Текст книги "Неизвестные Стругацкие От «Страны багровых туч» до «Трудно быть богом»: черновики, рукописи, варианты."

Автор книги: Светлана Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 37 страниц)

– Они прозрачные и летают на крыльях. Мне папа рассказывал. А Шахразада?

– Что Шахразада?

– Она тебя пустит?

– Почему же нет?

– На Камчатку не пустила, а уж к другим мирам и подавно.

– Так ведь это не сейчас. Это еще не скоро.

Коля оживился.

– Верно! Тебе еще нужно закончить школу…

– Конечно, Заяц. Закончить школу, поработать года два на верфях,[87]87
  Эта идея – брать в институт только „производственников“, отработавших два года где придется, – появилась и реализовалась в хрущевские времена. Позднее она выродилась во всякие „рабфаки“ и льготы при поступлении. – В. Д.


[Закрыть] пройти институт… Время еще есть, правда, Заяц? Слушай, Заяц, а куда ты меня ведешь?

Коля прямо ответил:

– Туда, где я нашел попугая.

Тойво некоторое время молчал.

– Ты шутишь?

– Нет. Я нашел здесь попугая.

– Живого?

– Что ты…

Выслушав историю с попугаем, Тойво заметил:

– Удрал из зоосада… или из живого уголка.

– Но здесь поблизости нет зоосадов. И интернатов тоже.

– Тогда просто из дома…

– До рабочего городка далеко, десять километров.

– Да, пожалуй, не долететь по такому морозу.

– А откуда песок, Тойво?

– Какой песок?

– Я нашел песок тоже…

Тойво поднял руку, и они остановились.

– Погоди-ка…

Коля огляделся. Кругом была тайга, холодная, тихая, совершенно безразличная. Коля подошел к Тойво поближе.

– Ты чего, Тойво?

Тойво принюхивался.

– Понюхай, Заяц. Ты ничего не слышишь?

Коля потянул воздух носом. Пахло тайгой. Морозом и чуть-чуть сухой корой. И, пожалуй…

– Что у вас здесь, свалка какая-нибудь? – спросил Тойво.

Посторонний запах несомненно был. Тонкий, едва уловимый запах падали.

8

Они переглянулись и поспешно пошли вперед. Воображению их представлялись странные картины. Свалка – это, конечно, чепуха. Кому вздумается устраивать свалки в чаще? Им виделись раздутые трупы лосей, или медведей, или – почему бы и нет? – целые гиппопотамы, заброшенные сюда той же непонятной силой, которая оставила здесь попугая. Правда, у Коли мелькала смутная мысль – на таком морозе ничто мертвое пахнуть не может. Но ведь что-то пахло! И запах усиливался с каждым шагом.

– Стой, – сказал Тойво вполголоса, и Коля сейчас же остановился.

Впереди, за стволами вековых сосен, начиналась поляна. Та самая, где на опушке Коля нашел трупик попугая. Но поляна эта вы– [Далее текст отсутствует.]

Далее следует страничка с письмом, то ли АНС к БНС, то ли наоборот:

Дальше они обнаруживают огромную яму, вырытую слов но громадным взрывом. Что-то прорыло громадный ров, раз бросало деревья, взрыло огромный холм, всё вокруг забрызгано льдом и воняет странной гнусной вонью, которая действует не только и не столько на эстетические чувства мальчиков, но и на какие-то инстинкты – страх, незнакомое, чужое и угрожающее. Любопытство их одолевает, они решили, что здесь кто-нибудь приземлился – чужой, несомненно, судя по запаху, начинают копаться в этих кучах снега пополам со льдом и землей и поваленными деревьями и вдруг находят странных существ – совершенно чуждых земному, раздавленных, с выпученными глазами и разбросанных по веткам сосен. Они окончательно убеждены, что имеют дело с пришельцами, неудачно высадившимися.

Вернувшись домой, сообщают отцу. Тот говорит, что, действительно, в ночь, когда Тойво приехал, когда все в доме угомонились, он, засыпая, слышал в тайге отдаленный взрыв, грохот, но думал, что это работают геологи. Обещает на следующий день после работы привести с собой ребят-монтажников со стройки и сообщить куда надо и самим разобраться на месте.

