Текст книги "Если ты вернёшься... (СИ)"
Автор книги: Тиана Хан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)
Несмотря на общебалканский процесс дальнейшего упрочения феодальных народностей болгар, хорватов, сербов и греков и углублявшуюся ассимиляцию представителей этих народов, оказавшихся в пределах иноэтничных государственных образований, несколько этнических меньшинств на Балканах избежали и эллинизации и славянизации, постепенно консолидируясь и как этносоциальная и как политическая новая общность. Прежде всего это неоднократно упоминавшиеся выше влахи. Их социальная и общественно-политическая роль в XI–XII вв. существенно возросла. Выделившаяся из их среды знать проникала в состав господствующего класса империи, получила заметные административные посты и в провинциях, и в столице. Влашская знать обосновывалась в городах. Часть влахов по месту зимовий своего скота переходила, к оседлому образу жизни и к занятию земледелием. Появились довольно компактные массивы постоянных влашских поселений (например, в Фессалии, которая стала именоваться Влахией). В 1066 г. влахи в союзе с местным славянским и греческим населением подняли в Северной Греции восстание против налогового гнета, выдвинув ряд требований перед Константинополем и угрожая посадить на престол другого императора[631]. Свидетельством признания экономического и общественно-политического значения особого этнического массива, представляемого влахами, была организация для них в конце XI – начале XII в. особого епископства во Вранье, подчиненного Охридской архиепископии. В целом, однако, участвуя в восстаниях в Болгарии в 1040, 1072 и 1186 гг., влахи еще не ставили перед собой особых политических целей, связанных с созданием собственного государственного объединения (на Балканах эти попытки влахи предпримут только в XIII в.). Однако, они, несомненно, имели в конце XII в. какие-то собственные этно-социальные организации, позволившие им принять особенно активное участие совместно с болгарами в восстании против византийского господства в 1186 г.
Именно в период византийского господства впервые вышли на политическую арену (по крайней мере насколько это известно по сохранившимся источникам) также албанцы. Они составляли заметную часть войска Георгия Маниака, поднявшего мятеж против центральной власти и двинувшегося в 1043 г. из Диррахия к Фессалонике, навстречу императорской армии. Следовательно, сходные процессы выхода из гор, перехода к оседлости, основания постоянных поселений, созревания социально привилегированного слоя происходили и в их среде. Контингент, комплектуемый из албанцев, стал на долгое время одной из постоянных единиц византийского войска. Нет сомнений в том, что они участвовали в восстании Деляна. Однако о первых попытках образования самостоятельных албанских государств имеются данные лишь от начала 80-х годов XII в. (о появлении в Эпире двух независимых албанских княжеств)[632].
Существенной в XII в. в Северо-Восточной Болгарии была также роль поселившихся здесь и постепенно обретавших оседлость половцев, формирующаяся знать которых находилась в тесном контакте с влашской и болгарской. Эти связи, безусловно, способствовали тому единению сил, какое имело место в 1186 г. во время восстания против власти империи, возглавленного Петром и Асенем[633].
Конечно, причина успеха восстания, в результате которого было создано Второе Болгарское царство, заключалась не только в этом. Общественно-политическая ситуация в завоеванных империей землях исключала возможность их органичной интеграции с прочими провинциями империи в единый государственно-политический организм. В этом смысле византийская «реконкиста» запоздала: в течение почти трех с половиной столетий существования независимого Болгарского государства сложилась самостоятельная феодальная болгарская народность с ее собственным этнокультурным обликом и самосознанием, с устойчивыми политическими традициями. Именно это обстоятельство определило исход борьбы, хотя сыграли роль и помощь влахов, и союз с задунайскими половцами, и ослабление сил империи, в которой не прекращалась острая внутриполитическая борьба и все явственнее давала о себе знать феодальная раздробленность.
