заменить «неблагодарного» другим представителем династии (таких членов династий соседних стран империя всегда содержала как кандидатов на роль своих ставленников). В отношениях с Болгарией именно так и обстояло дело: «запасной» кандидат на престол (мятежный брат Петра Иван) появился уже в 928 г., и константинопольский двор, несмотря на союз и родство, повел политику постепенного удушения независимого государства. В концепции имперских дипломатов эта стратегическая линия не означала ничего более, как восстановление «законных прав» василевса ромеев.
Еще более тяжелые последствия договор с Византией имел для внутриполитического положения в Болгарии. Господствующий класс страны раскололся. Впервые за два с половиной века истории Болгарии династическая борьба разразилась между членами самой правящей династии. Приезд в Преслав царицы, внучки Романа I, территориальные уступки Петра, сведшие на нет доставшиеся ценой тяжелых жертв приобретения Симеона во 2-й войне, перевод резиденции главы церкви в Дристру, реальная опасность для Болгарии быть втянутой в войны против врагов империи – все это побудило соратников покойного царя сплотиться вокруг Ивана, третьего сына Симеона (сам Симеон был третьим сыном Бориса). Заговор был раскрыт, но умиротворения не последовало. Петр передал арестованного Ивана, страшась держать его у себя в стране, «под надзор» Роману I. Тот же обласкал изгоя: наградил, выгодно женил, ввел в круг высшей знати. Так сам Петр дал в руки императора могущественное оружие против себя самого. Кажется, царь не чувствовал себя прочно на болгарском престоле и надеялся удержаться, лишь уповая на поддержку Романа I. В 930 г. поднял мятеж и второй (старший) брат Петра, Михаил, сбросивший монашескую рясу и утвердившийся в долине Струмы. Но претендент внезапно умер.
О слабости позиций Петра свидетельствует и бегство из Болгарии сербского князя Часлава, которому Роман I, уже заключивший союз с Петром, оказал поддержку (см. V гл.). Двойственность политики империи проявилась и в «венгерском вопросе», и в «русском»[296]; вскоре эта политика стала откровенно враждебной Болгарии после свержения с престола Романа I, а затем его сыновей и возвращения власти к законному наследнику – Константину VII. Внучка Романа I – болгарская царица Ирина представляла ненавистных Константину VII Лакапинидов.
Утвердившиеся в Паннонии венгры с 934 г., когда они впервые достигли стен Константинополя, продолжали набеги с перерывами почти до конца 60-х годов. Византия требовала не пропускать их к границам империи, но не оказывала помощи Болгарии. В 965 г. Петр заключил с венграми мир. Он обязался не мешать их проходу к землям империи, а они – не разорять территорию Болгарии (ИБ, 2, с. 390). Сходной была позиция Византии во время походов киевского князя Игоря на Константинополь в 941 и 943 г.
Внутренняя обстановка в Болгарии в середине X в. еще более осложнилась с распространением богомильского, дуалистического по своей сущности (еретического) движения.
Гносеология, космогоний и Догматика богомильства был# связана с павликианством, широко распространенным в округе Филипополя (Пловдива), где еще двумя столетиями ранее были расселены приверженные этой ереси сирийцы и армяне.
Главная опасность со стороны богомилов для господствующего класса состояла в их социальных идеях – в отказе от повиновения властям, уплаты налогов, работ в пользу государства и господ. Богомилы объявляли подвигом во славу «истинного бога» (добра) именно то, что официальное православие трактовало как тяжелый грех. Они освобождали сознание угнетенных от «страха божия» и помогали им понять глубину социальной несправедливости существующих порядков. Наиболее активными последователями богомилов становились неимущие и представители свободного крестьянства, еще не находившегося под неослабным надзором господ и остро реагировавшего на резкое ухудшение своего положения. Острие социальных идей богомилов было обращено против церкви и государства. Множество болгарских иерархов в то время (когда за несколько десятков лет церковь и монастыри достигли того же экономического положения, какое они получили в Византии за несколько веков) были поглощены заботами об обогащении.
Как форма социального протеста народных масс богомильство представляло одно из важнейших еретических движений средневековья, сыгравшее крупную роль в истории Болгарии и оказавшее влияние на еретические учения в Западной Европе[297]. В конкретной ситуации середины X в. богомильство содействовало ослаблению феодального Болгарского царства, как и любое другое движение угнетенных, направленное против усиления классового гнета.