А ребятам предлагается больше туда не ходить.

Но ребята таки идут. Они снова на той же поляне. Все уже присыпано свежим снежком, вонь заметно уменьшилась. Они снова спускаются в ров и рассматривают обломки деревьев, как вдруг посредине рва открывается ОКНО.

Дальше даю еще две странички (из первого варианта):

И еще две машинописные страницы:

…Над проталиной, колыхаясь, висел огромный шар, окруженный туманной оболочкой испарений. Пар поднимался к синему небу и искажал диковинную картину, открывавшуюся внутри шара, словно внутри хрустального яйца, найденного несчастным Кэйвом в своей лавочке.[88]88
  Трудно сказать, так ли хорошо знаком с классикой современный читатель, как подразумевали Авторы, поэтому можно уточнить: речь идет о персонаже рассказа Г. Уэллса „Хрустальное яйцо“. – В. Д.


[Закрыть]

– Что это? – прошептал Коля. – Что там показывают?

Тойво всматривался в глубину шара. Порывы ветерка сгоняли пары, и тогда перед глазами появлялся странный пейзаж – песчаный склон, странно, наискось растущие деревья, похожие на пальмы, а вдали, на фоне густого фиолетового неба – снежные вершины гор, опрокинутые набок.

– Это похоже на стереопроектор, – пробормотал Тойво. – И все-таки…

Он сбросил лыжи и, проваливаясь в снег, пошел поближе к шару. Коля, тесно к нему прижимаясь, следовал за ним. Это была настоящая тайна, даже если здесь был всего лишь стереопроектор, но в связи с мертвым попугаем и с падением снаряда пришельцев это приобретало совсем иной смысл, от которого было жутко, и восторженно, и любопытно, и не хотелось оставаться одному.

Они остановились в шаге от поверхности шара и чувствовали на лицах пульсирующее тепло от влажных паров. Теперь шар уже не воспринимался как шар, это было гигантское окно в какой-то необычный перекошенный мир – с опрокинутым песчаным пляжем, с ядовитого цвета зеленью, с наклоненными горами под фиолетовым небом. И это было именно окно, а не экран проектора, – это чувствовалось каким-то седьмым чувством. За пленкой пара было настоящее пространство.

– Вот он, новый мир, – глухо сказал Тойво.

Коля не успел и слова сказать, как Тойво поднял руку и уперся ею в окно. Рука прошла!

– Погоди, – сказал Коля. – Не надо. Не надо, Тойво.

– Надо.

– Погоди, сейчас сюда придет папка…

– Это новый мир, – сказал Тойво, не спуская глаз с далеких гор на горизонте. – Я иду.

Он пригнулся и прыгнул вперед. Он прыгнул как пловец в воду, распластавшись в воздухе и вытянув вперед руки. Раздался тонкий жалобный звон. Коля зажмурился. Когда он открыл глаза, Тойво был уже по ту сторону. Он странно сидел боком, в неестественной позе, словно готовый вот-вот покатиться вниз по песчаному склону. Он ободряюще улыбался Коле, но был очень бледен.

– Здесь жарко, – сказал он. – Не бойся, Заяц! Я буду…

Он вдруг оглянулся, и на лице его изобразились испуг и смущение. Позади него появился, стоя так же косо, как и все за окном, высокий полуголый человек, меднокожий и лоснящийся. В руке у него было копье, на лице круглая зеленая маска с огромными очками. Человек в величайшем изумлении оглядел Тойво, затем бросил взгляд на Колю, изумился еще больше и закричал:

– Кими! Сорэ-ананка?

И тут окно исчезло. Словно его и не было. Коля, ошеломленный и беспомощный, стоял совершенно один на дне широкого рва перед проталиной в снегу. Кругом стояла тишина.

Коля стал потихоньку пятиться, не сводя глаз с проталины. Он видел, что к этому месту подходят две пары следов: его собственные следы – маленькие ямки от валенок – подходили к краю проталины и возвращались назад. А другая цепочка – от пары пьексов – обрывалась в шаге от проталины, словно тот, кто ее оставил, взлетел внезапно на небо. Коля повернулся и со всех ног кинулся вон из рва. Он забыл про лыжи и бежал, проваливаясь в снег и падая, стиснув зубы, ничего не видя от слез. Он не остановился даже тогда, когда впереди послышались голоса людей и голос отца, звавшего их.

