Текст книги "Невольный свидетель (ЛП)"

Автор книги: Таня Грант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

57. Кейтлин

– Как думаешь, Брент вернётся? – Сидни смотрит на меня со своего места у окна, и я отдёргиваю руку из-под кухонного крана.

Хлебный нож, который Джефф так часто таскал с собой, лежит на дне раковины, многообещающе поблескивая. Он влажный, но в остальном девственно чистый – должно быть, кто-то бросил его туда, не подумав. Представляю, какой он тяжёлый – гладкая, прохладная рукоятка, острое зазубренное лезвие.

Желание защитить себя настолько сильно, что пальцы так и норовят дотянуться до ножа, но вместо этого я провожу руками по бёдрам и шагаю через комнату к Сид.

Я осторожно опускаюсь на колени рядом с её креслом и спрашиваю:

– А ты?

Подавив всхлип, она мотает головой:

– Нам придётся обратиться за помощью.

Я киваю, потому что, конечно, к этому всё и идёт. Но мы ещё не готовы.

– Ты насквозь промокла, – я касаюсь подола джинсов Сидни, чтобы подчеркнуть свою точку зрения, жёсткая ткань влажная ниже колен. – Сначала тебе нужно согреться.

Как будто мысль о холоде только что дошла до неё, она начинает дрожать:

– Примерно так.

Грустная улыбка играет на её губах, когда она переводит взгляд на верхний свет, который совершенно бесполезен без питания.

Неприятно видеть её такой – оптимистка Сид, наконец-то сражённая реальностью того, насколько жестокой может быть жизнь.

В какие-то моменты наших отношений мне хотелось, чтобы она опустилась с небес на землю и поняла, что она… что мы живём в пузыре привилегий. Теперь я даже не знаю, нравится ли мне, что с ней происходит.

– Можно растопить камин, – выдыхаю я и киваю в сторону камина, возвышающегося в центре комнаты – чудовища из грубо отёсанного камня.

Нэш упомянул, что он топится дровами, и это та надежда, за которую я цепляюсь. Если он электрический, то будет дикий облом.

Сид остаётся на месте, пока я осматриваю камин, несколько раз обойдя вокруг него. Хотя с обеих сторон есть решётки (одна выходит на обеденную зону коттеджа, другая – на жилое пространство), открывается только со стороны столовой.

Я отрываю решётку от камня и при этом ломаю ноготь.

Нахмурившись, я бормочу Сид:

– Потом оплатишь мне маникюр.

Она просто моргает, глядя на меня, длинные мокрые от слёз ресницы касаются её щёк.

Иррациональный гнев начинает жужжать у меня под рёбрами. Хочется, чтобы она делала что-нибудь ещё, а не просто сидела здесь. Я знаю, что она в шоке, но она как будто ждёт, что я спасу её, вместо того чтобы сделать что-нибудь и помочь себе самой. С момента своего рождения мне приходилось во всём разбираться самой, чтобы не отставать от остальных членов семьи. Не можешь адаптироваться – остаёшься за бортом.

Это нечестно с моей стороны, но я разочарована в Сидни. Может быть, так с ней поступает весь мир – вписывает её в тот образ, какой, по их мнению, она должна быть, вместо того, кто она есть на самом деле. Невозможно угодить всем, и я прекрасно понимаю, что никому не дано оправдать эти необоснованные ожидания. Но прямо сейчас, когда это важно, она не соответствует безупречной репутации, которую создала себе в Интернете. Что особо обидно, так это желание, чтобы она была компетентной. Хочется представить, что она может спасти себя – и меня тоже. Что стоит попробовать. А когда она вот так ничего не делает, она будто нас бросает.

Когда я отворачиваюсь от неё, во рту появляется кислый привкус. Я протягиваю руку к топке, чтобы проверить, не ощущается ли дуновение ветерка, но не могу точно сказать, поступает ли свежий воздух.

Конечно, не всё так просто.

Поскольку очага нет, я опускаюсь на землю и пытаюсь заглянуть в топку.

– Что ты делаешь? – спрашивает Сид.

Тяжело дыша от усилия, я высовываю голову обратно:

– Проверяю, открыт ли дымоход.

Её губы растерянно изгибаются.

– Если дымоход закрыт, дым не cможет выйти из трубы, и весь вернётся в здание, – поясняю я.

