![](/files/books/160/oblozhka-knigi-zabytaya-istoriya-lyubvi-215679.jpg)
Текст книги "Забытая история любви"
Автор книги: Сюзанна Кирсли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)
Она ответила лишь:
– В них моя сестра ходила. – Но по его молчанию она поняла, что он догадался, почему она хранит их.
– Как она умерла? – посерьезнев, спросил он.
София не отвечала долго. Так долго, что поняла: он мог решить, что она не услышала его. Но дело было в том, что она просто не знала, как рассказать эту историю. Наконец она начала:
– Анне исполнилось тринадцать (она была на два года старше меня), когда наша мама уплыла в Дарьен. Мы тогда остались с тетей, сестрой мамы, женщиной с добрым сердцем. И с дядей, который… – Смешавшись, она отвернулась и стала смотреть на бескрайнее море. – Он был совсем не такой, как тетя. Он был Драммондом, и именно благодаря его родственной связи с графиней я оказалась здесь, в Слэйнсе. Но это единственное добро, которое я видела от него. И то лишь после его смерти. – Она закатила рукав выше локтя и показала ему длинную полосу сморщившейся кожи.
София увидела, как вдруг потемнели глаза Мори.
– Это ожог!
– Я слишком медленно принесла ему эль. Так он меня наказал.
– И вас некому было защитить?
– Он также обращался и с нашей тетей. Только когда с нами была мать, он сдерживался, потому что отец оставил деньги на наше содержание, и он не хотел лишиться такого дохода. Но когда стало известно, что мои родители погибли… – Она повела плечом, чтобы скрыть боль, которая все еще не утихла. – Его приступы ярости еще больше усилились, когда тетя заболела и умерла. И сестра, защищая меня, принимала все на себя. Она была такой красивой! Анна могла бы стать доброй, любящей женой для любого мужчины, если бы… – София закусила губу, набираясь мужества, чтобы продолжить. – Если бы дядя сам не воспользовался ею.
На Мори она не смотрела, и тот ничего не говорил, но в его молчании она прочитала вопрос.
– Ко мне он никогда не прикасался так, как к ней. В обмен на свою уступчивость она заставила его пообещать, что он этого не сделает. Хоть он и был злодеем, слово свое сдержал. – Следующая часть рассказа оказалась самой трудной. – Когда Анна умерла, она носила под сердцем ребенка. Его ребенка. Он захотел скрыть это от соседей и потому положился на умение одной женщины, которая говорила, что знает, как не дать ребенку вырасти в утробе. – Горизонт был залит солнечным светом, но устремленные на него глаза Софии видели лишь мрак той страшной ночи: грязная ухмыляющаяся женщина со зловонными снадобьями, ужас Анны, когда дядя прижал ее к ложу, ее крики. Запах смерти. София тихо закончила: – Если бы я все еще верила в Бога, я бы сказала, что Он забрал ее к себе из жалости.
Мори, внимательно смотревший на нее, ничего не сказал, и она крепко сжала в ладони гладкий камешек.
– Это нехорошая история, – сказала она. – Наверное, не нужно было вам этого рассказывать.
– Неужели вы после этого остались в том доме? – спросил он.
– У меня не было выбора. Но дядя Джон скоро сам заболел и уже не мог навредить мне.
Мори не шелохнулся, но ей показалось, что он дотронулся до нее.
– Даю вам слово, – промолвил он тихим ровным голосом, – что отныне, пока я жив, никто не обидит вас. – Глаза его блеснули стальным светом, как ей показалось, от гнева, но не на нее он сердился. – И можете передать это садовнику в Слэйнсе, потому что, если он…
– Прошу вас! – с тревогой прервала она его. – Прошу вас, пообещайте, что не станете драться с Билли Уиком.
В голосе его появилось еще больше металла.
– Вы его защищаете?
– Нет, но я не хочу, чтобы из-за меня такой человек стал вашим врагом, потому что он захочет отомстить, а вам есть что терять.
Крепко зажатый в руке камешек уже до боли впился в ладонь. Она расслабила пальцы и осмелилась бросить взгляд на Мори. Он смотрел на нее. Его серые глаза все еще были темными, но, решила она, не от гнева. Когда он заговорил, голос его звучал мягко.
