Текст книги "Секреты Примроуз-сквер 2 (СИ)"
Автор книги: Татьяна Лаас
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)
Глава 17 Сны
В столицу вернулись уже в темноте – Марк сменил за рулем брата, и он, в отличие от Валентайна, ездил аккуратно и крайне медленно. Зато Йену было о чем подумать в поездке, о той же ларе Сесиль, умершей по той же причине, что и Габи. И пусть со смертью Габи пока не было никакой связи, пусть это было лишь совпадением, но в голове Йена эти две смерти почему-то сцепились, хуже того, вызывая в памяти Сержа, Брента Маккея и Дюпон-Леру, точнее Тайный Совет, с ролью которого в деле Безумца Йен так и не разобрался. Возможно, вся вина Дюпон-Леру была лишь в том, что он, как и Маккей, искал эль фаоля, но… Ведь кто-то стоял за Сесиль. Или это уже бред? И ведь не спросить уже у Дюпон-Леру, слишком он неудачно умер. Точнее, удачно, иначе Йена не было бы в живых, но… неудачно для Вэла и для расследования Йена. Мысли вились, хватались одна за другую в странной связи или даже бредовой связи. Мягко наваливалась усталость, глаза слипались, и хотелось спать. Аликс на переднем сиденье дремала. Валентайн под боком Йена попахивал огнем, и от него хотелось отодвинуться подальше… Или, наоборот, прижаться и согреться – Аирн нагло натянул на себя плед, и Йену было холодно – все же сил на Марка там, на кладбище, ушло много. В салоне повисло тягучее, тяжелое молчание, и мысли Йена начали роиться по новой, погружая в сон, в котором все смотрелось вполне логично, и была связь между Дюпон-Леру, и Сесиль, и Габи, и влюбленным воздушником, если он, конечно, существовал…
Валентайн чуть сдвинулся, подставляя плечо сонному Йену – тот снова и снова вскидывался, просыпаясь, когда его голова клонилась в бок, не находя опоры.
– Спи, наглый ты фей… Еще с час пути.
Завоняло огнем, согревая, только сил отползти от опасности у Йена уже не было.
Аирн заворочался под другим боком, и, как ни странно, Йен заснул.
…Лес от океана и до океана, огромный, темный, опасный. И люди в нем лишние, но их, беглецов из-за южного моря, пустили. Остров, веками не подпускавший людей, сдался, повинуясь слову своего короля. Остров вышел из туманов, позволяя кораблям пристать к своим высоким белым берегам. И Лес расступился – не умеют люди жить в лесу, им нужен простор и дома, и огонь. Людям дали кров, потому что Боярышник знал, что страшнее голода, войн и болезней нет ничего. Уже потом выяснилось, что бежали люди не только от этого – они бежали и от колдунов, захвативших человеческие земли и поработивших живущих там людей. И пришлось дать им защиту и от колдунов, потому что те не успокоились и пытались вернуть беглецов, а Лесу это не понравилось... Пришлось людям дать то, что способно противостоять колдунам и ведьмам – магию. Только люди не оценили этого. Им хотелось большего, и Боярышник даже понимал людей, точнее Маржина, которого считал другом – если бы сам был беглецом от голода, войн и порабощающих разум колдунов, он тоже бы хотел максимальной защиты. Он понимал и прощал. Только другие не прощали людей. И не прощали слабости Боярышника…
– Они творят запретное! Останови их, брат! Останови – они приносят жертвы при строительстве своих храмов и домов.
– Мы тоже так делаем.
– Но не собратьев же приносим в жертвы! А они приносят своих же детей, женщин и стариков…
– Лучше, чтобы они приносили в жертвы нас?
– Когда-нибудь будет и так! Поверь, брат, когда-нибудь будет и так!
– Когда станет так, тогда и поговорим.
– Ты слишком добр и слишком многое прощаешь.
– Я не лезу в чужие дела!