Результатом того же процесса на славянской территории было образование в Македонии в начале 80-х годов XII в. независимого княжества Добромира Хриза, поддерживавшего связи с Асенем и Петром. Несколько иного происхождения были политические объединения, возникавшие в это время в сербо-хорватских землях в обстановке соперничества за гегемонию великих держав. Появляясь как новые или возрождаясь как старые княжества, они использовали противоречия сильных соседей и добивались фактической независимости, сами устанавливая подвластные им границы. Так, в частности, постепенно формировалась Дубровницкая республика, находившаяся сначала под эгидой Византии; самостоятельным в конце XII в. был некоторое время Котор; сложилась и окрепла Боснийская держава бана Кулина (1180–1204 гг.); особая роль на Адриатике принадлежала новому, Омишскому княжеству Качичей.
Восстание в Болгарии весной 1186 г. имело своим поводом, как и восстания Деляна и Войтеха, усиление налогового гнета. Его возглавили братья-боляре из Тырнова, нового поднимающегося городского центра забалканской Болгарии. Они избрали наступательную тактику, и, несмотря на временные неудачи, в 1187 г. империя была вынуждена признать существование независимого государства, обозначаемого в науке как Второе Болгарское царство, но трактуемого как возрожденное старое, некогда уничтоженное Василием II Болгаробойцей.
Видимо, четвертый рассмотренный нами период международных отношений на Балканах не поддается однозначной краткой характеристике. Тем но менее следует, по всей вероятности, подчеркнуть, что для этого периода в целом свойственно постепенное и все чаще в форме непосредственного военного вторжения вмешательство в балканские дела крупных европейских держав, пытающихся перехватить у слабеющей Византийской империи гегемонию на полуострове. Яркое воплощение эта тенденция найдет несколько позже – во время Четвертого крестового похода 1203–1204 гг.
Заключение
(Г. Г. Литаврин)
Соответственно главным задачам данного труда, о которых было сказано во Введении, остановимся прежде всего на общем и особенном в структуре раннефеодальных государств, которые сложились на Балканах в ходе VII–XII вв. Отметим сначала коротко наиболее общие черты сходства между ними, оставив при этом в стороне далматинские города как совершенно особый тип общественно-политической организации.
Одной из важнейших, общих всем балканским государствам черт было опережающее утверждение централизованной (государственной) эксплуатации в качестве преобладающей и первичной формы изъятия прибавочного продукта у непосредственных производителей. Именно эта эксплуатация стала основой материальных ресурсов государственной власти. Организация сбора налогов и выполнения населением трудовых повинностей составила одну из главных функций государства, создавшего для этой цели уже на начальном этапе своего развития особые органы публичной власти и в центре, и на местах.
Основу воинских сил всех государств на Балканах со времени их образования, как и в Византии в ту же эпоху, по крайней мере до середины XI в. (а для Сербии до конца XII в.), составляло по преимуществу также свободное общинное крестьянство, земледельцы и пастухи. Сбор и формирование этих ополчений обеспечивали специальные государственные ведомства и особый чиновный аппарат, действовавший на территории всей страны.
В разных формах и различными темпами во всех государствах полуострова в рассматриваемую эпоху были образованы в пределах установленных монархом границ для каждой из областей страны органы провинциального управления во главе с назначаемыми или утверждаемыми государем и лично ответственными перед ним наместниками. Ни для одного из балканских государств (включая Хорватию до ее подчинения Королевству Венгрия в начале XII в.) не была свойственна характерная для феодальных стран Западной Европы иерархическая структура земельной собственности и, соответственно – вассально-ленная система правоотношений, организации воинских сил и управления провинциями.
С утверждением христианства среди южных славян и с организацией церкви серьезную роль в делах управления и обеспечения прочности монархического феодального строя и единства государства приобрело духовенство, являвшееся в целом, как правило (исключая, может быть, лишь хорватские земли и часть сербских, где утвердилась западноримская церковь), послушным орудием центральной власти.
Гораздо больше, однако, в раннефеодальный период в государственной структуре стран Балканского полуострова черт отличия, которые к тому же не оставались неизменными в течение исследуемой эпохи: одни из них сглаживались и исчезали, другие, напротив, углублялись, третьи появлялись в ходе внутреннего развития и в результате внешнего воздействия.
