Текст книги "Если ты вернёшься... (СИ)"

Автор книги: Тиана Хан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

Находки в Кашиче у Нина захоронений славянского типа (трупосожжение), датируемых первой половиной VII в.^[417], в сочетании с повсеместными находками погребений по обряду трупоположения, относящихся к VIII – началу IX вв., доказывают факт устойчивого культурного влияния далматинских автохтонов уже на начальном этапе пребывания хорватов в Далмации. Хорваты, очевидно, переняли у иллиров и способ постройки жилищ, поскольку иллирийский тип деревенского дома сохранился у сельского далматинского населения вплоть до настоящего времени^[418]. Культурное воздействие автохтонного римско-иллирийского населения на хорватов отразилось и в ремесле (перстни с гравированной звездой, керамика, массивные железные иглы, костяные гребни и т. д.). Сохранение автохтонного населения в Салоне и ее окрестностях доказывается и письменными сведениями, и неизменностью мест постройки христианских культовых сооружений^[419].

Сосуществование на занятой хорватами территории славянского (хорватского и дохорватского) и автохтонного населения, находящегося практически на одной ступени развития родоплеменного строя, должно было привести к их быстрому сближению и восприятию пришлыми элементами далматинского типа автаркийного земледельческого-скотоводческого хозяйства^[420].

Материал хорватских некрополей VIII – начала IX в. свидетельствует о далеко зашедшем процессе социально-имущественной дифференциации хорватского общества^[421].

Богатые захоронения содержат золотые византийские изделия, дорогие женские украшения, изящные изделия из стекла (предположительно – сирийские и североитальянские)^[422]. Погребения всадников с дорогими военным снаряжением – с обоюдоострым мечом, реже – с коротким или длинным ножом, копьем, разнообразным верховым снаряжением – соседствуют с захоронениями простых пехотинцев, вооруженных «листовым» копьем, боевым топориком, луком со стрелами^[423]. Характерно, что некрополи с захоронениями всадников группируются вокруг Нина и Ршина и их ближайшей округи, и вследствие этого их, очевидно, следует рассматривать в качестве центров формировавшихся локальных политических структур.

Пышность инвентаря богатых захоронений свидетельствует об уже глубоких различиях в размерах присвоения и в социальном статусе разных групп хорватского общества, а следовательно, о выделении привилегированного слоя, при опоре на который формировалось государство, создавались управленческий аппарат, налоговая система, войско и другие институты.

Одновременно с началом социального размежевания общества возникла и княжеская власть. К первой четверти IX в. относятся первые достоверные известия франкских письменных источников о политических образованиях у славян Нижней Паннонии и Далматинской Хорватии, находившихся тогда под патронатом фриульского маркграфа. Очевидно, в начале IX в. территория Паннонии и Далмации состояла, из мелких славянских «княжеств». Князем (dux) одного из них, находившегося в Нижней Паннонии, с центром в городе Сисаке (античная Siscia), был Людевит Посавский, князем другого, располагавшегося в Далмации, – Борна^[424].

Не исключено, что в формировании славянской политической организации в Паннонии определенную роль сыграла Карантания, процесс внутренней консолидации которой приходится на период кризиса Аварского хаганата в 30-х годах VII в. О стабильности политического образования карантанцев свидетельствует сохранение у них собственной правящей династии даже в условиях баварского суверенитета. После завоевания франками Баварии и их победы над аварами в конце VIII – начале IX в. паннонские земли активно заселяли славяне, главным образом карантанцы, признавшие зависимость от Каролингов^[425].

История борьбы Людевита Посавского против фриульского маркграфа в 819–822 гг. позволяет составить представление о начальных этапах складывания в данном регионе сложных гетерогенных политических структур из локальных гомогенных. Племенная гетерогенность и обширность территории являлись характерными чертами формирующегося государства, поскольку значительная часть населения оказывалась в его составе в результате добровольного или насильственного присоединения соседей. Именно таким способом Людевит стремился увеличить свою территорию во время восстания против зависимости от франков: «Людевит… разослал послов к окружающим соседним племенам, подстрекая их к войне», а народ тимочан, «который отказался от союза с болгарами», привлек на свою сторону «фальшивыми доводами»^[426].