– Вы боитесь за меня?
От волнения она не смогла ответить и лишь кивнула один раз, чуть заметно.
– Выходит, – сказал он, как будто припоминая, – это за меня вы молились тогда, в конюшне?
Она хотела отвернуться, но он взял ее лицо в ладони и, осторожно снова повернув к себе, спросил так тихо, будто их мог кто-то услышать:
– За меня?
«Он слишком близко», – с испугом подумала она. Его глаза слишком пристально всматривались в нее. Почувствовав себя загнанной в ловушку, она не могли ни отвернуться, ни пошевелиться, ни дышать. И даже ответа она не могла придумать, пролепетала только:
– Я не молюсь. – Но голос ее прозвучал неуверенно и совсем не убедительно.
Его сияющая улыбка и вовсе лишила ее дара речи.
– Да, – сказал он, – вы это уже говорили.
И он придвинул ее к себе и поцеловал. Это не был грубый поцелуй закаленного в боях воина. Его губы опустились на ее уста осторожно, даже как будто с почтением, поскольку он помнил о том, что к ней еще никогда так не притрагивались. И прикосновение это было подобно волне, нахлынувшей и увлекшей ее, беспомощную, в море. В тот головокружительный миг она чувствовала только его – его тепло, его прикосновение, его силу, и, когда он поднял голову, она качнулась к нему, потеряв равновесие.
Он посмотрел на нее так, будто тоже почувствовал волшебство этого слияния.
Софии вдруг захотелось говорить, хотя она и не знала, что сказать.
– Мистер Мори…
Но взгляд его темных глаз остановил ее.
– У меня есть имя, – сказал он. – И я хочу, чтобы вы произнесли его.
– Джон…
Однако, произнеся это слово, она поняла, что, выполнив его просьбу, поступила опрометчиво, потому что он снова заставил ее замолчать поцелуем, от которого ее пробрало даже сильнее, чем от первого, и после этого она еще долго была не в силах заговорить снова.
Глава 13
Отец не мог мне помочь.
– Не знаю, – раздался его голос в телефонной трубке. – Я думал, он прочитал об этом где-нибудь. По-моему, у Грега Кларка в какой-то книге был эпизод, в котором упоминался камень с отверстием, разве нет?
– «Талисман», – назвала я книгу моего любимого канадского писателя. – Да, но дедушка это не оттуда взял. Помнишь, он же всегда говорил, что ему нравится эта история, потому что его отец рассказывал то же самое: если найти камешек с дырочкой, он будет хранить тебя и защищать от беды.
– Ну вот, видишь? Отец никогда не разговаривал со мной так, как разговаривал с вами, девочками, но, если, по его словам, егоотец рассказал ему об этом, вот тебе и ответ на твой вопрос, верно?
– Но как долго эта история о камне существует в нашей семье? – не унималась я. – Кто ее начал?
– Не могу сказать, милая. Это что, важно?
Опустив глаза, я провела пальцем по маленькому гладкому камешку, лежащему у меня на руке. Я нашла его в прошлом году в Испании, хоть и искала его с тех самых пор, когда мой дед рассказал мне о нем, когда я была совсем маленькой. Свой камешек он так и не нашел. Я не раз видела, как он расхаживает по берегу вдоль воды с низко опущенной головой, и знала, что он искал. Он говорил, что, если найдешь камень, нужно носить его на шее. Но я пока что не сделала этого – боялась, что ниточка, продетая сквозь дырочку в нем, порвется и я потеряю свой талисман. Поэтому камешек свой я хранила в небольшой коробочке, в которой возила украшения, когда путешествовала, и надеялась, что он делает свое дело и там.
Я на секунду сжала его в руке, потом положила обратно к бусам.
– Нет, ничего важного, – сказала я отцу. – Просто стало интересно, вот и все. – Стало интересно, не передалось ли мне это суеверие от юной женщины с яркими волосами, которая услышала его от солдата во время прогулки по берегу когда-то очень-очень давно.