Разумеется, здесь невозможно заново отметить все из них. Укажем лишь на самые существенные, как они нам представляются. Вряд ли было бы правомерным, говоря об особенностях, избрать в качестве некоего эталона для сопоставления государственную систему раннефеодальной Византии как наиболее раннего из балканских государств, хотя ее общественно-государственное устройство в XI–XII вв. обретало все более признаков сходства с западноевропейскими феодальными монархиями: аппарат центрального и провинциального управления империи нес на себе явный отпечаток старых многовековых традиций, чуждых политическим структурам молодых южнославянских государств.
В целом можно сказать, что ближе всех других стран на Балканах к государственно-правовой системе Византии в X– начале XI в. оказалась все-таки Болгария: по характеру ее столичных ведомств, организации налогообложения, по ее законодательству, основанному на византийском праве, и функционированию судебных органов, системе провинциального управления, значению столичного города, теории монархической власти, ее регалиям, придворному церемониалу, видам привилегий знати, светской и духовной, формам контроля центральной власти над крупным землевладением, функциям дипломатической службы и т. д. Однако и здесь были налицо разительные отличия, особенно существенные в VIII–IX вв., в дохристианской Болгарии, когда ярко выраженный и лишь постепенно изживавшийся дуализм, отмеченный сильными пережитками родоплеменного строя, был присущ и государственно-политическому устройству Первого Болгарского царства, и самому его этнокультурному облику. Характерным для Болгарии было и длительное сохранение (вплоть до конца IX в.) института «народных собраний», созывавшихся в кризисных для государства ситуациях. К древним и славянским и протоболгарским традициям восходил здесь также строго соблюдавшийся в целом принцип наследственности верховной власти от отца к сыну и от брата к брату. Междоусобия в борьбе за престол имели место только в середине VIII в. между протоболгарскими родами в условиях еще не совсем конституировавшейся государственной системы, а в X – начале XI в. борьба шла лишь между членами правящей династии. Болгарский трон Первого царства не знал узурпаторов, тогда как в Византии за тот же период они составляли половину всех императоров.
Наиболее яркой спецификой государственной структуры сравнительно с византийской и болгарской отличалась Хорватия. Как во всяком другом раннефеодальном государстве, в котором на длительное время сумела сохранить свои позиции местная родоплеменная знать, процесс формирования централизованного государства затянулся в Хорватии на несколько веков, создание столичного аппарата власти осталось незавершенным. Не было и единой столицы; с трудом упрочивался принцип наследственности власти. На утверждение или выборы государя оказывали сильное влияние собрания знати, присвоившие также себе функции до того долго сохранявшихся народных собраний. Прежде чем было достигнуто единство государства, вспыхивали междоусобия между членами династии. Трон захватывали и высшие сановники государя (баны).
Рыхлость структуры была характерна и для провинциального управления: существовало одновременно два вида власти – местных жупанов, хранивших традиции племенных княжений, хотя и формально подотчетных государю, и его собственных наместников, не всегда, видимо, имевших возможность употребить свои полномочия. Хотя административные районы в X в. уже не совпадали с бывшим племенным делением, они не стали в полном смысле провинциями единого государства: в каждом таком районе формы управления имели местную специфику. Единая система организации власти на местах утвердиться не смогла.
В несомненной связи со слабостью центральной власти находился крайне медленный, растянувшийся более чем на два века процесс утверждения христианства: определяющую роль в этом деле центральная власть в Хорватии стала играть едва в первой четверти X в.