…Только… – Дуб всегда усмехался при этих словах… – Только эти дела были не чужими, эль фаоль. Они не были чужими, а лишь казались такими.
И рука Дуба скользит по макушке, гладя короткие светлые волосы.
– Когда-нибудь ты поймешь, что чужих злых дел не бывает. И зло чужое становится и твоим.
– Почему?
– Потому что нельзя на зло закрывать глаза. Боярышник закрыл и поплатился.
– Как?
– Его убил тот, кого он считал другом. Его убил Маржин, да так, что и костей не нашли. Никогда не закрывай глаза, считая зло чужим и не твоим. Всегда пытайся его остановить, эль фаоль. Чужого зла не бывает – рано или поздно оно коснется и тебя. И друг предаст, и любимая уйдет к другому, и отец отречется, если ты закроешь глаза на чужое зло, эль фаоль.
– А как умер…
Его выдернули из сна в самый неподходящий момент. Йен осоловело смотрел по сторонам, пытаясь проснуться – совсем стемнело, тревожа глаза светили уличные фонари, лакеи уже открыли дверцы магомобиля, зонтиками закрывая от мелкого, надоедливого дождя.
– Приехали, – сказал Вэл, протягивая Йену руку, чтобы помочь выйти из магомобиля.
Аирн, шлепая босыми ногами по лужам, уже шел к дому.
Йен вздохнул:
– И впрямь… Приехали.
Он принял протянутую руку – чувствовал он себя мерзковато.
Праздничные огни в доме погасили – Ночь Прощания проходила без них. Сегодня даже на площади Согласия не будет привычных гуляний.
Аликс, поправляя манто, стояла на улице, явно ожидая Йена – когда он выйдет и предложит ей руку. И Вэл даже проглотил это, лишь пошел рядом, осторожно посматривая на Йена. Сегодня они все после кладбища на него так смотрели – словно он барышня, и вот-вот упадет в обморок. А он всего лишь устал.
В холле особняка пахло… Едой? Знакомыми людьми? Елью? Приближающимися праздниками? Нет… Йен прикрыл глаза, не в силах понять себя – еще недавно возвращаться в этот особняк было трудно, а вот так, устав от поездки, от тяжелых, измотавших его мыслей, от бесплодности поисков, но рядом с сонной Аликс, опиравшейся ему на руку, и напряженным Валентайном, с утомленным двумя часами за рулем Марком и привычно напевавшим про дубового листка Аирном возвращаться было… правильно. И в холле, Йен наконец-то понял, пахло теплом – и это отнюдь не была гарь от угля, сгоравшего в многочисленных каминах особняка Шейлов. Это был аромат дерева, согревшейся и потекшей смолы ели, принесенной в дом, это был аромат выпечки: имбирь, и ваниль, и корица – тот самый дух приближающихся праздников. И еще немного пахло пивом – от натертой до блеска кожи многочисленных диванов и темных от времени деревянных панелей. И цветами пахло, их явно прислал барон Гровекс из своей оранжереи. И…
Йен понял, что пахло домом. Он позволил себе расслабиться – то, что никогда до этого не делал в этом особняке. Йен потер глаза, в которые как песком насыпало, и чуть сгорбил плечи – так меньше болела правая рука, которую нещадно ломило из-за дня без поддерживающей повязки. И позволил одному из лакеев… А, нет… Все же Аирну позволил снять с себя пальто. И шляпу, и… Он выругался – вот переобуться в домашние туфли он мог и сам:
– Аирн! Я не дитя…
Тот выпрямился и фыркнул:
– Зато в облаках витаешь!
– Я не витаю – я рассуждаю.
– О чем? – поинтересовался Валентайн, кидая шляпу на один из диванов, которых в огромном холле было множество.
Йен признался:
– О многом. О Мейсонах, о воздушнике, о службе, к которой надо вернуться, о Дюпон-Леру…
Оба Шейла даже вздрогнули – вот уж о ком не ожидали услышать. Вэл удивленно просил:
– А этого ты к чему вспомнил?