На обороте последней страницы написано от руки:

Старший попадает в иной мир и долго думает, что это ИНОЙ мир. Потом он видит автомобиль с надписью на трех языках „Молоко“. Страшное разочарование. „Великая вещь – нуль– транспортировка…“ – „Подумаешь!..“ Ему бы ящеров и пр.

А отец объясняет малышу, что произошло (для шестилетнего, объясняет ЗАЧЕМ, но не КАК).

ИДЕЯ: Великое в глазах ученых = малое в глазах обывателя.

Следующий рассказ, скорее – юмореска, посвященная хаянию фантастики в шестидесятые годы, сохранился в двух вариантах.

Первый вариант оборван, вероятно, он послужил черновиком ко второму варианту. Здесь приводится второй, полный, вариант.

Аркадий Стругацкий.

Борис Стругацкий.

ТРЕЗВЫЙ УМ

(научно-фантастический скетч)

За завтраком Виктор Борисович сказал жене:

– В последнее время мы совсем не следим за Гришей. Это может окончиться плохо для мальчика.

– Что-нибудь серьезное, милый? – осведомилась жена, разливая чай.

– Собственно… – Виктор Борисович нахмурился и поднес к губам салфетку. – Собственно, мне не нравится его чтение.

– Чтение?

– Да. У нас сейчас аврал, и я не имею возможности поговорить с Гришей так, как хотелось бы. Может быть, ты?..

Жена сказала:

– Хорошо, милый.

Она откусила кусочек бутерброда с ветчиной, задумчиво взглянула на мужа и спросила:

– Что-нибудь действительно серьезное? „Декамерон“? Петроний Арбитр?

– Этого еще не хватало! В его возрасте мальчишки не читают таких книг. Нет. Вчера вечером я обнаружил на его столе один из этих ужасных журналов… „Приключения и фантастика“, так он, кажется, называется?

– Возможно. В его возрасте все мальчишки читают приключения и фантастику.

– И очень плохо! – Виктор Борисович сердито смял салфетку. – И очень плохо, Лена! Дикие, необузданные идеи! Нельзя разрешать детям читать эту белиберду. „Приключения и фантастика“! Детское государственное издательство! Безобразие. Как мы можем после этого требовать от детей… Нет, как только немного освобожусь, непременно выступлю с протестом.

– Неужели это так скверно?

– Это ужасно! Я просмотрел этот журнал и был потрясен.

Забивать головы детей такой беспардонной чушью… Путешествия в другие галактики через четвертое, видишь ли, измерение, машины времени, телекинетика, психодинамика… черт, дьявол… превращение времени в энергию… Глупо, дико! Ни на грамм материализма. Кого воспитывает такое чтение? Фантазеров? Пустоголовых мечтателей?

Жена сказала:

– Хорошо, милый. Сегодня после работы я просмотрю этот журнал и подумаю.

– Спасибо, Леночка.

Он взглянул на часы, торопливо встал и поцеловал жене руку.

– Я пошел. Вернусь, вероятно, опять поздно. Перелистай этот журнальчик и постарайся отвлечь мальчугана. Пусть читает детскую энциклопедию… или исторические романы.

Нeльзя позволить отравить его ум бредовыми измышлениями. Ведь он принимает все это всерьез!

Виктор Борисович выбежал из дома и прыгнул в атомокар.

Он настроил кибернетическую схему атомокара на проспект Первых Межпланетников, 12, Управление Глубоких Работ. Атомокар плавно выкатился на шоссе, и Виктор Борисович включил стереовизор. Он хотел узнать, как идут работы по созданию искусственной атмосферы на Марсе. Но по главной программе передавали урок электроники для учеников шестых классов. Он вспомнил о сыне, нахмурился и покачал головой. У Виктора Борисовича был на редкость трезвый холодный ум. Он был одним из лучших инженеров большого строительства на дне Тихого океана.