– О…

О… Я прячу голову в топку, чтобы скрыть, как закатываю глаза.

Может быть, мы и первые гости "Ревери", но кто-то определённо разжигал здесь огонь раньше. Слабый запах дыма витает в прохладной каменной трубе, и я практически чувствую, как пепел и сажа проникают в мои поры и портят одежду, которую я натянула, когда Сид встала с моей кровати этим утром.

– Блин, а ещё ты купишь мне новую одежду.

Неважно, что она меня не слышит; в любом случае, мне приятно произносить эти слова.

Вытягивая шею, я смотрю вверх и вижу полоску серого неба над верхушкой трубы.

Меня захлёстывает волна облегчения.

Выскальзывая, я говорю Сидни, что есть шанс согреться – по крайней мере, частичный.

– Где ты всему этому научилась? – спрашивает она.

Воспоминания приходят быстро и отчётливо: палатки, разбитые под звёздным одеялом, братья и отец, сидящие рядом со мной поздно ночью, когда больше нечего было делать, кроме как жарить зефир и ложиться спать. Под чутким руководством отца потрескивает костёр, который я развела своими руками. Сладкий жар пламени на наших лицах, а прохладный воздух ласкает нам спины. Какой дикой я чувствовала себя там, на природе. Какой свободной.

В первый год после второй свадьбы отца нам пришлось довольствоваться "гламурной" поездкой со Сьюзен и Коулом – что-нибудь простое, чтобы Сьюзен привыкла. По секрету, было не так уж страшно спать на настоящей кровати, но мы забыли проверить дымоход в домике, и в итоге дым хлынул в комнату и душил нас, пока мы не потушили огонь и открыли дымоход.

Большая ошибка. У меня несколько дней чесались глаза. Хотя в той поездке я сблизилась с Коулом. Он был достаточно близок мне по возрасту, чтобы не игнорировать меня, как иногда делали старшие братья, и мы быстро обнаружили, что у нас общее чувство юмора, от которого всё казалось лучше – даже волосы, пахнущие походным костром.

Я ничего из этого Сидни не рассказываю. Это слишком личное, чтобы им делиться. Вместо этого я складываю воспоминания всё мельче и мельче, как салфетку, скомканную в кулаке и спрятанную с глаз долой.

– В походы ходила, – вот и всё, что я говорю, но это было нечто гораздо большее. Это был урок выживания.

Приятно сознавать, что я могу позаботиться о себе – по крайней мере, могу разжечь здесь огонь. Однако я не совсем уверена, что ещё может выпасть на мою долю.

– Нам нужны дрова, – объявляю я, но не утруждаю себя приглашением Сид присоединиться ко мне. Прямо сейчас от неё никакого толку.

Я оставляю её там и спускаюсь вниз по лестнице к гаражу, затаив дыхание, чтобы лучше слышать, есть ли кто-нибудь с нами в Логове. Потому что, боже, как жестоко было бы оказаться убитой кем-то, кто подстерегает в засаде, пока я пытаюсь быть героем.

Во рту снова появляется кислый привкус, и я понимаю, что это не отвращение, а страх.

Надо было прихватить нож, когда была возможность.

Поблизости что-то скрипит, один из тех звуков, происхождение которых невозможно точно определить. Возможно, это Сидни над головой.

Это может быть кто-то прямо рядом со мной.

Блин. Я сама себя накручиваю.

Если не буду осторожна, меня парализует страхом, поэтому я загоняю тошнотворный ужас глубоко внутрь и хороню его, как труп.

Я должна пройти через это, и я пройду.

Сердце бешено колотится, я жду, кажется, целую вечность, прежде чем двинуться дальше. Мне нужно добраться до той кучи дров, которую я видела в гараже и к чёрту аллергию. Разжечь огонь, согреть Сид и себя – и прорабатываем следующий пункт плана.

Но когда я, наконец, прокрадываюсь мимо комнаты для медитации и тянусь к ручке гаражной двери, она не поддаётся.

Дверь заперта крепко, как мышеловка.

Блинский. Блин. Нам всё-таки нужна Люси.

58. Люси

Если меня не впустят, не знаю, что мне делать.