– А знаешь, – отцу явно не терпелось поделиться радостным известием, и потому он поспешил сменить тему разговора, – я углубился еще на одно поколение в нашей керкубрийской ветке. Помнишь Росса Макклелланда?
– Да, конечно. – У нас один общий предок, и отец, впервые встретившись с Россом еще в шестидесятых во время поездки в Шотландию, с тех пор с ним переписывался. Я с ним никогда не встречалась, но помнила его рождественские открытки. – Как у него дела?
– Хорошо. Похоже, жена у него болеет, но ты же знаешь Росса, он никогда не жалуется. Короче, я на прошлой неделе позвонил ему, сообщил, что снова взялся за эту ветку нашего родового древа, и рассказал, что нового узнал о Патерсонах… Они с ним никак не связаны, но ему все равно это было интересно. Так вот, когда я сказал ему, что запросил запись о крещении Софии Патерсон через библиотеку Церкви Святых Последних Дней и теперь жду доставки, он ответил, что у него есть немного свободного времени и, раз уж он все равно там находится, мог бы сам посмотреть, что можно найти.
Я подвинула телефонную трубку на плече и улыбнулась, услышав нотки зависти в его тоне. Мне было хорошо известно, как он любит копаться в старых церковных книгах или сидеть в читальных залах. Дать ему бутерброд, чашку кофе, и он будет на седьмом небе от счастья.
– Это очень любезно с его стороны, – заметила я.
– И не говори. Я только что с ним по телефону беседовал. Слушай: София Патерсон, – начал читать он, – крещена 13 июня 1689 года, дочь Джеймса Патерсона и Мэри Мур. Здесь указываются оба ее деда: Эндрю Патерсон и Уильям Мур. Я такого никогда раньше не встречал в реестрах. – Судя по голосу, он весь светился от счастья. Я этого не видела, но чувствовала. – Росс пока не нашел запись о браке Джеймса и Мэри, но он ищет. Теперь-то, с этими именами, все будет гораздо проще.
– Отлично! – воскликнула я совершенно искренне. – Нет, правда, это здорово! Но я тут подумала…
– Да?
– Ты не мог бы попросить его заодно и узнать дату смерти Анны Патерсон?
– Кого?
– Сестры Софии. Она упоминалась в завещании их отца, помнишь?
– Ах да. Анна. Но мы не знаем, когда она умерла.
Я закусила губу.
– Проверьте лето 1706 года.
Последовало долгое молчание.
– Кэрри…
– Что?
– Почему бы тебе не рассказать, откуда ты все это узнаешь?
– Я же говорила, папа, – ответила я, жалея, что не научилась врать более убедительно, – это просто интуиция.
– Но до сих пор твоя интуиция всегда попадала в самую точку. Ты же не хочешь сказать, что заделалась медиумом, а?
Я попыталась придать голосу тон, наводящий на мысль, что подобное предположение смехотворно:
– Папа!
– Ну ладно, ладно, – сдался он. – Я попрошу Росса посмотреть при случае. Ты, часом, не знаешь, где именно она похоронена?
В его голосе я услышала изрядную долю сарказма, но все же ответила:
– Нет. Хотя мне кажется, что не в самом городе. Может, где-нибудь рядом с Керкубри.
– Хорошо. И, Кэрри, если ты и на этот раз угадала, нам нужно будет с тобой серьезно поговорить, – сказал он. – О твоей интуиции.
Неделя пролетела быстрее, чем я думала. Работа над книгой уже шла полным ходом, я писала допоздна, пока сон не одолевал меня, и спала до полудня. Потом просыпалась и снова садилась за работу, часто предпочитая нормальной еде миску хлопьев в молоке и пасту, которую ела ложкой прямо из жестянки. Их я могла поглощать прямо за компьютером, не отрываясь от работы. Удобно это было еще и тем, что потом не нужно было много убирать. В раковине постепенно начали собираться кофейные чашки и ложки, и к концу недели я уже перестала надевать чистые рубашки, просто натягивала ту, в которой ходила вчера, и перед сном вешала на спинку стула у кровати.
Мне было все равно. Я уже не принадлежала этому миру. Я ушла в книгу с головой.