И еще две очень странные пьески, сохранившиеся приклеенными к внутренней стороне какой-то азиатской газеты: то ли корейской, то ли вьетнамской. Понятны только номера страниц газеты да год издания – 1960, остальное – иероглифы. И смотрелись бы эти юморески[89]89
  Маленькие пьески – это сочинение АНа. Он одно время выпускал (по настроению) домашнюю газету для семьи. Это – оттуда. Очень смешные и очень точные зарисовки действительности. – БНС.


[Закрыть] совершенно чуждыми творчеству Стругацких, если бы не их ярко выраженный стиль речи, столь знакомый по „Улитке на склоне“…

СЕ ЛЯ ВИ

(Героическая комедия в одном действии)

Действующие лица:

Тесть.

Теща.

Жена.

Знающий мальчик.

Я и моя жена.

Кухня. Тесть раскладывает с тещей „носики“. Жена читает по вертикали детектив. Мальчик с видом знатока ковыряет в носу. Вхожу я.

Я: Пожрать бы.

Все молчат. После длительной паузы Мальчик с видом знатока говорит.

Мальчик: Да. Такова жизнь.

Жена: Тебе чего, хлебца или сухарика?

Тесть: Двойка пик.

Я: Водочки ба.

Мальчик: Да. Водка хороша после работы.

Я некоторое время с изумлением гляжу на Мальчика, затем принимаюсь грызть сухарь. Жена читает детектив.

Теша: Дама треф.

Я (жалобно): Еще один зуб сломал.

– Жена: А ты не жадничай, ешь по кусочку.

Мальчик: Да. Такова жизнь. Когда на зуб попадает твердый предмет, он ломается.

Я: Кто ломается?

Мальчик: Зуб.

Тесть: Тройка буб.

Я: Меня в армию забирают. На сборы.

Теща (рассеянно): Надолго?

Я: На полгода.

Мальчик: Ну, это пустяки.

Я хочу сказать кое-что, но не в силах.

Мальчик: Да, такова жизнь.

Тесть: Король червей.

Жена: А куда?

Я не успеваю ответить. Мальчик принимает академическую позу и говорит:

Мальчик: Вероятно, в Кара-Кумы.

Я хочу что-то сказать, но не могу. Вместо этого я подбираю крошки и ссыпаю их в рот.

Мальчик: Да, такова жизнь.

Теща: Надо будет еще сухариков подкупить.

Мальчик: Да, если не покупать продуктов, в доме продуктов не остается.

Тесть (рассеянно): Как?

Мальчик (объясняет): Съедят.

Жена: Бож-же…

Тесть: А-а… Пожалуй. Кстати… (Произносит длинный монолог касательно свары между дескриптивными лингвистами и сектором языка и литературы. Никто ничего не понимает.)

Мальчик: Да, такова жизнь. Вы бы, дединька, вызвали милиционера. Я бы на вашем месте вызвал.

Тесть и я переглядываемся. Затем мы молча поднимаемся, берем мальчика за штаны и за шиворот и выносим в уборную. Там суем его головой в унитаз и возвращаемся.

Теща: Бедный мальчик.

Из унитаза глухо: Да, такова жизнь.

ВЕСЕЛЫЙ РАЗГОВОР

(Бытовая пиэса)

Действующие лица:

Е. Е.

Л.

Передняя квартиры № 46. Полутемно. Е. Е. и Л. стоят посередине с какими-то шмутками в руках.

Е. Е.: Я думаю, Наташу можно отпустить в школу в синих 'штанишках.

Л.: Я тоже так думаю. Сегодня тепло.

Е. Е.: Да. Сегодня тепло и даже тает.

Л.: Да. Сегодня тает и даже лужи.

Е. Е.: Да. Сегодня лужи и даже тепло.

Л.: Да. Сегодня тепло. Тает. Лужи. Я думаю, Наташу можно отпустить в школу в синих штанишках.

Е. Е.: Я тоже думаю, что Наташу можно отпустить в школу в синих штанишках. Ведь сегодня тепло. Как ты думаешь?

Л.: Не знаю. На твоем месте я бы отпустила ее в школу в синих штанишках.

Е. Е.: ЧТО значит на моем месте? Ты – мать.