Я снова стучу в дверь, холод и дерево обжигают костяшки голых пальцев. Я пытаюсь позволить Сидни и Кейтлин прийти ко мне, а не врываться и пугать их до смерти. Насколько я знаю, дверь уже не заперта, но если я войду сама, это будет нарушением того хрупкого доверия, которое у нас ещё осталось.

Нужно, чтобы меня пригласили.

Но никто не отвечает.

Внутренности сжимаются от ужаса, когда тишина затягивается. Что, если внутри уже произошло что-то ужасное?

Я до сих пор не понимаю, как мы дошли до этого – нас было 6 человек, а теперь всего трое. Мы втроём остались одни, и у нас закончилось все: еда, надежда, время.

Я поднимаю руку, чтобы постучать в третий раз, и чуть не вываливаюсь в дверной проём, когда дверь с треском открывается.

Кейтлин стоит с другой стороны, осторожно переступая с ноги на ногу. Она выглядит взвинченной и напуганной. Её обычно идеальные волосы растрёпаны, а на щеке что-то тёмное.

Все слова, которые я приготовила, растворяются прежде, чем губы успевают их произнести. А что мне говорить? "Привет, это я. Да, я знаю, ты думаешь, что я убила Джеффа, но, пожалуйста, впусти меня".

Я вытягиваю шею, пытаясь заглянуть за неё, желая мельком увидеть Сидни, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке – или настолько хорошо, насколько это вообще возможно, учитывая обстоятельства.

Я ничего не вижу через плечо Кейтлин. Она вздрагивает, когда я случайно подхожу слишком близко.

Пытаясь заполнить неловкое молчание, я выпаливаю первое, что приходит в голову:

– Здесь тоже отключили электричество?

Она натянуто кивает в знак подтверждения. На её лице мелькает нерешительность, и она раздражённо выдыхает:

– Нам нужно растопить камин. А гараж с дровами заперт, – она недовольно кривит губы. – У тебя ведь есть ключ, верно?

– Ага.

Кейтлин открывает дверь шире и жестом приглашает меня войти.

Стыд обжигает мне уши. Она впускает меня только потому, что у неё нет другого выбора. Я нужна ей и Сид, поэтому она рискует. Но это не значит, что Кейт этому рада.

По крайней мере, я знаю, как оно на самом деле.

Я нахожу Сидни сидящей у окна с остекленевшими глазами.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами и натягивает слабую улыбку:

– Девочка-скаут Кейт растопит для нас камин. Нам просто нужны дрова.

Уголок моего рта приподнимается в усмешке:

– Да, слышала. Пойдём? – я протягиваю руку и поднимаю её на ноги. Затем мы втроём на цыпочках направляемся к лестнице.

Мы не говорим об обстоятельствах, которые нас разделяют.

Мы просто сосредотачиваемся на том, что нужно сделать.

В гараже чувствуешь себя как в холодильнике или иглу. Холод просачивается в помещение снаружи, и внизу ещё холоднее, чем наверху – не совсем та температура, когда видишь собственное дыхание, но близкая к ней.

В другом конце комнаты мой взгляд падает на подставку с инструментами. Глядя на них, я радуюсь, что у меня есть мастер-ключ и что я заперла всё перед уходом в прошлый раз. Не то чтобы я пыталась зажать дрова, конечно. Но все эти острые предметы пугают меня – сама мысль о том, что кто-то может иметь к ним доступ, что их можно использовать против меня.

Подавляя дрожь, я хватаю вощёную брезентовую подставку для дров, которая прикреплена к стене рядом со штабелем дров. Я бросаю её на землю, чтобы начать загружать, и в неё помещается около 6 бревен. Сид и Кейт тянутся за дровами, но их просто так не унести. Брёвна сплошь в щепках и отслаивающейся коре, поднимать их неудобно и опасно.

– Ой! – шипит Кейтлин, засасывая в рот подушечку большого пальца.

– Заноза?

Когда она подтверждает мои подозрения, я предлагаю по очереди носить дрова. Это тяжёлое, медленное дело, но мы делим ношу на всех, в несколько походов переправляем поленья наверх. Даже Сид помогает, двигаясь как зомби.

– По крайней мере, от натуги согреваешься, – язвительно замечает Кейтлин, когда мы складываем третью охапку дров у камина.

Я посылаю ей робкую, благодарную улыбку. Даже её жалобы лучше, чем напряжённое молчание.