Подобно человеку, живущему в мире фантазий, я ходила вместе со своими персонажами по коридорам Слэйнса и все больше и больше преисполнялась восхищением перед графиней и ее сыном по мере того, как они все глубже втягивались в тайную подготовку возвращения короля Якова. Меня всегда пленяла эта сторона сюжета, но на этой неделе мое повествование все больше касалось растущей любви Джона Мори и Софии.
Что из этого – воспоминания, а что – порожденные моим воображением картинки того, как мог разворачиваться мой собственный роман, я не знала, но их отношения развивались с той непринужденной легкостью, которая двигала вперед мое письмо, как попутный ветер гонит парусник по курсу.
Они еще не стали любовниками. По крайней мере не разделили ложе. А в замке, в присутствии остальных, вели себя так, чтобы не выдать своих чувств. Но вне стен Слэйнса они гуляли, разговаривали и старались почаще оставаться наедине.
Повторять сцены я не любила, поэтому больше не отправляла их на морской берег, хоть и чувствовала, что они еще бывали там не раз. Своим внутренним взором я видела их всегда на одном и том же месте и до того явственно, что однажды, проснувшись раньше обычного (не в полдень, а в девять), я сняла с вешалки куртку и отправилась искать этот участок берега.
Из дома я не выходила уже несколько дней. Глаза, отвыкшие от солнечного света, сразу заболели, и, несмотря на теплый свитер, мне стало холодно. Но мой разум, сосредоточившись на цели, не обратил на это внимания. Я увидела знакомые дюны, растянувшиеся вдоль берега, только были они не там, где триста лет назад. Ветер и волны не оставили почти ничего такого, что позволило бы судить о положении песчаных курганов в прошлом. Но холмы дальше от берега показались мне знакомыми. Я как раз изучала ближайший из них, когда размытое беловато-коричневое пятно промчалось мимо меня, подхватило катящийся по песку желтый шарик, после чего, не замедляя движения, изменило курс и, виляя хвостом, бросилось прямо на меня своими грязными лапами.
От неожиданности я окаменела. Такого явления я никак не ожидала. Нет, я знала, что Грэм должен вернуться к Джимми, но надеялась, что не встречусь с ним. Да и вспоминая, как мы расстались, я подозревала, что он тоже станет избегать меня.
Спаниель настойчиво потерся носом о мои колени.
– Привет, Ангус. – Я наклонилась, потрепала его уши, взяла теннисный мячик, который он мне предлагал, и закинула как можно дальше. Когда пес радостно метнулся за мячиком, из-за моей спины раздался голос, которого я с волнением ждала.
– Хорошо, что ты не спишь. Мы как раз шли тебя забрать.
«Черт, – подумала я, – его голос был таким обычным, как будто он забыл, что наговорил мне на обеде у отца». Я повернулась и посмотрела на него, как на сумасшедшего.
Он, похоже, собирался сказать что-то еще, но, увидев мое лицо, остановился, как человек, почувствовавший под ногами зыбкую почву.
– Ты чего?
Прибежал Ангус. Я развернулась, чтобы вырвать мячик из его зубов и снова бросить, радуясь возможности отвести глаза от настороженного взгляда Грэма. Покачав головой, я прикусила язык, чтобы не сказать чего-то такого, о чем потом мне придется жалеть. Но потом я все же успокоила бушевавшую во мне бурю и сказала:
– Просто не обращай внимания, хорошо? Если ты больше не хочешь меня видеть – ладно. Я все понимаю.
Какое-то время он молчал, а потом обошел меня и встал так, чтобы быть у меня перед глазами.
– Кто сказал, что я не хочу тебя видеть? – произнес он ровным голосом.
– Ты.
– Я? – Сморщив лоб, он чуть-чуть отклонился, как будто ему нужно было пространство, чтобы сосредоточиться, словно ему подсунули какую-то шифрограмму. – И когда я такое сказал?
У меня и самой уже уверенности поубавилось.
– Дома у твоего отца. После обеда, помнишь?
– Что-то не припоминаю.
– Ты сказал, что Стюарт – твой брат.
– Да? – протянул он выжидающе.