Борна первоначально выступает в анналах лишь как «dux Guduscanorum», «князь гудускан», т. е. хорватского племени гачан, а затем именуется «князем Далмации», «князем Далмации и Либурнии» (An. Franc., р. 151, 155)^[427]. Если верна идентификация упомянутого Константином Багрянородным «архонта» Порга или Порина с Борной^[428], то употребление по отношению к нему этого титула показательно, поскольку термином «архонт» Константин обозначает правителя определенной территории («князя») в отличие от племенных старейшин – «старцев-жупанов».

В основе конфликта между Борной и Людевитом лежало по сути дела стремление к политической интеграции, к созданию территориальных предпосылок образования государства. Попытки Людевита организовать независимое от франков обширное территориальное объединение столкнулись с интереса ми Франкского государства и потерпели неудачу. После опустошительных походов франков 821 и 822 г. в «область изменников и сторонников Людевита» паннонский князь бежал к сербам и его протогосударственное объединение распалось (An. Franc., р. 158). Франкские анналы под 827 г. сообщают о разорении болгарами паннонских славян и изгнании их князей (ducibus) (Ibid., р… 173). Болгарский хан Омуртаг вручил управление землями Нижней Паннонии своему вассалу Ратимиру, однако в 838 г. Нижнюю Паннонию вновь заняли франкские войска. Ратимир и его приближенные бежали.

Политическое объединение Борны, опиравшегося на поддержку франков, оказалось более прочным: после смерти Борны в 821 г. «по просьбе парода (petente populo) и с согласия императора» (Людовика Благочестивого) место князя занял его племянник Владислав (Ibid., р. 155). Согласно этому известию в объединении Борны сохранялся ряд племенных институтов, в частности народное собрание, от имени которого назначался новый правитель. Это сообщение, кроме того, – первое документальное свидетельство о существовании в хорватском объединении правящего рода с наследственной передачей власти. Те политические силы, в сферу влияния которых входила территория Хорватии – Франкская империя (затем Итальянское королевство) и Византия, – были заинтересованы в выдвижении в Хорватии владетельного рода и всегда поддерживали его представителей^[429].

Самый процесс выделения владетельного рода в Хорватии не отражен в источниках. Подчеркнутое внимание, которое франкский анналист уделяет родственникам Людевита и Борны (тестю Людевита – Драгомозу и дяде Борны – Людемыслу), предполагает исключительное положение всех членов правящего рода. Известие о бегстве Людевита «в Далмацию к Людемыслу» можно расценить как доказательство управления Людемыслом какой-то областью «Далмации». Однако из-за недостатка данных невозможно судить о месте родичей князя в политической иерархии. Обособление правящего рода было естественным следствием процесса социальных преобразований, связанных с выделением слоя имущей знати. Трудно с определенностью сказать, как формировался этот слой. Несомненно, однако, что в него вошли представители племенной аристократии^[430].

О характере управления в объединениях Борны и Людевита почти ничего не известно. Франкские анналы сообщают лишь о наличии у Борны своей княжеской дружины (рrаеtorianorum suorum), которая спасла ему жизнь в столкновении с изменившими ему гачанами. Борна, опасаясь войска Людевита, спрятал «все свое» (omnia sua) в крепости^[431]. Видимо, речь шла о немалой казне, составленной двумя возможными путями – прямым грабежом и сбором дани. Само по себе увеличение территории и численности населения, как и племенная гетерогенность формирующегося государства, вызывали необходимость создания административного аппарата и совершенствования системы управления в целом, замены племенной основы общественного строя территориальным. Это в конечном счете вело к консолидации государства, объединившего разрозненные ранее «княжества» хорватов и других славянских племен.

Как следует из грамоты князя Трпимира (852), к середине IX в. появляются понятие единой «страны хорватов», титул «князя хорватов», представление о родине, отчизне, которое, однако, еще не вытесняет понятия «рода» (CD, р. 6). Хотя указанные сведения содержатся в пассаже, который считается поздней интерполяцией, они, видимо, верно отражают основную тенденцию развития Хорватского государства: в надежно датируемой надписи на камне князя Бранимира, занявшего престол в конце 70-х годов IX в., он также именуется «князем хорватов».