– Этого должно быть достаточно, чтобы начать, – говорю я ей.

Она кивает и идёт в ванную, возвращаясь с горстью туалетной бумаги. Затем она начинает раскладывать самые тонкие поленья в камине, образуя треугольник из салфетки, заправленной в центр.

– Это нужно для розжига, – бросает она через плечо.

– Верно! – похоже, мне не терпится вернуть её расположение, учитывая, что я ей не доверяю.

У неё были такие же причины убить Джеффа, как и у любого другого здесь. Сидни злилась на него из-за всей этой истории с OnlyFans, но Джефф был любовником, стоявшим между Сидни и Кейтлин. Что, если Кейтлин пожадничает и захочет, чтобы Сид принадлежала только ей? Я знаю, что технически у неё не было возможности его убить и что моя теория беспочвенна, но этот маленький укол "что, если" по-прежнему меня колет.

– Сид, чем ты зажгла вчера те чайные свечи?

– Зажигалкой Джеффа, – её опустошённое выражение лица подтверждает, что мы ни за что не вернёмся в тот коттедж, чтобы найти её. Похоже, мне придётся идти туда самой.

Я удостоверяюсь, что она сидит перед камином, бросаю ей протеиновый батончик и говорю, чтобы она ела. Затем я отступаю к ряду шкафов, чтобы начать свои поиски. Мне больше не нужен ключ – в прошлый раз я оставила всё, кроме гаража, незапертым, – но он по-прежнему обнадёживающе лежит в моем кармане.

Я начну с кладовки рядом с ванной, где, помнится, были чайные свечи. При первом обыске мы не нашли спичек, но они наверняка хранятся вместе со свечами – по крайней мере, если бы в ретрите запасы разложены в соответствие с какой-то логикой.

Ну же, Меган, зачем ты всё усложняешь? Я люблю свою двоюродную сестру, но над этим местом нужно хорошенько поработать, прежде чем оно будет готово к приёму гостей. Я поторопилась с этой поездкой, потому что мне так отчаянно хотелось сбежать из своей жизни, предложив Меган провести выходные в ретрите ради предварительного просмотра территории. Ясно, что она могла бы использовать дополнительное время, чтобы довести всё в ретрите до ума так, как планировала – вот мне ещё одна причина чувствовать себя виноватой.

Проскальзывая в шкаф, я оставляю дверь за собой приоткрытой достаточно широко, чтобы услышать, если кто-то приближается, но также достаточно закрытой, чтобы чувствовать, что можно дышать. Среди мягких складок постельного белья или изгибов тарелок и чашек нет нужных спичек или разжигателей огня, хотя, полагаю, можно сжечь одно-два полотенца, если бы это помогло развести огонь.

Между блестящими вилками и ложками тоже нет ничего полезного, хотя, когда я наклоняюсь, чтобы поближе осмотреть их, то случайно натыкаюсь на стеллаж позади себя. Я хватаюсь за край качающейся полки, чтобы удержать её, и весь стеллаж протестующе стонет.

Ради всего святого, пожалуйста, пусть он на меня не обрушится.

Поворачиваясь, чтобы оценить ущерб, мой взгляд натыкается на что-то на верхней полке. Там лежит что-то непонятное, наполовину скрытое полотенцем для рук. Обычно это не привлекло бы моего внимания, но я, должно быть, открыла его, когда наткнулась на полку. Теперь ломаная линия и изогнутый пластик выделяются на фоне упорядоченного пространства.

Я поднимаюсь на цыпочки, проклиная свой маленький рост, и потягиваюсь, чтобы дотянуться до него. Пальцы царапают пластик, прежде чем я, наконец, дотягиваюсь и могу снять предмет с полки.

Мне требуется долгая минута, чтобы разглядеть пластиковую коробку, прежде чем я понимаю, что это. Во-первых, это не то, на что я смотрю постоянно. И, во-вторых, его первоначальная форма изломана. Но в тот момент, когда я складываю кусочки воедино, меня осеняет понимание, за которым следует глубочайшее чувство предательства.

Мы так отчаянно ждали возможности установить контакт с внешним миром, но на возвращение Интернета никакой надежды нет. Не здесь.

Роутер в моей руке разбит вдребезги.