Йен снова потер усталые глаза:
– Да так… Случайно вспомнилось. Может, и не к чему.
Степенный Нильсон терпеливо стоял в холле, дожидаясь, когда ларам будет угодно выслушать его доклад и отдать распоряжения.
Вэл разрешающе махнул рукой:
– Нильсон, все хорошо?
– Все как обычно, милар.
– Мне что-то пришло? Письма, посетители…
– Никак нет, милар. Ларе Аликс нанесли визит семь жен джайла Аджита. Они надеются на встречу с ларой.
Цифра впечатлила даже Аирна – он душевно присвистнул:
– Чтоб я так жил! Семь жен…
Аликс покраснела, почему-то переводя взгляд с Вэла на Йена. И наоборот.
Нильсон же продолжил докладывать:
– Визитки, милара, ждут вас в кабинете. Так же письма от женских комитетов. Лару Марку прислали письма из Тайного совета и из Университета магии – письма ждут вас в кабинете, милар Марк!
И тот вежливо поблагодарил, чуть теряясь. Йен ему даже позавидовал – собственный кабинет! Валентайн явно любил своего брата.
– А мне что-то есть? – удивленно напомнил о себе Вэл.
– Нет, милар… Лэсу Йену прислали дело из участка и письмо из Тайного совета – они вас ждут в вашем кабинете.
Йен даже замер, теряясь вслед за Марком – он и не знал, что в этом доме ему тоже положен кабинет.
– Благодарю, милэ…
– Лэс Нильсон, – поправил его сам дворецкий.
– Да, простите.
Уши Йена чуть заалели – тонкости этикета скоро его добьют.
Нильсон поклонился и повернулся к явно обиженному судьбой Вэлу:
– Ах да, милар. Вам звонила лара Изабель.
– Она что-то просила?
– Нет, милар. Она сказала, что сама перезвонит. Какие-то распоряжения будут?
– Вызовите целителя – надо провести осмотр Марка и Йена. И… Сегодня нас ни для кого нет – поездка далась тяжело. Ужин подайте в Южной гостиной – как всегда в Ночь Прощания в десять часов. И… Передайте слугам наши наилучшие пожелания, надеюсь, ваша Ночь сегодня пройдет тоже хорошо.
***
До проводов года было больше двух часов, и Йен их хотел потратить с толком – ознакомиться с делом убитого воздушника, заодно прочитать письмо из Тайного совета – там ничего хорошего не ожидалось, но все же надо. О неприятностях надо знать заранее. Только усталость нарастала, заставляя прилечь в кровать. Йен даже успел быстро просмотреть папку, замечая и схематичный набросок места убийства (фото из газеты и то информативнее были, жаль, что Вэл её испепелил), и халатное отношение к сбору улик и опросу свидетелей, и явное отсутствие желания найти убийцу – нелюдя же убили, пусть и редкого нелюдя. Даже сеть, которой поймали воздушника, не описали, а ведь сети бывают разные – ловчие на зверя и рыбачьи, они и плетением различаются, и размером ячеек, и… И никого не заинтересовало, что обнаружили воздушника голым, а, значит, кто-то забрал его доспехи, и надо вновь идти к Тотти – мимо Тотти такие редкости не проходят… А потом медленно, на тихих лапах пробрался сон, привычно утягивая Йена в прошлое.
…Звонко летело над резным пологом из папоротников:
– Раз, два, три, четыре, пять,
Вышел Ловчий погулять —
Обожает жуть играть.
Тут шаталец вылезает,
Сердце девы выгрызает.
Поступь жути нелегка —
Жизнь шатальца коротка!