Сербские княжества IX–XI вв., а затем и единая Сербия рубежа XII–XIII вв., занимали и в географическом смысле, и в рассматриваемом здесь аспекте срединное положение между Болгарией и Византией, с одной стороны, и Хорватским государством – с другой. В периоды объединения почти всех сербских земель в единое государство (под эгидой Дукли-Зеты во второй половине XI в. и в конце XII – начале XIII в.) оно, видимо, обладало сравнительным единством управления и развитой системой власти в центре и на местах. Однако ранее, в IX–X вв., медленно преодолеваемые традиции племенного партикуляризма обусловили в ходе оформления государственности появление системы политического полицентризма: возникли и долго сохранялись шесть независимых друг от друга княжеств. Внутри каждого из них были сильны родоплеменные пережитки, была велика роль местных жупанов, созывались народные собрания, влиявшие на судьбы трона. Патримониальный характер княжеской власти был в Сербии выражен отчетливее, чем в Хорватии, но и здесь троном овладевали иногда узурпаторы, хотя и при вмешательстве внешних сил (Византии). Напряженные междоусобия, династические смуты обусловили в отдельные периоды (до XII в.) чрезвычайное усиление политического влияния латинского духовенства далматинских городов. Упрочение наследственных прав на трои приводило нередко, как, впрочем, и в Хорватии, к разделам государства между сыновьями умершего государя. Возникла тенденция к закреплению прав на эти уделы за представителями разных ветвей правящего дома. Происходило выделение из рамок единого государства и новых формирующихся княжеств (Босния). В целом, однако, временная победа центробежных сил в конце XI в. уже не сопровождалась столь ярко выраженным полицентризмом, какой имел место в конце IX–X в. Тем не менее как о подлинно централизованном государстве о Сербии можно говорить лишь для конца раннефеодального периода (конец XII – начало XIII в.).
Что касается далматинских городов, общественно-политическая организация которых постепенно эволюционировала по пути формирования городских республик-коммун (даже в условиях признания городами сюзеренитета Сербии, Хорватии или Королевства Венгрия), то никаких данных о каком-либо их влиянии на формы общественной жизни и управления внутренних городов Хорватии и Сербии не имеется, хотя их воздействие на хозяйственное развитие и политическую ситуацию в этих странах несомненно.
Таким образом, можно, по всей вероятности, констатировать, что в аспекте государственно-политической структуры раннефеодальные страны Балканского региона представляют два явственно различавшихся субрегиона – византийско-болгарский и хорватский, тогда как третий, сербский субрегион обладал некоторыми чертами второго и, в большей мере, первого.
Перейдем теперь к рассмотрению результатов проведенного авторами исследования с двух других точек зрения: во-первых, с точки зрения осмысления причин, обусловивших различия в темпах становления и развития раннефеодальных балканских государств, и, во-вторых, с точки зрения оценки места и значения в особенностях формирования классовых структур на Балканах элементов старого (в одном случае рабовладельческого, в другом – первобытнообщинного) общественного строя и результатов синтеза институтов этих двух формационно различных систем, каждая из которых в период тесного взаимодействия находилась в стадии разложения.
I. Как показал анализ конкретного материала, темпы социально-экономического и государственно-политического развития балканских пародов зависели в целом от трех групп факторов: 1) различия в хозяйственно-социальной, общественно-политической и этнокультурной структуре между славянскими военно-территориальными объединениями ко времени расселения славян на землях Балканского полуострова; 2) демографические, экономические, социальные и природные особенности различных областей полуострова, имевшие здесь место к моменту их заселения славянами; 3) конкретные внутренние и внешнеполитические условия, в которых у разных групп славян совершался процесс этнополитической консолидации и упрочения органов государственной власти.
Останавливаясь ниже последовательно на каждой из названных трех групп факторов, рассмотрим лишь наиболее существенное, следуя при этом, разумеется, заключениям авторов соответствующих глав.
1. Видимо, следует решительно отказаться от допущения, что хотя бы часть славян, с которыми в Подунавье в конце V–VI в. столкнулись византийцы, представляла собой мигрирующие племена кочевников. Этой гипотезе противоречит вся совокупность археологических и современных той эпохе письменных источников. Следовательно, и общественная структура славянских племенных союзов в корне отличалась от кочевнической, отражая социально-политические установления оседлого земледельческого общества периода разложения строя военной демократии. Скотоводство занимало большое место в их хозяйственной деятельности, однако предполагаемый переход к пастушеству в VI – начале VII в. был свойствен, по-видимому, только для части славян (трасса движения которых проходила через Карпаты или в их предгорьях) и только на ограниченный период.