– Ну и…
– Стюарт в воскресенье вел себя как обычно, то есть как свинья. Но только потому, – заметил Грэм, – что хотел произвести на тебя впечатление, и мне не хотелось из-за этого лезть в драку. Вот и все, что я собирался тогда сказать. – Сделав шаг, он приблизился ко мне вплотную, поднял руку в перчатке и прикоснулся к моему лицу, чтобы я не могла отвернуться. – А что, по-твоему, я имел в виду?
Не то чтобы я не хотела говорить, но его близость подействовала на меня как магнит, и я даже не нашла слов, чтобы составить вразумительное предложение.
Грэм предположил недоверчивым тоном:
– Ты подумала, что я отталкиваю тебя из-за Стю?
Когда я легонько кивнула, он улыбнулся во весь рот.
– Господи, – сказал он, – я не такой благородный.
Он приблизил свои губы к моим и крепко поцеловал в подтверждение.
Прошло какое-то время, прежде чем он отпустил меня.
Ангус, потеряв надежду привлечь к себе наше внимание, убежал исследовать дюны, возвышающиеся чуть в отдалении. Грэм развернулся и, положив руку мне на плечи, неспешно двинулся в том же направлении.
– Ну так что, – сказал он. – Мир?
– А у тебя есть сомнения?
– Чувствую, теперь мне лучше во всем сомневаться.
– Мир, – ответила я. – Но что скажет Стюарт?
– Стю я беру на себя.
– Он хочет, чтобы все считали, будто он меня по вечерам укладывает спать, – решила упомянуть я.
– Да уж, слышал.
Я быстро посмотрела на него, но недостаточно быстро, чтобы заметить улыбку на его лице. Он сказал:
– Я знаю своего брата, Кэрри. С ним я разберусь. Дай только время. – Он придвинул меня ближе к себе и переменил тему: – Так ты не ждала меня здесь? Зачем же ты пришла на берег?
– Хотела прочувствовать это место, – ответила я. – Мне это нужно для сцены, над которой я сейчас работаю.
Он посмотрел на дюны, на грубую волнистую траву, на вершины утесов за ними, и меня вдруг охватило странное ощущение, будто здесь чего-то не хватает, какой-то части пейзажа, которую я видела внутренним взором, когда писала сцены встреч Джона и Софии.
Я прищурилась от ветра и попыталась вспомнить.
– Вон там раньше лежал большой камень, верно? Большой серый валун.
Повернувшись ко мне, он удивленно спросил:
– Откуда ты знаешь?
Но мне не хотелось рассказывать ему о том, что я унаследовала воспоминания об этом месте, поэтому я сказала:
– Доктор Уэйр дал мне кое-какие старые фотографии…
– Да уж, они должны быть очень старыми, – ответил он. – Этого камня здесь нет с 1776 года.
– Ну, значит, это был рисунок. Я просто припоминаю вид эгого берега с большущим камнем вон там.
– Да, серый Ардендрафтский камень. Когда-то он лежал на этом поле у фермы Олтона, – сказал он, показывая пальцем место над дальним изгибом берега. – Этот кусок гранита был таким огромным, что по нему ориентировались корабли в море.
– И куда он делся? – поинтересовалась я, глядя на пустой склон.
Грэм улыбнулся и свистом подозвал собаку.
– Пойдем. Я покажу тебе.
Старинную церквушку, спрятавшуюся в роще деревьев, со всех сторон окружали поля, совершенно пустые, если не считать невзрачный серый домик и более внушительного вида здание из красного гранита, которые стояли на вершине холма на противоположной стороне узкой извилистой дороги. Высокая гранитная стена церковного двора проходила так близко к ней, что Грэму пришлось припарковать машину чуть ниже, у небольшого мостика.
Он приоткрыл окно для Ангуса, который, как видно, утомившись после бега по берегу, безропотно согласился остаться в машине. Мы же немного вернулись вверх по дороге.
Здесь царили покой и умиротворенность. Привычных звуков машин слышно не было, лишь птицы защебетали, когда Грэм отворил выкрашенную зеленой краской калитку и посторонился, пропуская меня в тихий церковный двор.