В 963 г. умер император Роман II; к власти в Константинополе, под опекой матери, пришли его сыновья Василий (II) и Константин (VIII). В подобных случаях международные договоры требовали подтверждения, и действие договора 927 г. было, видимо, продлено. В Константинополе оказались в качестве заложников сыновья Петра – Борис и Роман. Следовательно, Петр продолжал уступать: имперский двор овладел наследниками болгарского царя как гарантами мира и выгодного для империи курса Болгарии. Правительство Петра теряло авторитет на международной арене и социальную опору внутри[298].
С приходом к власти Никифора Фоки (август 963–969 г.) империя стала готовиться к окончательному удару по Болгарии. В 967 г. Никифор отказался выплачивать дань Болгарии и потребовал от Петра разорвать мир с венграми (ИБ, II, с. 390). Петр не мог согласиться с этим. Не завершивший еще войны с арабами Никифор решил нанести удар Болгарии силами русского князя Святослава, опираясь на старый договор с Киевом[299]. В 968 г. Святослав, разбив болгар, занял города по Дунаю. Никифор II, поняв свою ошибку, спешил урегулировать конфликт с Петром – летом 968 г. болгарский посол был с почетом принят в Константинополе. Святослав, вынужденный вернуться на несколько месяцев в Киев, снова появился в Болгарии (969), заявив о намерении обосноваться на Дунае, в Преславце.
Именно к этому времени относят в литературе отделение от Болгарии западных районов государства, находившихся под управлением четырех братьев-комитопулов, т. е. сыновей комита (Николы, бывшего наместником провинции – комитата с центром в Средце). Петр, тяжело заболев, ушел в монастырь уже в 969 г., а его наследники Борис и Роман были отпущены из Константинополя в надежде, что они организуют отпор враждебным империи комитопулам и Святославу, заняв освобожденный Петром престол. Об отношениях Святослава с комитопулами неизвестно, но и русский князь с 969 г., и комитопулы проводили враждебную империи политику, тогда как Петр (он умер в январе 970 г.) и Борис II искали у Византии защиты (ИБ, 2, с. 397).
Раскол в лагере болгарской знати стал еще более глубоким. Святослав, взяв во второй половине 969 г. Преслав, поставил в нем гарнизон, державший в почетном плену царскую семью. Борису были оставлены регалии власти, казна сохранялась нетронутой. Остались на своих постах, по-видимому, и некоторые наместники болгарских провинций, и начальники крепостей, в частности – на левом берегу Дуная. Причины столь необычного поведения победителя кроются, возможно, в условиях его соглашения с частью болгарской знати, поставившей свои силы под общее командование Святослава. Обстоятельства борьбы комитопулов с Василием II показывают, что даже среди оппозиционной Петру и Борису II знати не ставился вопрос о смене династии. Как и на Руси, в Болгарии соблюдался принцип сохранения власти за представителями одной династии, что, вероятно, было связано с особой ролью правящей династии в основании и упрочении государства, в принятии христианства и внешнеполитических успехах. Верность этой династии культивировалась с помощью государственной пропаганды и церковной проповеди как один из факторов оформлявшегося самосознания феодальной народности.
В пользу гипотезы о договоре комитопулов со Святославом говорит и тот факт, что русский князь не стремился к власти над всей Болгарией, оставив не тронутыми ее западные и юго-западные провинции. Репрессии Святослава касались только той части знати, которая тяготела к союзу с Византией, – даже во время этих репрессий в составе его войск оставались болгарские части[300].
Совершенно иной была позиция византийского императора Иоанна I Цимисхия (969–976), едва он вторгся в Болгарию весной 971 г.[301] Он захватил царскую казну и переименовал столицу Болгарии в Иоаннуполь. После ухода Святослава Северо-Восточная, Восточная и часть Центральной Болгарии (район Средца) была аннексирована Византией, Борис II и Роман были уведены в Константинополь, где публично во время триумфа Борис II был лишен царских регалий.
Последний период истории Первого Болгарского царства
Четыре брата-комитопула (Давид, Моисей, Аарон и Самуил), видимо, не предпринимали наступательных действий против империи до 976 г., т. е. до смерти Иоанна Цимисхия (ИБ, 2, с. 397). Не провозглашая царем Болгарии ни одного из братьев, комитопулы поддерживали дипломатические отношения с другими государствами: в 973 г. «послы болгар» прибыли к германскому императору Оттону I (ЛИБИ, т. III, с. ИЗ, 114, 200) – они могли прибыть лишь от комитопулов.
