Текст книги "Холли"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 30 страниц)

Холли смотрит вниз и видит, что держит в руках красные бирки с надписью "СОХРАНИТЬ". Она даже не помнит, как взяла их в руки.

– Я рада, что приехала сюда, – говорит она. – Как чудесно быть дома.

Она подходит к корзине для мусора из «Звездных войн» и бросает туда бирки. Затем садится на кровать, сложив руки между бедрами. Так много воспоминаний здесь. Вопрос прост: столкнуться с ними или забыть?

Столкнуться, конечно, и не потому, что она теперь другой человек, лучший человек, смелый человек, прошедший через такие ужасы, в которые большинство людей не поверят. Столкнуться, потому что другого выбора нет.

5

После своего нервного срыва, после так называемого «лечебного центра», Холли откликнулась на объявление от небольшого издательства, которое искало индексатора для серии из трех томов о местной истории, написанных профессором Университета Ксавьера. Когда началось собеседование, она нервничала – точнее, она была напугана до смерти, – но редактор, Джим Хаггерти, очевидно, сам плавал в вопросах индексации, что Холли смогла рассказать ему, как она собирается работать, не запинаясь и не запутываясь в собственных словах, как это часто случалось с ней на уроках в старших классах школы. Она сказала, что сначала создаст конкорданс[63]63
  Конкорданс – алфавитный указатель слов, встречающихся в какой-либо книге, с приведением цитат, в которых эти слова встречаются


[Закрыть], затем создаст компьютерный файл, затем распределит по категориям и алфавиту. После этого работа возвращается к автору, который проверяет ее, редактирует и возвращает для внесения окончательных изменений.

– Боюсь, у нас пока нет компьютера, – сказал Хаггерти, – только несколько Ай-би-эм Селектрик[64]64
  Серия электромеханических пишущих машин американской компании IBM


[Закрыть]. Хотя, полагаю, нам придется купить один – за ними будущее, и всё такое.

– У меня есть, – сказала Холли. Она выпрямилась, настолько взволнованная возможностями, что забыла, что это собеседование на работу, забыла про Фрэнка-младшего, забыла о том, что четыре года в старших классах была известна как "Джибба-Джибба".

– И вы бы использовали его для индексации? – Хаггерти выглядел озадаченным.

– Да. Возьмем слово «Эри», к примеру. Это категория, но оно может относиться к озеру, округу или племени коренных американцев Эри. Которое должно быть сопоставлено с племенем Кэт, и, конечно же, с ирокезами. Даже больше! Мне придется еще раз просмотреть материал, чтобы разобраться с этим, но вы видите, как это работает, правда? Или подождите, возьмем слово «Плимут»[65]65
  Возможно, отсылка к кинговской «Кристине»


[Закрыть], это очень интересно...

Хаггерти остановил ее на этом месте и сказал, что берет ее на работу на испытательный срок. «Он распознал ботана-индексатора», – думает Холли, сидя на кровати.

За этой работой по индексированию, во время которой Холли зарабатывала и параллельно профессионально росла, последовали другие. Она переехала из дома на Бонд-стрит. Купила свою первую машину. Обновила свой компьютер и стала посещать новые курсы. Она также принимала таблетки. Когда она работала, она чувствовала себя яркой и осознанной. Когда не работала, ощущение жизни в целлофановом пакете возвращалось. Она сходила на несколько свиданий, но это были неуклюжие, неловкие отношения. Обязательный поцелуй на ночь слишком часто напоминал ей о Фрэнке-младшем.

Когда работа по индексированию иссякла (издатель книг по истории обанкротился), Холли работала в местных больницах, слабо связанных между собой, в качестве медицинского транскрипциониста. К этому добавилась подача исков в окружной суд Цинциннати. Были и обязательные визиты домой, которых стало еще больше после смерти отца. Она слушала, как мать жалуется на всё: начиная от своих финансов и соседей и заканчивая демократами, которые всё портили. Иногда во время этих визитов Холли вспоминала фразу из "Крестного отца": "Как только я подумал, что выбрался, они втянули меня обратно". На Рождество они с мамой и дядей Генри сидели на диване и смотрели фильм "Это замечательная жизнь"[66]66
  Кинофильм режиссёра Фрэнка Капры, снятый в 1946 году


[Закрыть]. Холли надевала шапку Санта-Клауса.

6

Пора уходить.