Упрочению первичного государственного образования у хорватов способствовало введение единой официальной религии. Согласно грамоте Трпимира, его предшественник князь Мислав был христианином, и христианство утвердилось в «стране хорватов», очевидно, к середине IX в. Поскольку принятие христианства в раннее средневековье являлось обычно актом государственной власти на определенной ступени развития общества, вопрос о христианизации хорватов применительно к проблеме создания государства обретает принципиальное значение.

Деятельность христианских миссионеров среди славян началась, очевидно, вскоре после завоевания Далмации. Вполне вероятно, что идея христианизации исходила от императора Ираклия (КБ, с. 293), призвавшего для этой цели римских священников. В 680 г. папа Агатон уведомлял Константина IV, что римские миссионеры продолжают действовать среди славян, которых обычно идентифицируют с хорватами^[432]. Миссионерские рейды отвечали также, несомненно, надеждам романского и романизованного населения далматинских городов, заинтересованного в мирных отношениях с жителями «варварской» округи. Попытки христианизации славян могли предпринимать и сами обитатели далматинских городов. В хронике Фомы Сплитского содержится полулегендарное сообщение о том, что «грубые народы» Далмации и Склавонии были привлечены к христианству первым архиепископом Сплита Иоанном Равеннским, и о почитании славянскими вождями св. Домния, покровителя сплитской церкви. Проповедниками христианства могли быть и автохтоны далматинского хинтерланда. Признавая возможность единичных случаев крещения хорватской знати в VII–VIII вв., следует учитывать, что в VII – начале IX в. большинство хорватов оставались язычниками. Это подтверждается особенностями относящегося к этому периоду погребального ритуала – наличие в погребениях жертвенной еды, зажигание огня над покойником, разбивание на могиле керамики и пр.^[433]

Все больше сторонников приобретает мнение, приписывающее заслугу «официального» крещения хорватов франкским священникам, направлявшимся аквилейской патриархией. К началу IX в. относятся находки в Далматинской Хорватии предметов христианского культа франкского происхождения. Одновременно отмечается и оживление культового строительства. Только принятием крещения из Аквилеи можно объяснить почитание в Хорватии франко-аквилейских святых и франкские имена первых хорватских священников^[434].

Первое документальное свидетельство об учреждении хорватской епископии в Нине содержится в письме папы Николая I «лучшим людям и клиру Нинской епископии», датируемом концом 50-х – 60-ми годами IX в. (Doc., р. 185). В письме настойчиво развивается идея о священном праве апостольского престола на учреждение епископий, что, очевидно, следует расценивать как свидетельство борьбы за сферы влияния между Римом и Аквилеей^[435]. В дальнейшем влияние церкви на консолидацию власти и формирование государственного аппарата в Хорватии было чрезвычайно велико. Именно церковный собор в Сплите 925 г. определил меру наказания за убийство не только священника, но и владельца определенной территории и своего господина (CD, р. 31).

Таким образом, политические и этносоциальные процессы обусловили к середине IX в. создание основ раннесредневековой хорватской государственности и образование ядра хорватской народности. Византийское (через папство и далматинские города) и франкское влияние было тем внешним фактором, который на этом первоначальном этапе содействовал ускорению указанных процессов^[436].

Во второй половине IX в. Хорватское государство было уже достаточно прочным для того, чтобы проводить самостоятельную политику и отстаивать свою независимость. Этому в немалой степени способствовал и распад франкской державы. Хотя в 871 г. хорваты принимали участие со своим флотом в качестве вассалов итальянского короля Людовика II в военных операциях против арабов у города Бари^[437], уже тогда зависимость была номинальной. Еще в середине 60-х годов хорватский князь Домагой успешно отразил нападение венецианского флота и в качестве самостоятельного правителя заключил с дожем мир, подтвержденный в 876 г. его сыновьями (loh. Diac., р. 123). Со смертью Людовика в том же 876 г. вмешательство франков в дела Хорватского государства, очевидно, полностью прекратилось.

Византию до второй половины IX в. в сущности мало интересовали славянские западно-балканские государства, и лишь Василий I (867–886) предпринял шаг с целью вернуть под свой контроль эти земли, занятые славянами. Характерно, однако, что в отношении Хорватии Византия действовала с учетом ее интересов. В 878 г. на хорватский престол был возведен константинопольский ставленник Здеслав «из рода Трпимира» (Ibid., р. 125), т. е. из правящего рода, права которого были признаны и поддержаны Византией. Кроме того, империя признала за хорватами право сбора дани с византийских далматинских городов и островов (КБ, с. 232). При всей символичности суммы дани ее уплата свидетельствовала, во-первых, о нестабильности позиций византийских властей в Далмации^[438], а во-вторых, об упрочении Хорватского государства, с которым империя была вынуждена считаться.