Возвышение провинциальной служилой знати (комитов) в Болгарии уже в середине X в. было обусловлено отнюдь не феодальной раздробленностью: крупное землевладение только складывалось, иммунитет феодального поместья находился в первых фазах развития. Власть комитов опиралась на их полномочия в качестве наместников провинции и в условиях слабости центральной власти, политических разногласий и иноземного нашествия усилилась, особенно когда комит выступал как организатор борьбы за независимость. Непримиримая к империи позиция комитопулов обеспечила им поддержку в широких слоях населения. Вскоре после 976 г. комитопулы отняли у империи Северо-Восточную Болгарию[302].
В начале 40-летней борьбы болгар за независимость против империи ни один из братьев не имел явных преимуществ. Однако после гибели Давида и Моисея и устранения Аарона уже во второй половине 970 годов вся полнота власти перешла к Самуилу. Несомненно, в расчете на приверженность болгар к законной династии бежали из Константинополя в Болгарию Борис II и Роман. Борис, одетый в византийское платье, был по ошибке убит на границе, Роман же был принят Самуилом как законный государь. Однако он не был склонен к этой роли, посвятив свои заботы делам церкви.
Подвластное Самуилу государство рассматривалось им самим, его подданными и современниками из соседних стран как продолжавшее существование Первое Болгарское царство[303]. Вскоре территория страны вновь охватывала почти все те земли, которые в нее входили при Симеоне, исключая часть Фракии. Самуил распространил свою власть на Фессалию с Лариссой. Он не перенес в разоренный Преслав столицу государства – ею стал Охрид, куда была переведена в конце концов и резиденция владыки церкви Болгарии.
Период с 976 г. до конца X в. характеризовался военным перевесом болгар. Особым ожесточением отличалась борьба в первой половине 90-х годов. В плен к Василию II попал Роман. В 997 г. этот последний представитель прежней династии умер в тюрьме, и тогда состоялась коронация Самуила, возможно, принявшего титул «самодержца» (автократора)[304].
В последние годы X в. болгаро-византийской войне наметился перелом в пользу империи. Сказался, видимо, общий перевес сил, наличие у империи более значительных материальных и людских ресурсов. Крупные военачальники, правители провинций, в том числе связанные с Самуилом узами родства, стали переходить на сторону врага. В самом начале XI в. Василий II занял Северо-Восточную Болгарию. Содействие императору оказал при этом епископ Видина[305]. Крупными силами и большими полномочиями располагал также наместник Перника Кракра, который имел в подчинении 35 военачальников, успешно воевал против Василия II и сложил оружие с подчиненными ему воеводами после гибели последнего царя Первого Болгарского царства Ивана Владислава в 1018 г. Сходным было и положение Сермона, наместника Сирмия, который отказался подчиниться императору даже тогда, когда вся Болгария была завоевана (Сермон был убит во время переговоров).
Таким образом, в период правления царей последней династии Первого Болгарского царства наместники провинций приобрели не меньшие полномочия, чем сами комитопулы накануне ухода со сцены старой династии. Уже от эпохи Симеона и Петра имеются данные о появлении новых крупных должностей в аппарате государства, как, например, «канартикин» (старший принц?) и «вулиатаркан» (боил таркан?) и «шесть великих боляр», о здоровье которых специально справлялся император во время приема болгарских послов. Но все эти лица – скорее всего представители центрального аппарата: им по чипу соответствовали представители имперского столичного управления – два магистра, синклитики, четыре логофета.
Арабский посол Ибрагим ибн Якуб, видевший в 973 г. болгарских послов при дворе Оттона I, пишет, что царь болгар весьма могуществен, увенчан короной, имеет писцов, регистры и областных управителей (Хр., I, с. 169). Имелись в виду, вероятно, столичные учреждения, налоговые и воинские регистры (в которых, как и в Византии, фиксировались повинности населения) и наместники провинций. Но от времени Симеона и Петра нет известий о том, чтобы представители династии занимали должности в провинции. При Самуиле, напротив, многочисленные родичи царя получали важные должности в провинциях, соединяя военную и гражданскую власть. Рассчитана эта мера была на укрепление центральной власти, но, как оказалось, эта же мера привела к ожесточенной борьбе за высшую власть между членами одной династии.