59. Сторис. Ретрит «Ревери» – день 3

Свет всегда любил Сидни Кент. Сейчас он ласкает её – тёплое, мерцающее сияние, которое танцует на её коже и улавливает рыжие оттенки в её тёмных волосах.

Она сидит в профиль, лицом к свету, в то время как остальная часть комнаты погружена в шелковистую темноту. Её образ столь же драматичен и неподвластен времени, как картина маслом, и вы можете потеряться в абсолютной красоте момента: мягкий изгиб её губ, белые кружева, которые она носит, открывают соблазнительный вид на её кожу, выпуклость её грудей, изгиб ключиц.

Вот почему хочется снова и снова скроллить её сторис; никогда не знаешь, что увидишь, но это всегда интригует. Хочется знать, что она ест и носит, какие упражнения делает, какими средствами по уходу за кожей пользуется. Так что да – иногда хочется позаимствовать немного того, что делает её собой. В этом есть какой-то смысл.

Но когда Сидни поворачивается лицом к камере, вы почти отшатываетесь. Всё, что, как вам казалось, вы видели в профиль, было иллюзией. В фас она оказывается в шоке, по её щекам текут дорожки слёз. Её волосы не уложены волнами, а спутаны и вялые одновременно.

Вы не можете отвести взгляд, пригвождённые к месту порочным удовлетворением от того, что видите, как кто-то недосягаемый сбил ей корону с головы. Добро пожаловать в реальный мир, Сид.

Как только вы думаете об этом, охватывает чувство вины, и хочется взять свои слова обратно. Несмотря на всё это, сердце немного сжимается, потому что с ней полный бардак.

– Что? – хрипло спрашивает она.

Из её правой руки доносится тихий металлический хруст, и когда смотрите, то замечаете, что она держит обёртку от одного из тех энергетических батончиков "Zyng".

Ха! Даже после своей последней тирады она продолжает их есть, рассеянно стряхивая крошки с пальцев. Означает ли это, что она смирилась со своей судьбой? Был ли её предыдущий пост просто извращённым рекламным трюком?

Сидни никто не отвечает, и она хмурится. В её голосе проскальзывают жёсткие нотки:

– Мне плевать на подписчиков. Это всё видимость. А вот происходящее здесь слишком реально.

Эх… ай-ай-ай…

Она ведь понимает, что поддержка подписчиков – её единственный источник дохода в Интернете?

Она не глупа, и что-то во всём этом вам не нравится. Неужели до неё наконец дошло давление всеобщего внимания? Она падает вниз, как королева Бритни Спирс в инциденте с зонтом (благослови её господь)[6]6
  Инцидент с Бритни Спирс произошёл у дома её бывшего супруга Кевина Федерлайна в феврале 2007 года. Певица тогда находилась в реабилитационной клинике. Федерлайн присматривал за двумя детьми. Спирс покинула клинику, чтобы встретиться с бывшим мужем, но, по имеющейся информации, в дом её не впустили. От злости Бритни набросилась с зонтиком на стоявшую неподалёку машину. Выходки певицы попали на плёнку.


[Закрыть]?

Очевидно, что с Сидни что-то проходит, так что проявите к ней хоть каплю сострадания. Но учитывая, как сильно она всегда благодарит своих подписчиков – буквально 2 дня назад она долго об этом распространялась, – ваше доверие к ней немного подорвано. Вы не понимаете, стоит ли волноваться, злиться или проявлять любопытство, потому что всегда есть вероятность, что это часть чего-то большего – в том мистическом смысле, в каком это делает Сидни Кент.

В итоге в вашей груди поселяются одновременно гнев, жалость и восхищение.

Сторис Сидни заканчивается, и вы остаётесь недовольные с телефоном в руке. Вы не можете поверить, что это всё; вот и вся сторис.

Вздыхая, вы гадаете, в какие игры она там играет. Но, конечно, вы посмотрите эту сторис снова.

Нужно понять, что будет дальше.

60. Люси

Я даже рада, когда Кейтлин игнорирует меня. С тех пор как я вернулась в гостиную 10 минут назад со стеклянной аптекарской баночкой, наполненной спичками с зелёными кончиками, она избегает встречаться со мной взглядом, а занимается разжиганием камина. Затем она уставилась на языки пламени, словно ожидая, что они вот-вот погаснут.