Ко времени правления Василия I относятся, по всей видимости, и первые попытки идеологического обоснования Византией своей значительной роли в судьбах южнославянских народов, в том числе и хорватов. В 31-й главе труда Константина Багрянородного зафиксированы предания об активном участии Ираклия в поселении и христианизации хорватов. Согласно этим преданиям, хорваты пришли на Балканы во главе с «архонтом» – «отцом некоего Порга» – и были крещены при «архонте Порге» (КБ, с. 293). Интерпретация этих известий как отражающих «династическую», «княжескую» традицию древнейшей хорватской истории, противостоящую эпической народной – сказанию о пяти братьях и двух сестрах^[439], – также позволяет говорить о признании Византией интересов хорватских князей, хотя она и стремилась подчинить их своим политическим планам. Провизантийское правление Здеслава продолжалось всего несколько месяцев. Уже в 879 г. Здеслав был убит Бранимиром, который, захватив княжеский престол (879 – ок. 892 г.) (Ioh. Diac., р. 126), отказался от покровительства Византии^[440].

Расцвет раннесредневекового Хорватского государства связывают обычно с именем князя Томислава (ок. 910–925). Скудные сведения о Хорватии того времени содержатся в основном в более поздних источниках – в Дуклянской летописи, хронике Фомы Сплитского, переработанных актах сплитских церковных соборов. Константин Багрянородный имени Томислава не упоминает. Однако даже фрагментарные известия позволяют судить о Хорватии первой четверти X в. как о реальной политической силе на Балканах. Томиславу удалось обезопасить свои границы с юго-востока со стороны сербских земель, которые подвергались нападениям болгарских войск царя Симеона. Когда болгары, очевидно, в ответ на действия хорватского правителя, предоставившего убежище сербскому «архонту» Захарии, напали на Хорватию, хорватское войско нанесло им крупное поражение («все они были уничтожены хорватами», – сообщает Константин Багрянородный) (КБ, с. 295–296). При посредничестве папского легата Мадальберта был заключен болгаро-хорватский мир (GD, р. 37). Томислав сдержал и натиск венгров, которые, осваивая территорию Среднего Подунавья, совершали набеги на правобережье Дравы и Савы^[441]. Преградой на пути венгров к югу оказались славонские земли, присоединенные Томиславом к Далматинской Хорватии.

Позиции Хорватии оставались, видимо, неизменными при преемниках Томислава Трпимире II (ок. 925–935) и Крешимире I (ок. 936–945). Ее ослабление обусловили внутренние усобицы при сыне Крешимира Мирославе, который после четырехлетнего правления «был убит баном Привунием, и в стране произошли раздоры и множество столкновений», резко уменьшилась численность хорватского войска (КБ, с. 293). Тогда яге, видимо, от Хорватского государства отложилась Славония^[442]. Привуния (бан Прибина) действовал в интересах младшего брата Мирослава – Михаила Крешимира II (его правление завершилось до 970 г.). Данные Дуклянской летописи о победе Крешимира II над Боснией и захвате ее территории (LPD, р. 73), видимо, недостоверны^[443].

Новое усиление Хорватии произошло, вероятно, в конце X в., когда упрочился авторитет ее правителей на международной арене. Развитие хорватско-византийских связей при Држиславе зафиксировано в сообщении Фомы Сплитского о присуждении Држиславу и его наследникам почетных титулов эпархов и патрикиев^[444]. После смерти Држислава его старший сын и наследник Светослав был свергнут своими младшими братьями – Крешимиром и Гоиславом; Византия поддержала Светослава в его стремлении возвратить хорватский трон. На стороне Светослава оказались также Венгрия и Венеция (союз с венецианцами был скреплен династическим браком – дочь дожа стала женой сына Светослава). Однако хорватское войско в начале XI в., при Крешимире III, при поддержке болгарского царя Самуила смогло противостоять нападениям союзников Светослава. Во второй половине XI в. усилилось вмешательство папства во внутренние дела Хорватии, поскольку Рим стремился к распространению своего влияния на далматинские города путем включения их в состав Хорватии^[445]. Активное воздействие на политическую ситуацию в Хорватском королевстве оказывала и Венгрия. Будущий правитель Хорватии Звонимир был вассалом венгерского короля. При Крешимире IV, по всей видимости, не без венгерского вмешательства Звонимир стал хорватским баном, а затем и правителем Хорватии (с 1074 г.); тогда вновь объединились земли Хорватии и Славонии. Через свою жену Елену, сестру венгерского короля Ласло, Звонимир был связан родственными узами с венгерской династией Арпадовичей, что послужило для Ласло формальным обоснованием своих прав на хорватский престол, которыми он и воспользовался после смерти Звонимира в 1091 г.