Основные воинские силы Самуила составляли обязанные нести военную службу свободные крестьяне, сражавшиеся, видимо, с такой самоотверженностью, что император Василий II проявил неслыханную жестокость к рядовым воинам (массовое ослепление тысяч пленных) и поселянам, ведшим партизанскую войну.
В 1014 г. войско Самуила было разгромлено у Беласицы, и Самуил не пережил поражения. На престол взошел его сын Гавриил Радомир (1014–1015), возглавивший отчаянное сопротивление Василию II. Но скоро он был убит двоюродным братом Иваном Владиславом. Новый царь стал искать мира с империей, так как против него поднялась часть болгарской знати: кавхан Феодор обещал Василию II убить царя. Император не спешил принять предложение Ивана Владислава. В 1015 г. Василий II временно впервые занял Охрид; было захвачено множество других городов и крепостей. В феврале 1018 г. при осаде Драча погиб Иван Владислав. Его смерть явилась сигналом к прекращению борьбы для большинства воевод, комитов и боляр. Они являлись к императору, и, как правило, он принимал их на службу. Наиболее видные из них, и прежде всего все представители династии, были переселены в Малую Азию, где получили поместья и военные и гражданские посты. История существовавшего почти 340 лет Первого Болгарского царства завершилась.
Теперь коротко о духовной жизни Болгарии в конце X – начале XI в. и об идейно-политической функции культуры. Соответственно непосредственной этнической преемственности основных масс населения и столь же непосредственной государственно-политической преемственности между царством Петра и царством Самуила развитие болгарской культуры происходило в целом в русле ее развития в предшествующую эпоху. Это отразилось на всех сторонах официальной культуры, испытывавшей все более заметное византийское влияние. Новыми явлениями были: более высокий уровень народностного (болгарского) самосознания, отраженного в памятниках литературы, существенно большая однородность материальной культуры, являвшаяся показателем полного изживания остатков этнокультурного дуализма. К этому периоду относится и появление первых памятников богомильской литературы – отреченных (запрещенных церковью) апокрифов, свидетельствующих о влиянии богомильских идей. Сохранившиеся источники не содержат данных о том, что в условиях тяжелой борьбы с Византией сколько-нибудь значительные слои трудового населения в согласии с богомильской проповедью оказывали неповиновение властям или отказывались идти в бой (пролитие человеческой крови богомилы объявляли тягчайшим грехом).
Итак, структура Болгарского государства в итоге более чем трехсотлетнего развития, от становления первичных форм государственного управления до оформления развитой системы власти, в целом соответствовала (и по, уровню, и по формам) организации современных Первому Болгарскому царству государств Европы.
Рассматриваемый материал оправдывает наиболее общий вывод, что Первое Болгарское царство развивалось в рамках раннефеодального периода и может быть определено как раннефеодальное государство. По своей социально-экономической основе, политической и идеологической надстройке оно представляло собою во второй половине IX – начале XI в. одну из разновидностей европейского государства, типологически более близкую к византийской, чем к западно– или центральноевропейской модели. Однако и это сходство не исключало существенных особенностей болгарской государственности, обязанных специфике местных условий и конкретных форм синтеза институтов «варварского» общества и находящихся в процессе трансформации порядков ранневизантийской общественной системы.
Наиболее заметно синтез проявился в социально-экономической сфере и не нашел адекватного отражения в политической структуре государства и в дохристианскую, и в христианскую эпохи истории Первого Болгарского царства[306]. Причины этого заключались в том, что оформление Болгарского государства совершалось при доминирующих на первых порах военно-политических институтах протоболгарского и славянского обществ, в условиях острой конфронтации с империей и сознательного отвержения норм византийской общественной и политической жизни. Кроме того, славяно-протоболгарское общество с конца VII до середины IX в. было не готово к усвоению институтов имперской государственной системы. Когда же оно обрело такую способность, сложившаяся в Болгарии структура власти достигла уровня, отвечавшего местным условиям, и было освящена традицией, неотделимой от общественно-политических представлений как господствующего класса, так и широких слоев населения.
В целом в истории Болгарии в рассматриваемую эпоху можно выделить три главных периода. Первый охватывал время от событий, приведших к консолидации государственной власти в 680–681 гг., до начала IX в. и может быть охарактеризован как этап существования «союзно-федеративной» славяно-протоболгарской государственной системы с ярко выраженным дуализмом этнокультурной и военно-политической структуры; протоболгарская аристократия доминировала тогда в центральном аппарате власти, славянская – в провинциальном.