Считалка Ивы еще не окончена, но круг уже разрывается, и несутся прочь Дари и Аирн – эти любили мухлевать. Он же ждет до последнего, до кого момента, как скормят людей дубам, и только потом побежит прочь от неуклюжей Ивы – она младше всех, и догонять ей тяжело, даже воздушников, которым крепко-крепко связали за спиной крылья, чтобы они не жульничали в догонялках. И это кажется правильным, хоть Йена и передергивает от ужаса – воздушнику связать крылья! Но шепчет детское воспоминание – связали, а могли бы и оторвать. Лесных детей мало, воздушников больше, а наследнику Заповедного леса надо с кем-то играть и кем-то повелевать в его детском Лесу. Из лесных у него в свите Ива, Рябина, Сирень да Тополь. Причем Сирень и Тополь уже большие, они уже пара, скоро сыграют свадьбу, им играть в догонялки не с руки. Нет, эль фаоль прикажет – понесутся и будут играть, но какая радость от этой натужной игры из-под палки?
И Йен вздыхает – ну хоть что-то он правильно понимал в своем? Чужом?.. детстве.
Ива тем временем продолжает:
– Паутинник выползает,
Кто кого – никто не знает.
В паутине всем конец,
Вылезает лишь костец.
Костецу страшно лишь пламя,
Позовем людей за нами?
Скормим мы людей дубам
И пойдем все по домам!
Считалка короткая – Ива не выдержала, не упомянула Туманницу, Потницу, Полуденщика, сосальщика… Да мало ли тварей в Заповедном лесу, а сколько с собой привезли люди!
И Дуб бежит, несется прочь, а Ива выбирает Дари и мчится за ним. Она всегда первым пытается поймать Даринеля – он, глупый, сам ловится, сам стремится в её объятья, и Аирн уже напевает про них: «Кора и бере́ста! Жених и невеста!» – причем смысла в дразнилке никакого, но Аирна это не останавливает. Его остановить может только Даринель – кулаком в зубы или ухо.
Аирн затаился совсем рядом, прикладывает указательный палец к губам:
– Шшш! – а глаза уже шальные и зеленые. А ведь им всего по десять лет. Десять, а глаза уже изменились.
Дари отступает спиной назад, пытаясь высмотреть Иву… Отступает и отступает, пока крыльями не упирается в податливую, расступающуюся кору дуба…
И несется под дубами плачь Ивы, она всегда легко плачет, хоть сейчас, вырвав руку из захвата Аирна, решившего, что это всего лишь уловка девчонки, чтобы их поймать, Дуб с ней согласен – он сам готов плакать. От неверия и предательства. Только он вытирает глаза рукавом легкой рубашки – он эль фаоль, Ему нельзя реветь.
Он кладет ладонь на шершавую кору и приказывает:
– Отдай!
Но дуб молчит. Он не считает себя обязанным слушаться какого-то мальчишки.
– Отпусти! Я приказываю!
И уже пугается Аирн, достает кинжал и со всей силы вгоняет его в ствол, только и это не выпускает Даринеля из голодной дубовой утробы.
А до человеческого огня далеко. И Дуб уходит. Он бежит прочь, а вслед ему несется плачь Ивы и молчаливые удары кинжала о кору.
Дуб возвращается с мечом, который отобрал у охраны. Лучше бы топор, но люди далеко. Близко, как говорит отец, но слишком далеко, чтобы успеть с топором.
Аирн не замечает, что слезы текут по щекам, он орет:
– Ты все равно его выпустишь, тварь!
Дуб замахивается, и клинок входит в бок дуба. Снова. Снова. И снова.
– Ты его выпустишь! – опять летит над лесом крик Аирна, перекрывая мерные удары лезвия меча о кору дуба.
И дуб открывается, буквально выплевывая бледного, усыпленного древесными соками Даринеля.