Не могу поверить, что она не заметила, как сильно я дрожу, но, тем не менее, я рада. Кто бы ни разбил маршрутизатор – и, боже, когда он успел? – он явно не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что оставил нас здесь без надежды. Это очевидно по тому, как были спрятаны сломанные части. Кто-то хотел отрезать нас от мира, чтобы мы были беззащитны.

Я пыталась думать, что смерть Нэша и Джеффа – несчастный случай, потому что с этой мыслью легче смириться, чем с убийством. Однако чем больше я пытаюсь смотреть на события именно так, тем меньше мои оправдания выдерживают критику. Никто не мог предсказать, что нас занесёт снегом, но отключение Wi-Fi было преднамеренным и спланированным – это сделал кто-то из нас. Проблема в том, что я не знаю, когда сломали маршрутизатор. В последний раз у нас был Wi-Fi незадолго до смерти Нэша, а это значит, что это мог сделать кто угодно, кроме него.

Но кто?

Если это сделали Брент или Джефф, это было бы ужасно, но менее страшно, чем если бы это была одна из девушек, сидящих со мной в этой душной комнате. Хочется доверять им, но я понимаю, что не могу.

Я чувствую себя такой отчаянно одинокой, что хочется плакать.

Я многое в своей жизни делала сама, по собственному выбору или в силу обстоятельств. Некоторые вещи невозможно разделить с другими. Я сидела изолированная в радиационных камерах, окружающая среда была слишком токсичной, чтобы здоровые люди могли выжить, но врачи обещали, что эта токсичность поможет мне исцелиться. Я добровольно принимала яд, который убивал рак и лишь чуть-чуть щадил мою жизнь.

Блин, со смертью каждый встречается сам.

Но, несмотря на все эти переживания, те, кто любил меня, ждал своего часа: Сидни и моя мать, Ник, Гобой и целое сообщество других больных раком.

Однако теперь я отрезала себя от всех, кто меня любит. Ник больше не ждёт меня, потому что я оттолкнула его. Сидни здесь, но с ней невозможно общаться, потому что есть крошечный вопрос "что, если" насчёт Джеффа.

Я поджимаю руки под ноги и закрываю глаза, пытаясь прогнать слёзы. Если я не смогу взять себя в руки, Кейтлин и Сидни начнут задавать вопросы о том, почему я так долго искала спички, и что я могла найти такого, что так меня потрясло.

После обнаружения роутера я всё привела в изначальное положение: вернула его на верхнюю полку и спрятала за стопкой полотенец – и продолжила поиски, пока не нашла спички в отдельном шкафу с чистящими средствами (конечно, не с чайными или обычными свечами; зачем всё раскладывать по уму?), потому что не хотела вызывать подозрений. Но теперь, когда я сижу со всеми, у меня продолжают дрожать руки, а пульс бешено колотится. Нужно было запереть эти шкафы, пока была возможность. Ничего бы этого не произошло, если бы маршрутизатор был вне досягаемости.

– Привет, – я открываю глаза, и Сидни стоит надо мной и говорит мягко и осторожно.

За 8 лет дружбы я видела её во всевозможных настроениях. Хочется верить, что я знаю Сидни лучше, чем кто-либо другой, но когда пытаюсь понять её, то чувствую только нервную энергию.

– Привет.

Кейтлин наблюдает за нами, не пытаясь скрыть своего любопытства. Меня раздражает, что меня так откровенно изучают, но я бы на её месте делала то же самое.

Сидни кивает в сторону кухни:

– Ты была так занята тем, чтобы покормить меня, что даже сама ничего не съела. Пойдём со мной, я приготовлю тебе что-нибудь поесть, – глядя на меня, она слегка расширяет глаза – сигнал, выработанный за годы тихих бесед. Надо поговорить.

Она знает, что что-то не так.

Я не сразу проглатываю комок в горле:

– Да, конечно.

От всего внутреннего напряжения у меня болят мышцы. Когда я поднимаюсь со стула, кажется, что моему телу 100 лет.

Кейтлин хмуро смотрит на нас, пока я иду за Сид через комнату, но мне всё равно. Я благодарна Сидни за то, что она ведёт нас куда-то вне пределов слышимости. Если я развалюсь на части, я бы предпочла, чтобы это увидела только одна из них.