Второй период занимает время от начала IX в. до утверждения в конце столетия христианства в качестве государственной религии. Его важнейшей особенностью (соответственно процессам, приведшим к устранению родоплеменных перегородок, победе славянского хозяйственно-культурного типа и утверждению единой, основанной на законе системы централизованной эксплуатации) была ликвидация административного дуализма и утверждение единства органов управления на всей территории государства.
Последний, третий период, несмотря на временный перерыв в развитии центрального управления, представляет, однако, единый этап существования развитого раннефеодального христианского государства начиная с конца IX в. до его падения в результате иноземного завоевания. Развитие феодальных отношений в эту эпоху обусловило появление черт, типичных для централизованных монархий раннефеодальной и феодальной эпохи: упорядочение централизованной системы эксплуатации, упрочение контроля царской власти над ростом феодального землевладения и оформлением его привилегий, введение судопроизводства, основанного на писаном законе, идеологическая монополия христианской церкви как важнейшего элемента государственной надстройки, подчинение основных форм культуры и искусства идейно-политическим целям государственной власти, появление тенденции к слиянию публично-правовых и частноправовых функций и к наследованию государственных должностей и привилегий (т. е. начало формирования сословий).
Глава пятая
Становление и развитие сербской раннефеодальной государственности
(Е. П. Наумов)
Исторические судьбы Сербии и смежных районов СФРЮ, входивших в разное время в состав средневековых сербских государств, особенно мало известны в эпоху, последовавшую за поселением сербов в этих пределах западной части Балканского полуострова. Письменные памятники немногочисленны и фрагментарны, созданы они преимущественно иностранцами, свидетельства этих источников скудны и тенденциозны. И в имеющейся историографии период VII–X вв. получил поэтому неполное и разноречивое освещение.
Резко различаются в литературе датировки начала политической организации сербов, зарождения у них первых государственных образований. Одни авторы относят возникновение (или зарождение) древнесербской государственности к VII в.[307] другие датируют это событие VIII – серединой IX в.[308] (а некоторые историки, как известно, полагали даже, что Сербское государство зарождается лишь в XII в.[309]). Решая указанную проблему хронологии, необходимо обратиться прежде всего к анализу внутреннего развития средневековой Сербии на первом этапе ее истории.
Разногласия в определении первого хронологического рубежа древнесербского политического развития непосредственно связаны с тем, как именно трактуется сама эта раннесредневековая государственность, с какими общественными и этническими процессами она соотносится применительно к данной эпохе. В буржуазной сербской и югославской историографии в целом речь шла «просто» о государстве, без уяснения его классовой сущности[310], однако и здесь имелись при периодизации существенные расхождения.
Сербский историк П. С. Сречкович, относившийся к так называемой «романтической» школе буржуазной сербской историографии, упорно отстаивая вывод о возникновении подлинного Сербского государства в XII в. (с образованием державы Стефана Немани), считал тем не менее необходимым рассматривать обширный предшествующий период («жупанийское время» – 600–1159 гг.) как эпоху, в которую уже существовали политические образования разных сербских племен («племенске државице») и даже наблюдался переход некоторых племен на стадию государства, происходила борьба между старыми традициями племенного распорядка и идеей объединения народа[311].
В советской и послевоенной югославской историографии вся эта эпоха в истории СФРЮ закономерно расценивается как период зарождения и развития раннефеодальных государств (в том числе и в Сербии), которые типологически, по уровню социально-экономического развития были близки к другим раннефеодальным государствам Европы[312]. Правда, в некоторых новых работах югославских историков проявилась тенденция избежать четкого (марксистского) определения классовой сущности средневековой сербской государственности[313]. Речь зачастую идет «просто» об образовании югославянских «государств», «государственного ядра», «государственной организации» и т. п., оценка же государственности той эпохи в качестве феодальной или же раннефеодальной отсутствует[314]. Точно так же не ясна характеристика и начального этапа политической централизации в 1-м томе нового коллективного труда югославских историков – «Истории сербского народа». Здесь нельзя найти ни четкого ответа на вопрос, когда же возникло первое сербское государственное образование (судя по контексту, видимо, к середине IX в.), ни анализа сущности самого этого древнейшего княжества Властимира и его потомков (оно именуется просто «государством») с точки зрения марксистского учения об основных этапах развития человеческого общества[315].