Стоит Иве обнять Дари, прижимая к себе, как Аирн привычно кривится от улыбки и насмешливо кричит:
– Кора и береста! Жених и невеста! – Он знает, что Дари сейчас и мухи обидеть не может, а Дуб его никогда не останавливал. Только Дубу сейчас отчаянно хочется залепить другу в ухо, чтобы хоть раз промолчал. Чтобы понял. Чтобы… Только это Аирн. Он не затыкается и не понимает…
– Эй, вставай, эль Йен…
Его затрясли за плечо, и Йен еле подавил вызванное сном желание въехать кулаком Аирну в ухо. А тот продолжил жужжать над Йеном:
– Вставай, я тебе ванну сделал. И легкий ужин принес. И тут времени совсем чуть-чуть до праздника осталось. Вэл не поймет, если ты его пропустишь. Он же дурной – он сюда перенесет праздник, а встретить его в постели – ты этого не перенесешь.
Йен все же заставил себя разжать кулак и согласиться с доводами Аирна:
– Спасибо… Мне только в постели устроить проводы года не хватало.
Он сел, замечая, что укрыт пледом и заботливо раздет. Кем раздет, даже гадать не надо. Аирн, педантично застегивая на себе манжеты рубашки и одергивая жилет, зевнул:
– Спать хочется зверски. Но ведь не поймут. – Он направился к вешалке, проверяя приготовленный для проводов года костюм Йена, вслух считая: – раз, два, три, четыре, пять, вышел Ловчий погулять…
Йен, направляясь в ванную комнату, спросил, в упор глядя в глаза Аирна:
– А когда у тебя сменился цвет глаз?
– Ась? – Аирн даже моргнул от удивления. – Да вроде в пять мне третий желудь подарили. Меня как раз к тебе в свиту определили. Тогда и поменялся. А что?
– Так, просто. Глупости в голову лезут. – Йен обернулся в дверях ванной, – а кем ты был в моей свите?
– Так ясно кем – мальчиком для битья. А что?
– Вот же дохлые феи… – Йен закрыл за собой дверь, несмотря на крик Аирна:
– И не смей топиться! Мне, думаешь, за что капитана дали? Как раз вот за это и дали.
Глава 18 Ночь Прощания с годом
В южной гостиной темно, огни все погасили, даже камин прогорел, и потому в приготовленных креслах лежали пледы, чтобы не было холодно этой ночью.
Только на низком столе стоял канделябр на три свечи, которые означали три Ночи Прощания с годом. Первая свеча уже горела, освещая стол со скромным угощением. Слуги ушли, у них тоже будет Ночь Прощания, только в столовой для слуг – это же праздник для всех.
Йен надеялся, что под вечер все позабудут заботу о нем, но не тут-то было. Аирн помог опуститься в кресло, Вэл подал плед, Аликс, сев в соседнее кресло, помогла удобнее положить на подлокотник его правую руку. Йену уже стало казаться, что лучше какой-нибудь подселенец от Одена, чем такая всеобщая забота.
Вэл, опережая оторопевшего Аирна, опустился в кресло с другой стороны от Йена. Воздушник, недолго думая, отправился к Даринель на подоконник – она по-прежнему предпочитала сидеть там, пока позволяли. И надо заметить, что все подоконники в доме обзавелись пледами и многочисленными подушками – Нильсон очень внимателен и заботлив.
Марк, взяв со стола изящный тапперт, при помощи магии зажег на нем свечу. Она давала мало света, выделяя из мрака только его фигуру.
– Наверное, как самый младший, должен начать я…
Валентайн кивнул:
– Да, Марк, ты первый отпускаешь страхи этого года. И пусть новый будет милосерднее к тебе!
Аликс еле слышно повторила за Вэлом:
– Пусть будет!
Йен, привыкший в столице проводить праздники в одиночестве на службе (за дежурства в такие дни платили в два раза больше, и Йен не мог упускать такую оказию), еле вспомнил и тоже повторил:
– Пусть будет.
Ему завторили воздушники.
– Самое страшное в этом году… – еле слышно начал Марк, опуская глаза на горящую свечу, и в глазах его зеленые искорки стали перемежаться с желтыми. – …Когда я понял, что случилось страшное – я нахожусь в порядке, в тепле и уюте, а важный… Дорогой… Близкий мне человек оказался в беде, и я ничего не могу с этим поделать. Просто потому, что к смертникам в «Веревке» запрещены визиты. И ничего передать нельзя, потому что смертников никто не беспокоит. Это было страшно.