Изящная церковь, по бокам которой были расположены округлые башенки с остроконечными крышами, чем-то напомнила мне викторианский фасад Слэйнса, который я видела на старых картинах. Вокруг церкви и за ней торчали ровные ряды надгробий, хотя среди них были старые, выщербленные ветром и поросшие белым лишайником, покосившиеся и даже совсем упавшие от старости, поднятые и прислоненные к стене.
Обстановка казалась знакомой, и все же что-то здесь было не так.
Из-за спины раздался голос Грэма:
– Вся эта церковь целиком была построена из Ардендрафтского камня. Что может дать тебе представление о его размерах.
Вот и объяснение тому, почему я не узнала это место. Камень еще стоял на склоне холма, возвышающегося над берегом, когда здесь гуляли София и Мори. Тогда его еще не разбили молотки каменщиков.
– В каком году ее построили? – спросила я.
– В 1776. До этого здесь была другая церковь, но никто точно не знает, где именно.
Я могла бы ему сказать где. Я могла бы обрисовать контур ее стен под стенами нынешней церкви. Но не сказала ни слова и, задумавшись, начала слушать рассказ Грэма о самых интересных особенностях этой приходской церкви.
Не все из его рассказа я запомнила – мое сознание то уходило в мечты, то возвращалось в реальность, – но кое-что в памяти отложилось. Например, когда он указал на мраморную плиту, которую привезли из-за моря, чтобы установить на месте погребения датского принца, погибшего в одиннадцатом веке во время битвы, которая дала название Краден Бэю.
– Слово «Краден» означает «избиение датчан», – сказал Грэм. – Рядом с полем битвы протекает река Краден Уотер.
Я проследила за его взглядом и увидела маленькую речку, даже скорее ручей, спокойно несший свои воды под мостом, у которого мы оставили машину. Этот небольшой непритязательный мост в форме арки затронул какие-то струнки в моей памяти, когда я увидела его с этой стороны.
Заинтересовавшись, я спросила:
– Это старый мост?
– Да. Это мост Епископа. Он стоял здесь еще в те времена, когда происходило действие в твоей книге. Хочешь посмотреть поближе?
Я хотела, поэтому мы оставили тихий церковный двор и прошли по извилистой дороге, которая делала S-образный изгиб у моста. Сам мост был не более десяти футов в ширину, с расходящимися от древности стенками, доходившими Грэму до плеча. Грязные бурые воды Краден Уотер, завиваясь в маленькие ленивые водовороты, мирно текли вдоль заросших тростником берегов под нависающими голыми ветками деревьев.
Грэм остановился посередине и перегнулся через край, как школьник, чтобы посмотреть, как вода скользит в тени моста.
– Мостом Епископа его назвали в честь епископа Драммонда, который его построил, хотя строительство закончилось в 1697 году, через два года после его смерти. В старости он отошел от дел и жил в Слэйнсе.
Но это было до интересовавшего меня времени. Епископ Драммонд умер за десять лет до приезда Софии. К тому же его имя мне совершенно ни о чем не говорило. Зато в памяти всплыло другое имя, а вместе с ним и образ мужчины с добрым лицом и усталыми глазами.
Я спросила:
– А не было ли здесь епископа Данбара? – Произнеся это имя, я каким-то образом поняла, что не ошиблась. Я знала это еще до того, как Грэм ответил:
– Да, Уильям Данбар. Он был священником в Крадене где-то около 1708 года. – Взгляд, который он бросил на меня, как будто говорил о том, что он впечатлен глубиной моих исследований. – По отзывам, его здесь любили. Когда церковь заставила его покинуть приход, даже начались волнения.
– Почему они это сделали?
– Он был приверженцем епископальной церкви, как и Драммонд до него, как и твои Эрроллы из Слэйнса. Если ты наклонишься и посмотришь сюда, ты увидишь то, что осталось от герба графа Эрролла. Он был вырезан с краю моста. Видишь прямоугольник?