Иными словами, в целом для славян был характерен примерно одинаковый уровень общественного развития ко времени их выхода к границам Восточноримской империи. Тем не менее, следует, вероятно, допустить, что уже вскоре после этого среди славянских племенных союзов наметились некоторые различия, обусловленные разной степенью интенсивности их контактов с восточноримской цивилизацией. Наиболее интенсивными были эти связи у славян левобережья Дуная, где те или иные славянские союзы до переселения на южный берег жили от 50 до 100 лет.
Их отношения (мирные и военные) с остающимся высокоцивилизованным, несмотря на кризис, государством играли роль катализатора общественного развития: славяне становились обладателями более совершенных орудий труда, оружия, предметов быта, изделий, роскоши; они знакомились с передовыми для того времени агротехникой и ремеслом, овладевали стратегией и тактикой византийского войска, накапливали и усваивали новую информацию из области организации социальной и политической жизни общества. Формирующаяся славянская знать обретала новые цели и идеалы на пути упрочения своего общественного престижа и власти над соплеменниками.
Существенную роль для ускорения темпов развития занятых славянами левобережных районов Дуная сыграл, по нашему мнению, также увод славянами во время набегов множества жителей империи: только часть пленников возвращалась за выкуп или попадала на рынки рабов. Большинство же вливалось в местное славянское общество, нередко на равных правах с их бывшими хозяевами, передавая местным славянам и свои производственные навыки, и некоторые элементы и особенности собственного миропонимания. Видимо, в большей мере эти условия были характерны для славян левобережья Нижнего Дуная, сохранивших независимость от Аварского хаганата. Известно, что и в этом военно-политическом союзе под верховенством кочевников пленные византийцы вовлекались даже в воинские соединения, но в целом и положение невольников в хаганате, и статус славян были менее благоприятными, а следовательно, сравнительно худшими были и условия для общественного прогресса славянского общества. То же, по всей вероятности, следует сказать и относительно крайних и северо-западных территорий полуострова, где влияние хаганата ощущалось сильнее и где славяне обосновывались, приходя главным образом либо с территорий хаганата, либо из областей, лежащих вдалеке от границ империи (к северу и северо-востоку от Паннонии).
Таким образом, большая часть славян, расселившихся позднее в Мисии, Фракии и Македонии, как и в более южных районах полуострова, пришла сюда из левобережья Нижнего Дуная, из района, находящегося в непосредственной близости к провинциям империи, после многих десятилетий тесных контактов с ней. В конце VI в. и византийцы и авары считали экономически процветающими именно эти славянские земли, где, помимо всего сказанного, имел место, как доказывают материалы археологии, длительный симбиоз славян с автохтонным романизированным населением.
Все это оправдывает, на наш взгляд, предположение, что предпосылки поступательного развития славянского общества еще до освоения славянами территорий Балканского полуострова оказались наиболее благоприятными именно для славян Нижнего Подунавья; военно-территориальный союз под названием «Семь родов» (или «Семь племен»), игравший впоследствии существенную роль в формировании Болгарского государства, сложился, видимо, здесь по крайней мере на рубеже VI–VII вв.
2. Переходя к вопросу о различиях между балканскими областями, заселенными славянами, следует сразу же указать на то, что к концу VI в. на Балканах практически не оставалось сколько-нибудь протяженной местности, которая не подверглась бы не только разрушительному воздействию дославянских нашествий «варваров» и набегов славян и прочих народов, но и глубокому кризису рабовладельческого строя. Местное население значительно поредело: оно частью укрылось в горах, отхлынуло на юг под давлением «варваров», пало в сражениях и стычках, погибло от лишений, было уведено в плен. Экономика разоренных «варварами» областей была расстроена, города находились в упадке: значительная их часть (особенно мелкие и средние) лежала в развалинах, часть была покинута жителями. Уцелевшие же города, главным образом на Черноморском, Эгейском, Адриатическом побережьях, аграризировались и утратили прежнее значение.