Л.: Да нет, я не потому чтобы что, а потому что так как бы нужно.

Е. Е.: Так как же?

Л.: Не знаю. Я думаю, сегодня достаточно тепло. Лужи. Даже тает. Я думаю, можно отпустить Наташу в синих штанишках.

Е. Е.: В школу.

Л.: Да. В синих штанишках.

Е. Е.: Ну решай. Я полагаю, сегодня достаточно тепло, ведь правда?

Л.: Да. Вон лужи какие. Ну куда девочку наряжать в красные.

Е. Е.: Действительно. Нет, о красных и речи быть не может.

Л.: Значит, отправляем в синих?

Е. Е.: Думаю, в синих. А ты как думаешь?

Л.: Ведь сегодня тепло, в красных ребенку будет жарко, а какой смысл, если ребенку жарко? Придется синие.

Е. Е.: Да. Пусть будут синие. Ведь сегодня все тает… Темно что-то.

Зажигает свет. Передняя освещается. Продолжая разговаривать, Е. Е. и Л. удаляются на кухню. Передняя пуста. Одиноко горит лампа под потолком.

„ПОПЫТКА К БЕГСТВУ“

Судя по „Комментариям“ Б. Н. Стругацкого, „Попытка к бегству“ перерабатывалась неоднократно и материалов по работе над нею в архиве должно было быть много. Это:

1) план-разработка повести, в которой земляне будущего вместе с „сириусянами“ прилетают на отсталую планету, где когда-то какая-то сверхцивилизация оставила свою мощную технику, в которой пытаются разобраться жрецы и местные ученые. В результате столкновения двух цивилизаций с одной стороны и двух (отсталой и сверхцивилизации – вернее, ее техники) с другой начинается война;

2) рабочий план и черновик (двадцать страниц – две или три главы), где действуют молодые ребята и специалист по экспериментальной психологии, – опять же с прилетом на эту отсталую планету;

3) план и полный текст повести „Возлюби дальнего“, которая отличается от ПКБ тем, что в ней отсутствовал эпилог (она заканчивалась на расстреле техники Странников), а Саул Репнин – еще просто пришелец из прошлого;

4) отдельно придуманный эпилог, в котором Саул Репнин бежит из советского концлагеря, и, вероятно, правки по предыдущему тексту, делающие отсылки к прошлому Саула.

К сожалению, в архиве не сохранилось вообще ничего. Ни одного листочка с текстом или с наработками сюжета – пусть хотя бы на обороте черновиков других произведений.

Хочется, однако, верить, что где-то эта папочка лежит, погребенная под папками с переводами А. Н. Стругацкого, или в многочисленных рецензиях, или в других материалах архива, так как обработана была только художественная его часть. Возможно, полностью эта папка и не сохранилась, но вдруг на оборотах каких-то нехудожественных материалов найдутся эти тексты. А может быть, папка с ранними текстами „Попытки к бегству“ была подарена кому-то из друзей Авторов – и теперь хранится у них.

Сейчас же можно только предположить, что часть рассказа Драмбы из „Парня из преисподней“ („…В зоне контакта вспыхнул неожиданно пожар, контакт был прерван, из-за стены огня раздались вдруг выстрелы, штурман группы семи-гуманоид Кварр погиб, и тело его не было обнаружено, Эварист Козак, командир корабля, получил тяжелое проникающее ранение в область живота…“) была именно частью разработки-плана первого варианта ПКБ. Это можно предположить, зная, что Стругацкие обычно использовали наработки, которые не вошли в окончательный сюжет или текст планируемого произведения, для других произведений, что произошло, к примеру, с началом повести о Максиме Каммерере на планете „Надежда“ (операция „Мертвый мир“), позже вошедшим в отчет Абалкина в ЖВМ.

Публиковалась же эта повесть в одном варианте практически без изменений. Если не считать, конечно, изменения названия придуманной планеты („…что-нибудь вроде Смеховины, Подраки или Бровии…“): вместо Подраки в первом издании („Фантастика, 1962“) планета называлась Падрака.

И если не считать многочисленных опечаток в издании „Миров братьев Стругацких“, которые значительно ухудшают тонкую стилистику текста.