Я вытянула шею, насколько могла далеко, пока Грэм придерживал меня за плечи, и действительно увидела прямоугольник, о котором он говорил, хотя резьба оказалась настолько стертой, что различить детали было невозможно. Я как раз собиралась сказать об этом, когда движение реки внизу вдруг пробудило воспоминания о другой реке, о другом мосту, о том, что произошло на нем…
«К дьяволу епископа», – спокойно произнес голос Мори, и я попыталась уловить продолжение, но тут Грэм вытащил меня обратно. Когда я снова встала ровно, он спросил:
– Ты что, об этом в своей книге пишешь? О религиозной раздробленности?
Пару секунд я собиралась с мыслями, но, когда ответила, мой голос прозвучал спокойно:
– Да, там есть об этом. Без этого не обойтись.
– Большинство студентов, когда впервые приходят на мои лекции, не понимают, какое огромное значение для жизни это имело тогда, – сказал Грэм. – Сколько было войн из-за того, что кто-то читал не те молитвенники! Если бы мы с тобой жили в то время и ты была бы пресвитерианкой, а я ходил в епископальную церковь, мы бы не стояли рядом на этом мосту.
Но я так не думала. Несмотря на страх перед адским огнем и вечными муками, я бы не поручилась, что мое сердце образца восемнадцатого века устояло бы перед серыми глазами Грэма.
Твердый камень моста передал холод моим пальцам, и я прижала руки к груди.
– Вообще-то я…
– Что?
– Пресвитерианка.
Он улыбнулся.
– Здесь это называется «Церковь Шотландии». Я тоже пресвитерианин.
– Значит, это ничего, что мы стоим рядом на одном мосту?
– Да. – Глаза его вдруг словно потемнели. – Наверное, ничего. – Он окинул меня взглядом. – Замерзла?
– Нет, только руки.
– Нужно было сказать. Вот, держи. – Он снял перчатки и протянул мне.
Я посмотрела на них, вспоминая, как Мори в моей книге сделал такой же жест, когда они с Софией в первый раз катались на лошадях. А натянув перчатки, я почувствовала так же, как почувствовала София, что они теплые, слишком большие и грубые для моих пальцев. И еще я ощутила порочное удовольствие, как будто руки Грэма сомкнулись на моих.
– Ну что, лучше? – спросил он.
Я безмолвно кивнула, снова пораженная необъяснимыми совпадениями между созданным мною миром и действительно существующим.
Он сказал:
– Ты совсем замерзла. Хочешь кофе?
Мои мысли все еще крутились вокруг Софии, Мори и той минуты, когда он пригласил ее покататься верхом и она поняла, что стоит на перепутье и что ее ответ решит, к чему она придет. Столо мне просто ответить «да», и мы нашли бы место, где могли бы остановиться и выпить по чашечке кофе по дороге обратно в Краден Бэй. Но, как и София, я решила, что настала пора выбрать еще нехоженую дорогу.
Поэтому ответила:
– У меня дома есть кофе. Могу угостить.
Грэм какое-то время смотрел на меня, потом сказал:
– Хорошо.
Он оторвался от стенки моста, протянул мне руку и улыбнулся, когда я взяла ее. И мы оставили мост и церквушку, некогда бывшую серым Ардендрафтским камнем, стоявшим над продуваемым ветрами берегом, в тени которого другие любовники, весьма похожие на нас, шли в ногу три столетия назад.
IX
Он ждал ее на берегу.
Мори растянулся в полный рост на песке, скрестив ноги и заложив руки за голову, и она, спустившись с поросшей травой дюны, едва не споткнулась о него.
– Боже! – воскликнула она, рассмеялась и поддалась, когда он потянул ее к себе и уложил рядом на песок.
Расслабленным голосом он сказал:
– Ты опоздала.
– Графиня хотела узнать, что я думаю об одном трактате об унии, который она только что дочитала.
Губы Мори искривились.
– Ее светлость – изумительная женщина.
София согласилась. Никогда прежде она не встречала женщины умнее, проницательнее и бесстрашнее, чем графиня Эрролл.
– Мне не нравится, что я ее обманываю.
Он, не поднимаясь, повернул голову, чтобы посмотреть на нее.
– У нас нет выбора.
– Знаю. – София посмотрела вниз и пропустила через пальцы теплый песок.