Таков ход внешнеполитических событий, с которыми было связано развитие Хорватского государства во второй половине IX–XI в. Источники не позволяют проследить эволюцию государственных институтов в Далматинской Хорватии на протяжении двух с половиной столетий. Поэтому возможно рассмотрение лишь отдельных элементов государственной структуры Хорватии, причем в ряде случаев – лишь в тех статических формах, в которых они известны на разных этапах своего становления по крайне скудным и разрозненным известиям.

Усиление авторитета и власти князя как единоличного правителя происходило, очевидно, в результате выполнения им роли «посредника» между родами и племенами, что в конечном итоге привело к его сакрализации, выраженной в надклановой и надплеменной символике. Уже в грамоте Мунцимира от 892 г. упоминается княжеский трон как его отцовское наследие, а о самом Мунцимире говорится, что он поставлен хорватским князем «милостью божьей» (CD, I, р. 23). Дальнейшее обособление правителя от родоплеменных связей вело к признанию его личности в качестве священной особы монарха – главы государства. Вопрос о времени коронации хорватских князей является дискуссионным. Некоторые исследователи считают, что можно говорить о коронации князя Томислава в 925 г.^[446] Их оппоненты на основе ретроспективного анализа термина rex в хорватских документах предлагают более позднюю датировку. Так, по мнению И. Беуца, лишь в эпиграфической надписи на надгробии матери Држислава Елены (ум. в 976 г.) слово rex впервые употребляется не в прежнем смысле (восходящем к глаголу regere – 'править, управлять'), а в значении «носитель всей государственной власти»^[447]. Н. Клаич полагает, что только при Звонимире термин rex стал соответствовать понятию «король»^[448]. Несмотря на то что все подобные версии являются, как правило, лишь результатом абстрактных заключений, следует признать, что точка зрения И. Клаич согласуется с появлением в грамотах Звонимира формул, свидетельствующих об особом почитании королевского трона (GD, р. 170, 180, 188), и с упоминанием регалий – символов мощи и святости королевской власти (мантии, меча, скипетра, короны) (GD, р. 140, 180). Эти письменные свидетельства подтверждаются и барельефным изображением хорватского короля, происходящим, по всей видимости, из Салоны и датируемым XI в.^[449] Правитель, облаченный в мантию и увенчанный короной, изображен сидящим на троне с крестом в правой руке и державой – в левой.

Хорватские правители этого периода стремились к укреплению власти путем обращения к авторитету предков, ссылок на династическую преемственность своих прав. С этим, вероятно, связаны и упоминания в грамотах хорватских князей и королей о воле своих державных предшественников. Отражением этой тенденции могло быть и составление каких-то королевских хроник, на существование которых указывает характерный фрагмент, включающий перечень правителей, членов династии и их приближенных, и использованный, возможно, при составлении грамоты Петра Крешимира IV от 1066/67 г., подтверждавшей земельные дарения задарскому монастырю св. Хрисогона.