Холли встает и собирается выйти из комнаты, как слышит настойчивый голос матери ("Верни туда, откуда взяла – сколько раз я тебе повторяла?"), поэтому возвращается, чтобы разгладить клетчатое покрывало. Для кого? Для женщины, которая на том свете? И смех, и грех, так что Холли смеется.

«Я все еще слышу ее. Это будет продолжаться вечно?»

Ответ: да. По сей день она не слизывает крем с венчиков (так можно заразиться столбняком), моет руки после контакта с бумажными деньгами (ничто так не заразно, как долларовая купюра), не ест апельсины на ночь и никогда не садится на общественный унитаз без крайней необходимости, и то всегда с дрожью ужаса.

Никогда не разговаривай с незнакомыми мужчинами, еще один совет. Совет, которому Холли следовала до встречи с Биллом Ходжесом и Джеромом Робинсоном, когда всё изменилось.

Она направляется к лестнице, потом вспоминает совет, который дала Джерому насчет Веры Стайнман, и идет по коридору в комнату матери. Там ей ничего не нужно – ни фотографий в рамках на стене, ни хлама парфюмерии на комоде, ни одежды или обуви в шкафу, – но есть вещи, от которых ей следует избавиться. Они лежат в верхнем ящике тумбочки у кровати Шарлотты.

По пути она отвлекается на фотографии в рамках, висящие на стене и образующие своеобразную галерею. Нет ни одной фотографии покойного (и не особо оплакиваемого) мужа Шарлотты и всего одна фотография дяди Генри. Всё остальное – фотографии матери и дочери. Две из них в особенности привлекли внимание Холли. На одной ей примерно четыре года, она в джемпере. На другой ей девять или десять лет, на ней надета юбка, которая тогда была в моде: запахивающаяся, с кричащей золотой булавкой для закрепления. В своей спальне она не могла вспомнить, почему ненавидела покрывало, но теперь, глядя на эти фотографии, поняла. И джемпер, и юбка – в клетку, у нее были блузки в клетку и, может, даже свитер. Шарлотта так обожала клетчатый узор, что, одевая Холли, восклицала: "Моя шотландская леди!"

На обеих фотографиях – почти на всех – Шарлотта обхватывает Холли за плечи. Такой жест, своеобразное боковое объятие, может означать защиту или любовь, но, глядя на фотографии, где возраст дочери Шарлотты варьируется от двух до шестнадцати лет и где этот жест постоянно повторяется, Холли думает, что он выражает нечто другое: право собственности.

Она подходит к тумбочке и открывает верхний ящик. В основном она хочется избавиться от транквилизаторов и любых рецептурных обезболивающих, но она возьмет всё остальное, даже мультивитамины для женщин. Смывать их в унитаз нельзя, но по пути к автомагистрали есть аптека "Уолгринс", и она уверена, что они с радостью избавятся от них.

Она носит брюки-карго с объемными карманами, что крайне удачно; ей не придется спускаться вниз, чтобы взять из ящика буфета мешочек объемом с галлон[67]67
  Около 4 литров


[Закрыть]. Она начинает распихивать бутылки по карманам, не глядя на этикетки, а затем застывает. Под аптечкой матери лежит стопка блокнотов, которые она хорошо помнит. На обложке верхнего блокнота изображен единорог. Холли вынимает их и наугад перелистывает один. Это ее стихи. Ужасные, хромающие вещи, но каждый написан от души.

 
«Лежу в беседке с листвой, смотрю, как плывут облака,
Думаю о своей далекой любви, не увижу еще очень долго,
Закрываю глаза и вздыхаю».
 

Несмотря на то, что она в доме совершенно одна, Холли чувствует, как ее щеки начинают пылать. Эти стихи были написаны много лет назад, творения бездарного подростка, но ее мать не только хранила их, но и держала под рукой, возможно, читая плохие стихи дочери перед тем, как погасить свет. И зачем ей это было нужно?

– Потому что она любила меня, – говорит Холли, и слезы начинают литься, как по заказу. – Потому что она скучала.

Если бы только это. Если бы не плач и причитания о подлом Дэниеле Хейли. Она сидела за кухонным столом в этом доме на Лили-Корт, пока Шарлотта и Генри втолковывали ей, как их обманули. Было много показных эмоций. Канцелярские принадлежности и электронные таблицы. Шарлотта наверняка сказала Генри, что говорить и как себя вести, чтобы убедить Холли в своей лжи, и Генри справился с задачей. Он всегда плясал под дудку Шарлотты.