Вдали от камина холодно. Кухня погружена в полумрак, столешницы холодеют под моими руками, когда я держусь ровно.

Сидни включает фонарик в телефоне и водит лучом по жалкой кучке еды, делая вид, что выбирает.

– Что случилось? – шепчет она.

– Всё.

– Нет, – она вкладывает мне в руку засохший маффин, последний из оставшейся выпечки. – Ты беспокоишься из-за чего-то нового.

Она прищуривает глаза, глядя на меня, и сердце наполняется радостью оттого, что мой сигнал заметили.

Я мотаю головой, потому что решила не рассказывать ей о сломанном роутере. Такое чувство, что тайна пожирает меня заживо, маленькие кусочки души проглатываются голодными, рабскими челюстями.

– Люси, – Сидни берёт меня за руку. – Я знаю, что там я на минуту растерялась, но сейчас я здесь. Хорошо? Ты можешь сказать мне.

Я хочу. Она моя лучшая подруга, и больше всего на свете я хочу облегчить душу. Разделить этот груз и надеяться, что мы сможем что-то придумать.

Но… но… но…

Если это Сидни лишила нас Wi-Fi, кто даст гарантию, что Джеффа и Нэша убила не она? Если я расскажу ей то, что знаю, я потеряю всякое преимущество перед ней.

Думая о ней так – как о подозреваемой или враге, – я чувствую себя ужасно виноватой.

– Детка… – она вытирает случайную слезинку с моей щеки, и это крошечное движение сбивает меня с толку.

– Мне страшно, – признаюсь я.

– Почему?

Пульс стучит в ушах так громко, что заглушает звук предательства самой себя:

– Я нашла роутер.

– Ты пробовала перезагрузить его? – глаза Сидни загораются.

Я мотаю головой, челюсти по-прежнему сжаты, когда я говорю последнюю частью правды:

– Он сломан. Кто-то… его разбил.

На секунду становится приятно, что теперь это известно не только тебе. Глаза Сид не сужаются:

– Думаешь, кто-то нарочно его сломал?

– Я в этом не сомневаюсь.

– Но это же бессмыслица какая-то. Все здесь зарабатывают на жизнь благодаря Интернету. Зачем кому-то это делать?

– Джефф не хотел, чтобы ты узнала о его утечке фотографий, потому что знал, что будешь в ярости. Может быть, он разбил роутер, чтобы ты ничего не узнала.

– Нет, – твёрдо говорит она. – Если бы Джеффа взломали, он бы потратил каждую возможную минуту, чтобы это исправить, или попросил Брента всё исправить.

– Значит это сделал кто-то другой, – я пожимаю плечами.

– Ты представляешь, сколько денег мы все потеряли за эти выходные из-за того, что не смогли ничего запостить?

Я понятия не имею, сколько денег зарабатывает каждый из них с одного поста в социальных сетях. Полагаю, немало. Но я почти уверена, что это риторический вопрос, поэтому держу рот на замке.

Сидни качает головой, словно что-то обдумывая.

– Кроме тебя, – наконец шепчет она, придя к выводу.

– Что? – у меня замирает сердце.

– Кроме тебя, Люси, – она говорит это так печально, будто не протыкает меня заживо. – Ты единственная, кому не нужен Интернет для выполнения своей работы. Ты единственная, кто ничего не теряла, приехав сюда.

– Зачем мне отрезать нас от мира?

Она крепко зажмуривает глаза, а когда она открывает их снова, в них застывает блеск.

– Ты соврала о том, почему мы здесь оказались. Может быть, ты просто хотела, чтобы мы остались наедине?

Блин. Одна тупая ложь теперь преследует меня по пятам.

– Я просто… – Сидни пощипывает переносицу. – Мне нужно время подумать, ладно?

– Хорошо. Конечно. Просто возвращайся к камину, а я буду здесь, когда ты будешь готова поговорить.

Её взгляд опускается на еду, и у меня сводит желудок. Ей интересно, собираюсь ли я это есть.

Она мне не доверяет.

– Сид…

– Пожалуйста, Люси, – она поднимает руки в умиротворяющем жесте. – Я уже с ума схожу от всего этого.

Когда-то давно, после смерти Костолома, она говорила мне то же самое. Мы помогали друг другу пережить ужасные последствия его смерти, пытаясь избавиться от чувства вины за то, что были с ним в те последние минуты, но не смогли помешать тому, что произошло.