Здесь опять хотелось бы показать, как изменение даже не одного слова, а всего лишь его части, размывает понимание текста либо меняет смысл до противоположного.

Конечно, опечатки есть не только в издании „Миров“, просто там они встречаются с неподобающей частотой. Редактор или корректор в издании 1986 года (сборник Стругацких „Жук в муравейнике“) посчитал опечаткой образное выражение в японском хокку и заменил слово УКРАЛ („Снег тихонько все украл…“) на УКРЫЛ. А в издании трехтомника (1990) привычный любителям фантастики (но, вероятно, не знакомый издательским работникам) глайдер изменился на клайдер.

Но вернемся к изданию ПК Б в „Мирах“. К примеру, „„Корабль“ плавал в стратосфере“. Вместо СТРАТОСФЕРЫ – СТАРТОСФЕРА (нечто совсем уже фантастическое – Земля обладает, оказывается, не только биосферой, литосферой, гидросферой, атмосферой… но еще и сферой, из которой стартуют). Вадим пел свои четверостишья ГРУДНЫМ голосом… В „Мирах“ он поет ТРУДНЫМ голосом, что непонятно.

Привычное словосочетание „обдавали жаровню водой“ изменилось на „обливали жаровню водой“, что в принципе верно, но менее наглядно. Да и Вадиму – лингвисту будущего – более присуще употреблять именно „книжную“ форму словосочетания (в то время – уже устаревшего), чем понимать смысл действия…

„ЗДОРОВЕННЫЕ, упитанные парни в шубах“ превратились в ЗДОРОВЫХ. „ПОТНЫЙ кулак с мечом“ человека в шубе изменился на ПЛОТНЫЙ.

Саул за рулем глайдера. „Глайдер шел неровными толчками“.

Вместо НЕРОВНЫМИ – НЕВЕРНЫМИ. Из всех значений последнего слова с трудом, но можно применить значение „неправильное“…

Когда Антон пытается управлять машиной Странников, всовывая пальцы в дырочки, он ощущает „короткий болезненный укол, и в то же мгновение в двигателе что-то с рычанием провернулось“. В „Мирах“ последнее слово заменено на ПРОСНУЛОСЬ, [что более присуще квазиживым механизмам землян.

Донесение „Лучезарному колесу в золотых мехах“ от стражника пронизано уничижением пишущего: „…уголь кончается, а топить мертвецами по вашему милостивому слову мы за невежеством и недоумием не умеем“. НЕДОУМИЕМ заменено на НЕДОУМЕНИЕМ, что перечеркивает подобострастность письма.

Несмотря на вышеизложенное и на некую претенциозность предисловий С. Переслегина в томах „Миров братьев Стругацких“, никоим образом не хочу умалить главное достоинство этого издания, ибо более ни одно собрание сочинений Стругацких (ни первое, издательство „Текст“, – по причине плохой в то время распространяемости, ни третье, издательство „Сталкер“, – по причине дорогостоимости) не смогло удовлетворить многотысячную армию любителей творчества Стругацких и полностью насытить рынок книгами Авторов.

„ДАЛЕКАЯ РАДУГА“

В архиве черновиков, к сожалению, не сохранилось никаких, хотя Б. Н. Стругацкий в „Комментариях“ и пишет: „Сохранились заметки. Разнообразные варианты реакции различных героев на происходящее; готовые эпизоды; подробный портрет-биография.

Роберта Склярова; подробный план „Волна и ее развитие“, любопытное „штатное расписание“ Радуги <. > Первый черновик „Далекой Радуги“ начат и закончен был в ноябре-декабре 1962-го, но потом мы еще довольно долго возились с этой повестью – переписывали, дописывали, сокращали, улучшали (как нам казалось), убирали философские разговоры (для издания в альманахе издательства „Знание“), вставляли философские разговоры обратно (для издания в „Молодой Гвардии“)…“ Возможно, всё это сохранилось в рабочих дневниках или в письмах? Но их публикация еще впереди…

Первая публикация повести была в сборнике „Новая сигнальная“ (1963), годом позже – издание в книге совместно с ТББ, еще годом позже – в одном из томов „Библиотеки фантастики и путешествий“ (приложение к журналу „Сельская молодежь“).