Холли думает, что если бы Билл присутствовал на том семейном совещании, он бы почти сразу раскусил обман (не обман, а мошенничество, думает она, давайте называть вещи своими именами). Но Билла там не было. Холли сама должна была разобраться, но тогда она была новичком в игре, и, несмотря на головокружительную сумму, о которой они говорили – семизначную сумму, – ей на самом деле было все равно. Она была поглощена своей новой страстью к расследованиям. Одурманена, можно сказать. Не говоря уже о том, что была ослеплена горем.

«Если бы я расследовала свою собственную семью, а не охотилась за потерявшимися собаками и гонялась за беглыми преступниками, всё могло бы быть иначе».

И так далее.

И что же теперь делать с блокнотами, этими постыдными реликвиями ее юности? Может, оставить их, может, сжечь. Она примет решение после того, как дело Бонни Рэй Даль либо завершится, либо просто сойдет на нет, как это бывает с некоторыми делами. А пока...

Холли кладет блокноты обратно туда, откуда она их взяла, и захлопывает ящик. Выходя из комнаты, она снова смотрит на фотографии на стене. Она и ее мать на каждой, никаких признаков часто отсутствующего отца, большинство с рукой матери на ее плечах. Что это – любовь, защита или захват офицером, производящим арест? Может быть, все три варианта.

7

Холли спускается по лестнице с карманами, набитыми бутылочками с таблетками, и на середине пути вниз у нее рождается идея. Она спешит обратно в свою комнату и срывает с кровати клетчатое покрывало. Затем сворачивает его в клубок и несёт вниз.

В гостиной стоит декоративный камин с поленом, которое никогда не горит, потому что это на самом деле вовсе не полено. Предполагалось, что камин будет работать на газе, но он уже много лет не работает. Холли расстилает покрывало на камине, затем идет на кухню за полиэтиленовым пакетом размером с мусорное ведро из-под раковины. Она вытряхивает его, идя в вестибюль. Складывает все керамические фигурки в пакет и несет их в гостиную.

Деньги всё еще на месте. Холли должна отдать матери должное. Даже ее доверительный фонд – та часть, которую Холли вложила в так называемую инвестиционную возможность, – все еще там. Холли уверена, что её мать покупала драгоценности из своей доли наследства, но это не меняет факта: её мать выдумала всю эту историю лишь для того, чтобы агентство "Найдем и сохраним" потерпело неудачу. Чтобы умерло в колыбельном возрасте. Тогда Шарлотта могла бы сказать: "О, Холли. Приходи и живи со мной. Останься на некоторое время. Останься навсегда".

И оставила ли она письмо? Объяснение? Обоснование своих поступков? Нет. Если бы она оставила такое письмо Эмерсону, он передал бы его ей. Все это причиняет боль, но, возможно, ранит больше всего то, что её мать не чувствовала необходимости объяснять или оправдываться. Потому что у неё не было сомнений в правильности сделанного. Так же, как она не сомневалась в своей правоте, отказываясь от вакцинации.

Холли начинает швырять фигурки в камин. Некоторые не разбиваются, но большинство – да. Все те, что попали в полено (которое не полено), разбились.

Холли не получает от этого ожидаемого удовольствия. Гораздо приятнее было курить на кухне, где курение всегда было запрещено. В конце концов, она высыпает оставшиеся фигурки из мусорного пакета на покрывало, подбирает несколько осколков, вылетевших из камина, и заворачивает покрывало. Она слышит, как внутри звенят осколки, и это доставляет ей определенное мрачное удовольствие. Она относит покрывало к мусорному контейнеру сбоку от дома и запихивает его в один из баков.

– Вот, – говорит она, стряхивая пыль с рук. – Вот так.

Она возвращается в дом, но не собирается обходить все комнаты. Она увидела то, что должна была увидеть, и сделала то, что должна была сделать. Она и её мать не в расчете, и никогда не будут в расчете, но избавление от фигурок и покрывала было, по крайней мере, шагом к тому, чтобы освободиться от того удушающего захвата. От дома 42 на Лили-Корт ей нужны лишь бумаги на кухонном столе. Она берет их, затем вдыхает воздух. Сигаретный дым тонкий, но есть.