И все-таки и в данном случае можно сказать, что сравнительно чаще в течение более продолжительных периодов в ходе V–VI вв. в полной власти «варваров» оказывались северо-западные, а не восточные и южные провинции Восточноримской империи. Воздействие местного общественного строя на славян находилось в непосредственной зависимости от степени сохранения на занятых славянами землях автохтонного населения, являвшегося живым носителем производительных сил, производственных отношений и политических институтов, свойственных более развитому сравнительно с «варварским» обществу. И в этом отношении положение было более благоприятным именно на востоке, в центре и на юге Балкан (в частности, во Фракии и в Македонии). И в промежутках между Славиниями, утвердившимися здесь в последней четверти VI – первой половине VII в., и внутри самих Славиний сохранялись поселения греков и эллинизированных фракийцев. Значительно меньше автохтонов в период расселений славян сохранилось в Мисии, но и здесь в сельской местности имелся слой коренных жителей, по преимуществу в горах, а в причерноморских городах Малой Скифии и в их окрестностях автохтоны в первое время после расселения славян в окрестностях, по всей вероятности, даже преобладали над пришельцами, т. е. над славянами и вторгшимися позднее протоболгарами. Признавая власть Константинополя и защищая себя от посягательства протоболгарских ханов, эти города не сумели все-таки сохранить независимость: сначала города по Дунаю (Никополь, Силистра-Доростол), а затем и причерноморские (Томи, Варна, Констанца и др.) в начале IX в. окончательно вошли в состав Болгарии. Их экономический потенциал, таким образом, в период, когда торгово-ремесленная городская деятельность возрождалась на новой, феодальной основе, был интегрирован с хозяйственной системой развивающегося Болгарского государства, содействуя его прогрессу.
Значительно отличалось положение дел на северо-западе Балкан. Прежде всего, главенствующее значение здесь приобрели племена, позднее других обосновавшиеся на новом месте. Хорваты и сербы составили лишь вторую волну славянских переселенцев (их приход датируют 20–30-ми годами VII в.), когда уже здесь господствовали авары, и хорваты и сербы должны были выдержать упорную борьбу с ними.
Кроме того, на большей части этого края уцелело гораздо меньше автохтонного населения (оно было здесь во внутренних районах вообще реже и до вторжений «варваров»). Греков в целом в Иллирике всегда было немного. Что же касается романизированных фракийцев и иллирийцев, то часть их была отброшена славянами в горы (их звали впоследствии «влахами», на арену социальной и политической жизни они выйдут лишь в X в.), где сохранялись и в социально-экономической и экологической изоляции и остатки иллирийцев (их активную роль в событиях источники стали отмечать только с XI в.). Другая часть романского населения была прижата пришельцами к Адриатическому побережью и сконцентрирована в уцелевших городах (Котор, Задар, Сплит и др.). Эти города также пережили полосу глубокого упадка, по влияние их, конечно, сказывалось на экономическом и общественно-политическом развитии соседних сербских и хорватских земель. Но главная особенность по сравнению с причерноморскими городами Малой Скифии здесь состояла в том, что города Адриатики оказались вне сферы прямого подчинения власти хорватских, а порой и сербских государственно-политических объединений. Поэтому их экономический потенциал не служил непосредственно и в значительном его масштабе интересам формирующейся местной славянской государственности. И в торговом и в политическом отношениях они были более тесно связаны в VIII–XII вв. с Византией, городами-республиками Италии, в частности с Венецией, с Франкским (Восточногерманским) королевством, затем с Королевством Венгрия.
Таким образом, можно констатировать, что для данного района Балкан была присуща в целом сравнительно большая этническая (славянская) однородность, однако это решительно преобладающее, господствующее славянское население испытало значительно меньшее влияние местных форм общественной жизни.