Первая публикация несколько отличается от остальных и, что интересно, в лучшую сторону. В некоторых местах текст был полнее, в некоторых – изменены песни (эти места были восстановлены в окончательном тексте повести в собрании сочинений. „Сталкера“). И хотя в обоих вариантах нуль-перелетчики поют песню на слова из переводов С. Маршака, поздний вариант:

 
Когда цветут луга весны.
И трель выводит дрозд.
Мы честной радости полны.
Бродя с утра до звезд…
 

как-то менее отвечает сущности „ревущей десятки“ Габы, чем первоначальный:

 
Мне нужна жена.
Лучше или хуже.
Лишь была бы женщиной.
Женщиной без мужа…
 

„Где-то за северным горизонтом, над необозримыми пустырями мертвой земли били в стратосферу исполинские фонтаны горячей ядовитой пыли…“ В первом варианте было не МЕРТВОЙ, [а ВЫЖЖЕННОЙ. То есть первоначально Авторы считали, что до [появления человека на Радуге там земля была не мертвой? Ибо раз „выжжено“, значит было что выжигать.

В первом издании присутствует характеристика Шота Пагавы – носатый, горбоносый.

Изменения в последующих изданиях иногда путают читателя.

Последовательность „пития“ Горбовским соков в кабинете Директора Радуги в первом издании правильная: он смешивает коктейль из соков, потягивает через соломинку, затем, „отложив [соломинку, отхлебнул прямо из стакана“. Уже со второго издания и во всех последующих, смешав коктейль, Горбовский лежит, прихлебывая из стакана, а затем снова идет фраза „отложив соломинку, отхлебнул прямо из стакана“, что странно.

Десантники в первом издании еще пишутся с заглавной буквы, как в „Полдне“.

Убранная после первого издания фраза точно характеризовала незнание (или неприятие) физиками масштабов катастрофы.

В одном из заявлений, услышанных Скляровым по радио, после слов „Не вернуться ли мне на базу? Сейчас, по-моему, не до ульмотронов“ идет ответ: „Нет, уж ты, будь другом, дотерпи до конца. Все равно день пропал…“

О сносках и переводах. В первом издании, чтобы развлечь детей, Габа „запел детскую песню-считалочку“. В последующих изданиях Габа запел:

 
One is none, two is some.
Three is a many, four is a penny.
Five is a little hundred…
 

И следует сноска: „Английская детская считалка“. По-моему, правильнее было бы оставить эти слова в основном тексте, а вот в сноске дать ее перевод, по-своему смешной. Это сейчас, при общей компьютеризации читающей публики и стандартах, заданных „англоговорящей“ частью планеты, английский язык на уровне этой детской считалочки знают все, но в середине шестидесятых перевод был бы полезен.

В размышлениях Горбовского в первом издании встречается фраза: „Но можно надеяться, что шахты спасут плоды трудов наших“.

Отступление. С передачей текста от автора в издательство сейчас стало полегче. Все пользуются электронными версиями текста. Довести до читателя верный текст – это работа редактора, а работа начальника – бить по рукам слишком неистовых редакторов или, в противоположном случае, доказывать автору, что редактор здесь все-таки прав. При сканировании или наборе текстов, которые были опубликованы давно, все недочеты сканирующего или наборщика устраняются сверкой текста – нового со старым.

Без этого получаются такие казусы… как в „Мирах“.

Пропущена фраза в рассказе Патрика об очередном эксперименте: „Понимаешь, в чем соль? Жиденький такой фонтанчик…“; в первом появлении Камилла убрано „и, как всегда, лицо его выражало снисходительную скуку“; в размышлениях Горбовского о людях Радуги – „Верю, верю во что бы то ни стало“; из мысленного перечисления Горбовским – что ему жалко молодых, старых, детей – убрано: „Очень жалко труда“.