Поэтому в данной главе ставится задача характеризовать главные этапы политической консолидации в сербских землях, наиболее важные особенности сложного и во многом еще неясного процесса складывания раннефеодальной сербской государственности, протекавшего в тесном взаимодействии с основными тенденциями социально-экономического и этнокультурного развития[316]. Правомерно в связи с этим поставить вопрос о синтезе местных и иноземных, прежде всего византийских, институтов[317] и о сравнении сербских государств с другими раннефеодальными державами в целях выявления общих черт и локальных особенностей.
Естественно, при такой постановке проблемы весьма важен анализ событий VII в. на территории современной Сербии и смежных областей Балканского полуострова, поскольку эти события позволяют судить об исходных процессах политической консолидации славянского населения в сербских землях. Очевидно, начинать освещение истории древнесербской государственности лишь с VIII–IX вв. неправомерно. Представляется методологически более плодотворным рассматривать период после поселения сербов на Балканах (т. е. примерно 2-ю и последнюю треть VII в.) как подготовительный этап в истории первых сербских княжеств, ознаменованный значительными военно-политическими и этносоциальными сдвигами. Необходимо всесторонне учитывать всю сложность обстановки в Юго-Восточной Европе в VII в., дать оценку ожесточенной борьбы Аварского хаганата с Византией и славянами. Лишь при этом условии, как кажется, можно уяснить историческое значение свидетельств Константина Багрянородного о поселении сербов на Балканах в правление Ираклия (610–641).
Константин Багрянородный сообщает, что, поскольку «нынешняя Сербия, Пагания, так называемая страна захлумов, Тервуния и страна каналитов были под властью василевса ромеев, а страны эти оказались безлюдными из-за аваров… василевс (т. е. император Ираклий. – Е. Н.) и поселил означенных сербов в этих странах»[318]. Хотя в данном случае не сказано прямо о войне сербов с аварами, которые ранее контролировали всю эту территорию (в предыдущих разделах этого источника говорится о длительной борьбе хорватов против авар)[319], все же представляется несомненным, что сербы, поселившись здесь с разрешения византийского двора, стали союзниками Византии и, вероятно, действительно вступили в противоборство с Аварским хаганатом или подвластными ему местными славянскими племенами. По всей видимости, это произошло в конце 20-х или в 30-х годах VII в., т. е. в те годы, когда нападение аваров на Константинополь было отбито и силы хаганата были серьезно подорваны восстаниями славян и образованием славянского государства Само[320].
Крайне важно составить представление об уровне общественного развития сербов, пришедших на Балканы из далекой прародины (так называемой «белой Сербии» за Карпатами), о географических условиях занятого ими ареала, о социально-экономических отношениях в среде местного славянского населения и об общей военно-политической обстановке в этой части Балканского полуострова. Иными словами, необходимо охарактеризовать возникшую в данных областях «Славинию» или «Славинии» – сравнительно с другими славянскими социально-политическими образованиями на бывшей византийской территории, появившимися в ту же эпоху.
В историографии уже отмечалось, что Славинии представляли собой устойчивые военно-территориальные союзы (например, союз племен к северу от Фессалоники, союз так называемых «Семи племен» в Мисии), которые в VII в. стояли на пороге раннефеодальной государственности или же являлись формирующимися раннесредневековыми государствами, сходными с государством Само[321].
Этот процесс интенсивного общественного развития, сопровождавшийся политической консолидацией, протекал и в заселенных сербами, и в других славянских районах на западе Балкан[322]. В известной мере об этом позволяют судить свидетельства этносоциального характера, зафиксированные в сочинении Константина Багрянородного. Характерно, в частности, что из всех (вероятно, многочисленных) наименований славянских племен, которые поселились в сербских землях, известны лишь два – «сербы» и «личики» (так назывались согласно древней традиции «некрещеные» славяне в бассейне Вислы, от которых вел происхождение род князей в Захумье) (КБ, с. 296). Примечателен и тот факт, что, если не считать названия «Сербия», все другие раннефеодальные княжества в этой части Балканского полуострова получили свои имена не от древнеславянских племенных обозначений (вроде «драгувитов», «смолен», «северов» и т. п.), а от конкретных деталей местного рельефа (Захумье, Дукля, Требинье и др.) или от нравов и обычаев новых поселенцев (в противовес христианским областям Нарентания слыла и Паганией, т. е. «землей» язычников») (КБ, с. 296, ср. с. 189). Это свидетельствует о переходе к новой политической организации по территориальному принципу.