Укажем еще на одну существенную особенность этого района, в первую очередь континентальных, заселенных сербами территорий. Это особый природно-географический регион. Пересеченная высокими покрытыми лесом горами, тесными ущельями и глубокими узкими долинами местность не содействовала развитию коммуникаций, создавала серьезные трудности для устойчивых хозяйственных связей и политического (и мирного, и военного) взаимодействия. Происходили закрепление и консервация этнополитических различий между сербскими племенами в пределах ограниченных территорий. Возникающие здесь племенные княжения, а затем и государственные образования были невелики по размерам и с трудом сплачивались в единую государственную систему.
Как и в Хорватии, приморский район, к которому примыкали четыре сербские княжества (Пагания – Арентания, Захумье, Травуния и Дукля – Зета), оказался на длительное время – как раз в эпоху упрочения сербской государственности – в основном исключенным из процесса аккумуляции материальных средств и социальных сил, необходимых для консолидации органов государственной власти. Экономическая и социально-политическая организация приморских городов Южной Адриатики, унаследованная от позднеримской эпохи, тяготела к автаркии, к обеспечению условий автономного развития по типу итальянских торговых республик, ориентирующихся на средиземноморскую торговлю.
Таким образом, и вторая группа коротко рассмотренных нами факторов (а именно особенности местности, заселенной разными славянскими племенами и союзами племен) оправдывает, как нам представляется, заключение, что северо-западные районы Балкан в целом сравнительно с северо-восточными, восточными и центральными составляли в VII – начале IX в. менее благоприятный для социально-экономического и общественно-политического развития славян район полуострова.
3. Выше мы старались показать, что особенности рассмотренных двух комплексов факторов в северной половине Балканского полуострова были более благоприятными для восточной его части, содействуя здесь опережающим темпам становления государственности. Однако еще более существенное воздействие на исход этого процесса оказывала третья группа факторов – конкретные обстоятельства, внутренние и внешние политические условия, в которых совершалось оформление славянских государств. Иными словами, те преимущества, которые, к примеру, в силу названных выше двух групп факторов имелись у славянского населения, объединившегося в составе Первого Болгарского царства, не были все-таки столь велики, чтобы предопределить здесь намного опережающие темпы эволюции.
Доказательством этого является судьба славиний Македонии, Фракии, Фессалии, Эпира и Пелопоннеса. По своей общественно-политической структуре они вряд ли были менее зрелыми, чем Славиния в Мисии – «Семь родов». Утвердились же эти Славинии в местностях, гораздо более выгодных и с точки зрения климатических и природно-географических условий, и с точки зрения возможностей усвоения от автохтонов передового производственного опыта и ознакомления с более развитыми социальными институтами. Некоторые из этих Славиний сохраняли в продолжение VII–IX вв. или полную независимость от империи, или автономию во внутренних делах. И тем не менее ни одна из этих Славиний ни в VII, ни в IX в. не смогла превратиться в подлинное государственное образование. Причины этого заключались, на наш взгляд, прежде всего во внешнеполитической обстановке: Византийская империя оказывала на эти Славинии постоянное дипломатическое и политическое давление и предпринимала против них военные походы. Использовалась целая система средств – от проповеди христианства и мирных союзных договоров до организации карательных экспедиций.
В силу всего этого упомянутые Славинии оказались лишенными возможности и мирного (договорного), и военного (в борьбе друг с другом) объединения вокруг единого центра или нескольких центров. Предоставляемый отдельным Славиниям императором статус «архонтии» даже при условии сохранения внутренней автономии оказывался на деле лишь этапом на пути подчинения Славиний империи, поскольку предполагалось утверждение вождя Славинии в ранге «архонта» со стороны Константинополя. Устанавливался постепенно усиливавшийся контроль за политической ориентацией архонта, неугодный и непокорный архонт мог быть устранен, заменен. Находившиеся близ таких Славиний крупные византийские центры-крепости (Адрианополь, Фессалоника, Веррия, Ларисса, Коринф, Патры и др.) служили при этом в качестве опорных военных пунктов империи в ее действиях против славян.