– Для нее самое важное – твое счастье и благополучие, – заметил он. – И в ее глазах объявленный вне закона солдат, который должен вскоре вернуться во Францию на поле боя, совсем не такая выгодная партия, как… скажем так, командующий нашим шотландским флотом.
– Теперь уже британским флотом, – рассеянно напомнила она, не желая представлять его на войне. – И пусть она благоволит капитану Гордону, а мне он не нравится.
Блеснув улыбкой, он закрыл глаза и снова лег затылком на песок.
– Как же я рад это слышать! Не хотелось бы мне, чтобы я потратил попусту столько сил.
Она игриво хлопнула его по груди.
– А на меня, значит, много сил ушло, да?
– Ты и не представляешь, как много.
Сказано это было как будто для того, чтобы поддразнить ее, но, когда его глаза открылись, она увидела в них огонь и поняла, что он хочет сделать, еще до того, как он запустил руку в ее волосы и притянул к себе. От его поцелуя у нее перехватило дыхание, хотя она уже привыкла чувствовать его губы на своих и научилась отвечать на их прикосновение.
А потом рука Мори скользнула на ее спину, чтобы обнять покрепче, и она уютно устроилась, прижавшись щекой к его груди, чувствуя громкое биение его сердца. Над ними в небе парила чайка. Распростертые крылья, казалось, совсем не шевелились. Ее одинокая тень скользнула по песку рядом с ними.
София знала, что у них совсем мало времени. Все это не могло долго продолжаться, о чем ей не хотелось думать, но, поскольку он сам затронул эту тему, она спросила:
– Тебе скоро уезжать?
Его плечо неопределенно приподнялось и опустилось.
– Судя по последнему письму Хука, он уже должен быть на пути обратно в Слэйнс, а капитану нашего французского фрегата де Лигондэ было приказано отойти от этого берега и вернуться через три недели. Значит, и его можно ждать в скором времени.
– И тогда ты уедешь.
Он не ответил, лишь покрепче обнял ее, и София, ничего не говоря, закрыла глаза, чтобы этот миг продлился как можно дольше. Она сказала себе, что уже привыкла терять тех, кого любит. Она знала, что после его отъезда солнце будет все так же вставать и садиться, а она будет пробуждаться и засыпать в соответствии с ритмом его движения по небосклону. Однако мысль о приближающейся разлуке пробудила в ней грусть иного толка, и она знала, что это чувство оставит на ней отметину, не похожую ни на что.
Он приподнялся.
– Что это?
– Что?
– Это.
Его рука двинулась к ее горлу и стала опускаться ниже, пока не нащупала нечто твердое под тканью платья. Его пальцы нашли шнурок, завязанный вокруг ее шеи, скользнули под него и вытащили самодельное ожерелье. София приподняла голову, чтобы посмотреть на него, и увидела, как изменилось выражение его лица, когда он стал рассматривать черный блестящий камешек, еще хранивший тепло ее кожи. Она нашла кожаный шнурок, нанизала на него камешек и стала носить его под лифом платья, где никто не мог его увидеть.
Он как будто хотел что-то сказать, но передумал и просто поинтересовался:
– И как? Работает?
– Может, и работает, – ответила София и показала ему ладонь в качестве доказательства. – Сегодня утром я впервые не исколола себе все руки во время шитья.
Он поймал ее пальцы, осторожно повернул их, будто для того, чтобы повнимательнее рассмотреть, потом прижал свою раскрытую ладонь к ее ладони, словно оценивая разницу в размерах. Она почувствовала холодное прикосновение перстня, который он всегда носил на мизинце правой руки, – тяжелый серебряный квадрат с красным камнем посередине на широком серебряном кольце. То был перстень его отца, рассказал он как-то ей, маленькая частичка семьи, которую он мог возить с собой в чужеземные страны.
Ей вдруг захотелось узнать, о чем он думает, с таким серьезным видом глядя на их соединенные руки, но он молчал, а потом сплел свои пальцы с её пальцами и прижал их к сердцу.
День начал наполняться предвечерней серостью, и она знала, что совсем скоро им нужно будет возвращаться, потому что их будут ждать к ужину.