Его смерть была такой быстрой – вот он стоит рядом с нами на тротуаре, а в следующее мгновение его давит машина. Опасность была рядом и миновала прежде, чем мы это осознали – так быстро, что мы не смогли полностью переварить это или понять, что нам следовало делать по-другому. Подобная травма может сотворить странные вещи с вашей головой, если вы не будете осторожны. Вы перестаёте понимать, что безопасно, а что нет – что реально, а что нет.

Разница в том, что на этот раз все умирают вокруг нас, но невозможно прекратить это по щелчку пальцев. Мы находимся в гуще событий, не знаем, когда опасность минует, когда мы сможем позволить себе расслабиться. Это тесное, вызывающее клаустрофобию безумие перерастает в рёв, насилие давит со всех сторон.

Я не виню Сидни за то, что она убегает от этого. Я просто ненавижу, что из-за этого она убегает от меня.

– Тебе надо уйти, – шепчет она.

Эти три маленьких слова не должны быть линией на песке, но это так. Я целую вечность подавляла свою обиду, и вдруг срываюсь. Меня так тошнит от неё, что я чуть не кричу:

– Знаешь что? Да пошла ты сама, Сидни!

Слова обжигают мне горло, как кислота, но я не могу взять их обратно. Не буду.

– Что? – её лицо бледнеет.

Я знаю, что только усиливаю её подозрения по отношению к себе, но не могу остановить поток эмоций. Я поддерживала её в течение многих лет, позволяя ей быть центром своей истории, но это было ошибкой. Один неудачный день – и она всё бросает, буквально выталкивает меня на холод, потому что не чувствует себя в безопасности.

Она забывает, как много я для неё сделала.

– Ты меня слышала, – кричу я, и мне приятно хоть раз оказаться за рулём, даже если я веду нас навстречу аварии. – Я так старалась стать для тебя идеальной сотрудницей, что забыла, что значит быть хорошей подругой. Хорошие подруги говорят друг другу правду. А правда в том, что ты эгоистка, Сид. Ты всю поездку смотришь на нас, как на дерьмо. Это всего лишь последний пример.

– Ты, должно быть, шутишь, – она скрещивает руки на груди.

Я загибаю примеры на пальцах:

– Ты заставила Кейтлин надеть платье для твоей фотосессии с шампунем, потому что тебе больше хотелось удивить всех, а не сделать то, что нужно нам. То же самое касается Брента – ему пришлось исправлять твои косяки со спонсорством, потому что ты не удосужилась просто заранее сообщить ему о запуске своего "Плентифола". И не хочу плохо отзываться о мёртвых, но мы все знаем, что Джефф был прикрытием, правильно? То есть, ты трахалась с Кейтлин за его спиной бог знает сколько времени, так что он не имел для тебя никакого значения. Мы все помогали тебе, а ты была слишком поглощена своей привилегированной жизнью, чтобы заметить, как сильно мы страдаем.

– Мы? – удивлённо переспрашивает она. – Или ты имеешь в виду себя?

– Все мы. Но и я тоже, конечно. Ты так увлеклась втягиванием меня в весь этот спектакль, что, наверное, начала видеть меня его актрисой даже при выключенных камерах – кем-то, кем можно помыкать, потому что я всегда рядом с тобой. Ты предполагала, что я соглашусь на любое твоё предложение, и не приведи меня Господь не согласиться, потому что я не хочу тебя разочаровывать. Но ты никогда не спрашивала, чего надо мне. Ты нарисовала картинку в своей голове, основанную на том, что удобнее тебе.

– Вау… – говорит она. – Тогда скажи мне, что же нужно тебе?

– Ты говоришь, как Кейтлин.

– Да, но из вас двоих только она сейчас поддерживает меня.

– А ты пытаешься отправить меня навстречу опасности, – мы стоим, тяжело дыша друг на друга, сердце бьётся тошнотворно быстро. Линии разлома проступают у нас под ногами. Мы никогда раньше так не ссорились. – Скажи мне, что я ошибаюсь насчёт тебя, – умоляю я, беря её за руку.

Я хочу, чтобы она доказала мне, что я вижу всё не так, что для нас есть надежда, но она отдёргивает руку.