Потеря „не“ меняет смысл на прямо противоположный. И естественный вопрос Камиллу: „Вы хоть недавно здесь?“, когда Роберт обнаруживает, что они с Таней находятся в комнате не одни, превращается в нечто странное, когда Роберт в этой ситуации спрашивает Камилла: „Вы хоть давно здесь?“

Неизвестно, зачем произошла замена яркой картинки на неопределенную. В предложении: „Поля ульмотронов перекрываются так, что резонирующая поверхность…“ ПЕРЕКРЫВАЮТСЯ заменено на ПЕРЕСЕКАЮТСЯ…

Другая яркая картинка: „Атлет, красавец, физик-нулевик несет воспитательницу на плече, а воспитательница тает от любви…“

Вместо „на плече“ в тексте идет „на плечах“, что сразу ставит в тупик читателя: то ли он перекинул воспитательницу через плечи, то ли посадил на шею, как в игре в лошадки…

Роберт включил свет и, „жмурясь от света“, разговаривает с Камиллом. ЖМУРЯСЬ заменено на ЩУРЯСЬ. Картинка опять размывается, ибо „жмурясь“ – это естественно, а вот щуриться можно, показывая пренебрежение и вообще нехорошее отношение к человеку, с которым разговариваешь. Простодушный Роберт может только естественно жмуриться…

Внешний вид Канэко при появлении в кабинете директора описывается так: „В гладко зачесанных черных волосах его торчали какие-то репьи…“ Присутствие репьев поясняется дальнейшим текстом. Уходя, Канэко наклоняет „голову с репьями“. В данном издании: „…голову с перьями“. Никогда бы не пришло в голову, что Канэко – индеец…

У Горбовского появляется подруга по имени Камилла: „…меня считают чуть ли не другом Камиллы“, – говорит Горбовский и добавляет: „И все меня спрашивают, что да как“. В данном издании вместо И ВСЕ стоит ИНОГДА– Разница понятна?

При чтении возникает вопрос: можно ли прыгнуть не НА, а В сиденье флаера? ЗУБЬЯ „крота“, землеройной машины, превратились в ЗУБЫ. Пренебрежение Альпы в словах: „…миллиарды людей рисуют картинки, рифмуют слова…“ смазывается заменой КАРТИНКИ на КАРТИНЫ. Когда Ганс пересказывает размышления Камилла, смысл фразы „Человек рождается эмоциолистом или логиком“ кардинально меняется заменой ИЛИ на И.

А когда тот же Ганс на заявление Банина о невозможности раскола человечества на эмоциолистов и логиков (в противоречие версии Камилла) говорит: „Я тоже так подумал“, – добавляя: „Но он [Камилл – С. Б.] говорил…“, ПОДУМАЛ – это реакция Ганса на слова Камилла. В случае публикации в „Мирах“ слово заменено на ДУМАЮ, что говорит об общих воззрениях Ганса.

В Гринфилде вместо ЗАПАДНОЙ окраины появляется ЗАПАСНАЯ окраина. После бегства ученых из Гринфилда „площадь была пуста, газоны вытоптаны, всюду валялись ценнейшая уникальная аппаратура, коробки с уникальными записями, и легкий ветерок лениво перелистывал уникальные дневники уникальных наблюдений“. Последнее слово в данном издании исправлено на НАБЛЮДАТЕЛЕЙ. И чем же они уникальны?

Роберт, видя сверху (из флаера) детей рядом с аэробусом, думает: „Странно, какие они все маленькие!“ В данном издании вместо СТРАННО – СТРАШНО.

Душный КИСЛОВАТЫЙ запах денатурированного базальта превратился в КИСЛОТНЫЙ.[90]90
  Слово „кислотный“ имело в 1962 только одно значение: содержащий кислоту, скажем, кислотный раствор. Дополнительные жаргонные значения это слово приобрело только лет через 15–20, а главное, оно стало куда более распространенным. В общем, выражение „кислотный запах“ выдает возраст наборщика. – Б. Д.


[Закрыть] Институт дискретного пространства – просто в институт пространства (как-то это слишком расплывчато).

Размывается и яркая зловещая картинка в эпилоге. „Справа от них была черная, почти до зенита, стена, и слева была черная, почти до зенита, стена, и оставалась только узкая темно-синяя прорезь неба, да красное солнце, да дорожка расплавленного золота…“ Помните? А теперь уберите „и слева была черная, почти до зенита, стена…“, как это произошло в „Мирах“.