Валентайн скрипнул зубами – Марку было страшно не тот момент, когда его вместе со всеми слугами выгнали в никуда из особняка, разрешив взять только личные вещи, которые при этом тщательно проверили и не раз (и с матушки бы сталось, и главное управление полиции должно было так поступить в соответствии с приказом), ему стало страшно из-за Вэла, попавшего в тюрьму. Его помнили, о нем волновались, а он тогда думал, что все от него отвернулись.
Тапперт, неловко покачнувшись, перешел к Аликс. Та замерла над огоньком, всматриваясь в него, и призналась:
– Мне стало страшно на эшафоте. Я думала, что вот-вот упаду в обморок.
Вэл сцепил руки и опустил глаза вниз, даже ковер перед ним чуть задымился. В принципе, Шейл знал, что именно этот момент прозвучит сегодня ночью. Он же знал, как страшно там выглядел. Аликс же добавила:
– Я редко падаю в обморок, если честно. Правда, редко… А тут даже имени собственного мужа расслышать не смогла – такой звон стоял в ушах. Было очень страшно. Ужасно, если честно.
Вэл с улыбкой выпрямился – Аликс, как и Марку, удалось его удивить:
– Это не твоя вина, Аликс. Верн применил амулет рассеивания внимания к тебе. Он не хотел тебя пугать моим приговором. Только и всего. Там же на эшафоте озвучили все якобы мои преступления.
Свечу поспешно взял в руки Йен:
– В свой самый страшный день я понял, что отправил на виселицу невиновного. Я всегда этого боялся, и… Я не знаю, сколько таких же ошибок, как с тобой, я допустил. – Он развернулся в кресле к Валентайну: – Прости.
Тот кивнул:
– А я два раза тебя чуть не убил, сливая на тебя магию, так что это мне надо просить у тебя прощения. Но судя по твоему виду ты опять скажешь только, что это твоя служба.
Аирн забрал у Йена свечу:
– Знаете, а у меня не было страшных дней в этом году. Вот не было, и все. Это был ужасающе хороший год! Даринель подтвердит!
Воздушница, сидевшая на подоконнике подтянув ноги к груди, качнула головой:
– Иногда, Аирн, ты говоришь крайне здравые мысли!
Тапперт оказался в руках Валентайна, и тот замер, собираясь с мыслями.
– Самый страшный день в уходящем году… Это когда я понял, что даже титул меня не защитил. И как тогда живет практически вся страна, что защищает их? И как им должно быть страшно с такими констеблями, как Дафф…
Йен вздрогнул – он боялся услышать собственное имя.
Вэл же криво улыбнулся:
– Кстати, Даффа повысили. Очень повысили. Он теперь сидит по уши в бумажках и уже не влезет ни в одно расследование. Маккей сообщил, еще утром, когда я ему звонил. И, кстати, Йен, читал письмо из Тайного совета?
– Нет, а что?
– Тебя назначили главой отдела магических расследований – Маккея все же осенило, куда тебя приткнуть.
– Вместо Дюпон-Леру?
– Ага. Вместо него.
– Дохлые феи, – только и вымолвил Йен.
Вэл хлопнул его по плечу:
– Ничего, все будет хорошо – у тебя теперь полномочий больше, чем у меня. И-и-и… Я обещал рассказать про Ловчего. Мне кажется, пришло самое время. Ведь так?
Если он ждал хора голосов, то ошибся. Все молчали, стараясь не разбить хрупкую атмосферу доверия, которую породила эта ночь. Йен в который раз поразился про себя, насколько все же доверчив Вэл, несмотря на все удары судьбы – сам он таким не был, он тяжело сходился с людьми, предпочитая держаться от них подальше.