На протяжении IX–XI вв. происходило оформление княжеского (королевского) двора, структура которого во многом близка и структуре иных европейских дворов того времени. В конце IX в., по данным грамоты Мунцимира, уже существовали многочисленные придворные должности – палатина, меченосца, конюшего, коморника, виночерпия и др. К XI в. произошло увеличение должностной номенклатуры королевского двора и расширение его служб. Двор превратился в центр управления Хорватией. В это время, кроме уже упомянутых должностей, в грамотах фигурируют тепчия, «дед», должностные лица королевской курии, сокольничий, псарь, королевский капеллан, телохранители, служители королевской канцелярии и др. Напоминая в целом европейские (возможно, франкские) образцы, хорватский двор имел и свои особенности. Тепчия выполнял, вероятно, первоначально те же функции, которые в славянских странах (Польша) и в Венгрии, а также в самой Хорватии в конце IX в. имел палатин. Не исключено, однако, что появление нового названия связано с изменением полномочий носителя титула^[450]. Палатины обычно ведали военной сферой, так что жупан-палатин грамоты Мунцимира был, возможно, военачальником. Деятельность же тепчии сводилась к придворному судопроизводству. Функции управляющего при королевском дворе осуществляло лицо, именуемое «дедом». Сравнение этой должности с «кормильцем», «дядькой», опекуном наследника трона, стоявшим на верхних ступенях придворной иерархии в других славянских странах^[451], при всей его правдоподобности все же маловероятно в Хорватии в силу частой сменяемости лиц на этом посту. В источниках XI в. для обозначения королевских служб наряду с латинской терминологией часто употребляется и славянская, свидетельствуя о постепенном ослаблении внешнего влияния на дальнейший процесс формирования двора.

Сведения об окружении хорватского правителя дают некоторое представление о служебной иерархии в Хорватском государстве. Первым лицом после короля был бан, вероятно, именуемый «королевским» (CD, р. 105). Высокий престиж банов подтверждается грамотой Крешимира IV, где имена «могущественных банов» Прибины и Годемира соседствуют с именами правителей Крешимира и Држислава, рядом со Светославом, его братьями Крешимиром и Гоиславом и его сыном Стефаном упомянуты баны, которые «были в их времена», – Гвард, Божетех и Стефан Приск (CD, р. 106). Баны принимали активное участие в династической борьбе. Бан Прибина убил сына Крешимира II Мирослава, что положило начало междоусобицам в Хорватии. Бан Звонимир сам занял место правителя, объявив себя князем, а затем приняв корону Хорватии.

В Византии титул бана нашел, возможно, официальное признание: Стефан Приск в грамоте, удостоверявшей основание им и его женой Марией церкви св. Николая в 1042–1044 гг. (CD, р. 75–76), именовал себя баном и императорским протоспафарием. Грамота датирована временем правления Константина IX Мономаха, по имени хорватского правителя не упоминает. Видимо, баи Стефан стремился к политической независимости от короля Хорватии. Не случайно представление о могуществе и политическом влиянии банов в раннесредневековой Хорватии отразилось в источниках более позднего времени, сохранивших предание о заключении баном Годемиром мирного соглашения с венграми от имени короля Крешимира (Doc., р. 472), легенду о семи королевских банах, избиравших хорватского короля в случае отсутствия у него прямых наследников (Doc., р. 486), представление о банах как о братьях короля, «князьях» (banuv id est ducem), повелевавших семью сотниками, которые «по праву и справедливости судят народ и собирают дань, передавая ее банам» (LPD, р. 55). Исследователи, как правило, считают банов наместниками короля, наделенными большими военными, судебными и административными полномочиями. Исходя из этого, аналогию системе власти в Хорватии усматривают в структуре Аварского хаганата периода его распада, где имело место двоевластие хагана и вождя, выходца из среды высшей аварской аристократии^[452].

Значительной в аппарате государства была роль жупанов. К середине IX в. они уже не были связаны с племенной организацией, представляя собой многофункциональный институт государственной власти^[453]. По данным грамоты Трпимира, князь «с общего совета» (commune consilium) с жупанами решал государственные проблемы (CD, р. 4). И хотя подобные совещания являлись скорее всего лишь модификацией племенных народных собраний, жупаны выступали как представители княжеской администрации. Это видно, в частности, по употреблению князем в отношении жупанов притяжательного местоимения – «мои жупаны». В конце IX–XI вв. в институте жупанов выделилось три группы: жупаны, управлявшие определенными территориями (жупаниями); исполнители конкретных функций при княжеском дворе; просто жупаны. Наличие лиц, фигурирующих в грамотах лишь как «жупаны», без указания на их функции, свидетельствует, очевидно, об отсутствии связи между должностью и титулом жупана, о наследственности этого родового титула. Следует, однако, учитывать, что зачастую просто «жупанами» называются также лица, представленные в других документах как правители жупаний или чиновники двора. В грамотах XI в. при упоминании жупанов, занимавших придворные должности, титул жупана, как правило, опускается (исключения единичны) (см. CD, р. 114, 148), что может свидетельствовать как о постепенной утрате при дворе значения старой родовой титулатуры, так и о назначении на эти почетные должности служилых людей незнатного происхождения.