Вэл же, продолжая держать в руке тапперт, тихо заговорил:
– Ловчий… Никто не знает, откуда он взялся. Лесные люди говорят, что его создали люди. Что он рожден из-за предательства. Люди же… Я читал хроники тех времен – Маржин был уже мертв к тому времени, когда появился Ловчий, иной же маг, мне кажется, не мог бы обратить лесного человека в нежить. Когда он появился, острова… Точнее людская часть земель утопала под гнетом нежити. Та расплодилась так, что даже Хранители не спасали…
Йен не удержался и уточнил:
– Ты имеешь в виду жуть?
Вэл кивнул:
– Теперь большинство Хранителей зовут так, хоть и остались и нетронутые Ловчим Хранители, он не всех смог утянуть во тьму.
Йен сцепил челюсти так, что желваки заходили, и Валентайн понятливо улыбнулся:
– Спрашивай.
– Хранители… Ты имеешь в виду Откуп?
– Да, я имею в виду строительные жертвы. Их всегда приносили люди при строительстве домов и особенно храмов. Откуп или жертвы становились в результате ритуала… Ныне запрещенного… Хранителями. Это особенно было важно для храмов, ведь при них всегда есть кладбища. Хранители следили, чтобы на кладбищах было тихо.
Аирн фыркнул себе под нос:
– Ка-а-ак же! Хорошая сказочка! Не мы плохие, жертвы приносим на кладбищах, заставляя неживое в округе просыпаться из-за пролитой крови, а Ловчий плохой, соблазнил наших жутей, еще и увел их с собой, не давая им причинять вред глупым людям.
Вместо того, чтобы обидеться, Вэл послушно кивнул:
– Одна из версий. Правда, это версия из Заповедного леса. Они считают, что Ловчий подчинил себе Хранителей, которые изначально были жутью, спасая людей. Мы считаем, что Ловчий извратил сущность Хранителей и забрал их себе.
Аликс еле слышно сказала:
– Значит, правду уже невозможно узнать?
Вэл ей улыбнулся:
– Примроуз-сквер знает правду – тут под каждым домом есть Хранители. И они верно уже который век несут свою службу. Их Ловчему совратить не удалось.
Аирн что-то хотел сказать, но Йен опередил его:
– Я помню Ловчего. И он однозначно зло, зло, которое нужно уничтожить.
Аирн лишь пожал плечами:
– Я не говорю, что Ловчий не зло. Он зло, но и Хранители отнюдь не добро. И превращать их в жуть Ловчему не было нужды, он просто подчинил их себе. Неважно из каких целей.
Вэл продолжил, обрывая ненужный спор:
– Ловчий подчинил себе жуть и ушел вместе с ними. Земли людей стало совсем некому охранять. Шатальцы, костецы, сосальщики, падальщики – множество тварей тогда бродило по земле. Людям пришлось договариваться с Ловчим об охране кладбищ. И плата была не сказать, чтоб высока, но за любую задержку с оплатой люди расплачивались по полной. Видхемская резня, когда целый город пал от нежити – дело рук Ловчего. Точнее, его бездействия. Ему задержали оплату, и целый город на ночь стал обителью нежити. Говорят, выжившие той ночью отчаянно завидовали мертвым, такой пир устроила нежить в городе. С тех пор с оплатой всегда спешили. Король Артур Третий даже заключил договор с Ловчим: королевская казна оплачивала услуги Ловчего, а тот следил за спокойствием на кладбищах. После войны никто не видел Ловчего, так что разгул шатальцев и прочей нежити, его рук дело, точнее…
– …его бездействия, – мрачно сказал Аирн. – И Ловчий – мой. Право его упокоить первым – моё!
– Как скажешь, – согласился с ним Валентайн. – Я тоже в деле, я хочу знать правду о том, что случилось с Чарльзом Шейлом, так и не ставшим Десятым Редфилдсом.
Он замолчал, молчали и остальные, не хотелось тревожить темноту за кругом света, создаваемым свечой в руках Валентайна.