Из грамоты Мунцимира известно о некоторых второстепенных службах при дворе, исполнители которых не имели титула жупана, – это второй и третий коморник и меченосец княгини (CD, р. 24). Видимо, в конце IX в. к службе при дворе привлекались лица, выдвинувшиеся благодаря своим деловым качествам. Несомненно, процесс проникновения таких людей в среду придворной знати со временем становился более интенсивным. При Крешимире IV наряду с жупанами уже существовала категория знати, носившая титул комитов (CD, р. 113, 114). Ее представители занимали почетные должности при дворе, например должность «комита королевской курии» (CD, р. 114). В правление Дмитрия Звонимира, делавшего ставку на поддержку извне и вследствие своего иноземного происхождения не имевшего возможности опираться на знатные хорватские роды и авторитет предков-правителей, по всей видимости, была предпринята попытка полностью заменить старую родовую титулатуру новой, феодальной. В грамоте, изданной вскоре после коронации Звонимира, фигурируют свидетели – комиты и бароны. Состав лиц, к которым применялись эти титулы, весьма показателен. Это: тепчия – должность, исполнявшаяся обычно жупаном; комит Кливиа и цетинский комит, которые впоследствии называются в грамотах жупанами Кливиа и Цетине; наконец, лица, упомянутые в других грамотах как жупаны. Характерно, что в Дуклянской летописи термины «жупан» и «комит» синонимичны (supanos id est comites) (LPD, p. 55).

Введение новой феодальной титулатуры должно было означать закрепление иной системы социальных связей, основанных на отношениях личной верности и покровительства, и, в конечном счете, консолидацию центральной власти за счет периферийной. Между тем к Далматинской Хорватии этого периода применимо, видимо, положение, выдвинутое В. П. Грачевым на основе сербских средневековых источников, согласно которым, термин «жупан» зачастую употреблялся представителями знати, чтобы подчеркнуть свое положение местного управителя или господина. Сильные во второй половине XI в. позиции знатных хорватских родов препятствовали введению новой системы феодальных титулов. В более поздних грамотах Звонимира титул комита в отношении высшей хорватской аристократии использовался уже крайне редко (CD, р. 163–187).

Развитие центральных институтов власти в Хорватии не завершилось к концу XI в. формированием устойчивых органов управления, представлявшихся привилегированным слоем раннефеодального государства. Сохранялся обычай выбора правителя «всем народом» или «всей знатью и малыми людьми» (CD, р. 140, 188); король принимал важные государственные решения на собраниях знати, генетически восходивших к народному вече. Промежуточным этапом в их формировании были, очевидно, собрания жупанов, одно из которых упомянуто в грамоте Трпимира. В дальнейшем состав таких собраний расширился за счет служилых людей, что подтверждается появлением в источниках специальной и обобщающей. терминологии. Уже Мунцимир принимал решения «с общего совета» со всеми находившимися при нем «верными людьми» (fidelibus) и «главами народа» (primatus populi), т. е. представителями родоплеменной аристократии (CD, р. 23). Материалы сплитских соборов 925 и 928 гг. показывают, что важные решения принимались совместно правителем и знатью (proceres) (CD, р. 34, 37). В XI в. король совещался «со своими нобилями» (CD, р. 97, 107, 117, 170). Широкий круг лиц, участвовавших в собраниях, определяет грамота Крешимира IV: это жупаны, комиты, баны, капелланы, королевская свита (CD, р. 113). На собраниях решались вопросы не только о земельных пожалованиях, но, видимо, и о важнейших делах государства. Грамота Крешимира сохранила традиционную форму, в которую облекалось рассмотрение подобных проблем: король собрал знатных людей страны, чтобы «обсудить, как хранит всемогущий бог вверенное ему кормило унаследованного им государства и бережет вечный покой его предшественников, и не обнаружил в делах ничего, заслуживающего сожаления или противного богу».