Хорошо.

Хватит воспоминаний; у нее есть важное дело – найти пропавшую девушку.

– Новоиспеченная миллионерша прыгает в свой автомобиль и едет в Упсала-Виллидж, – говорит Холли.

И смеется.

8 февраля 2021 года

1

Эмили рассматривает красное пальто, шапку и шарф Барбары и говорит:

– Какая вы красивая! Нарядная, как подарок под елкой!

Барбара думает: "Как забавно. Женщине по-прежнему дозволяется говорить такие вещи, но не мужчине".

Ее мужу, например. Он ее внимательно рассмотрел, но за это мужчину не обвинишь в ЯТоже[68]68
  #MeToo – хештег, подчёркивающий осуждение сексуального насилия и домогательств, получивший распространение в результате скандала и обвинений кинопродюсера Харви Вайнштейна


[Закрыть]. Тогда пришлось бы обвинить почти всех. К тому же он стар. И безобиден.

– Спасибо, что нашли время для меня, профессор. Мне нужна всего минута. Я надеюсь на вашу помощь.

– Ну, давайте посмотрим, могу ли я вам чем-то помочь. Если это не касается программы писательского мастерства. Пройдемте на кухню, мисс Робинсон. Я только что заварила чай. Хотите чашку чая? Это мой особый купаж.

Барбара – фанатка кофе, пьет его ведрами, когда работает над своим, как ее брат Джером называет, "совершенно секретным проектом", но она хочет оставаться в хороших отношениях с этой пожилой (но очень зоркой) женщиной, поэтому говорит "да".

Они проходят через уютную гостиную и попадают на столь же уютную и хорошо оборудованную кухню. Плита – от "Вульф". Барбара хотела бы такую дома, где она пробудет еще немного, прежде чем отправится в университет. Ее приняли в Принстон. На передней конфорке пыхтит чайник.

Пока Барбара распутывает шарф и расстегивает пальто (слишком теплое для такого дня, но придающее ей идеальный вид), Эми насыпает чай из керамической банки в пару заварочных шариков. Барбара, которая никогда не пила ничего, кроме чайных пакетиков, завороженно наблюдает за происходящим.

Эмили наливает и говорит:

– Дадим ему настояться немного. Всего минуту или около того. Он крепкий. – Она прислоняется узким задом к столешнице и скрещивает руки под едва заметным бюстом. – Так чем я могу вам помочь?

– Ну... дело касается Оливии Кингсбери. Я знаю, что она иногда наставляет молодых поэтов... по крайней мере, раньше...

– Возможно, и сейчас, – говорит Эмили, – но я сомневаюсь. Теперь она очень стара. Вы можете подумать, что я старая – не смущайтесь, в моем возрасте нет необходимости лакировать правду, – но по сравнению с Ливви я – молодежь. Ей уже за девяносто, насколько мне известно. Такая худая, что ее сдует даже слабое дуновение ветерка.

Эм убирает заварные шарики и ставит кружку перед Барбарой.

– Попробуйте. Но сначала снимите пальто, ради всего святого. И садитесь.

Барбара кладет папку на стол, снимает пальто и перекидывает его через спинку стула. Пьет чай маленькими глотками. У него неприятный вкус, с каким-то красноватым оттенком, который напоминает ей кровь.

– Как вам? – спрашивает Эми с ясными глазами. Она садится на стул напротив Барбары.

– Очень вкусно.

– Да, это так, – соглашается Эмили. Она не попивает, а пьет большими глотками, хотя их кружки еще дымятся. Барбара думает, что у женщины, должно быть, кожаное горло. «Видимо, вот что происходит, когда стареешь», – думает она. – «Притупляются ощущения и теряешь чувство вкуса».

– Вы, насколько я понимаю, служительница Каллиопы и Эрато[69]69
  Каллиопа – «прекрасноголосая» (греч.), муза героической поэзии, Эрато – «любимая» (греч.), муза лирической поэзии, любовных песен.


[Закрыть], – продолжает Эмили.

– Ну, не столько Эрато, – отвечает Барбара и решается еще глотнуть. – Я, как правило, не пишу любовную поэзию.

Эмили издает восторженный смех.

– Девушка с классическим образованием! Как необычно и восхитительно редко!

– Не совсем, – отвечает Барбара, надеясь, что ей не придется выпить всю эту кружку, которая выглядит, как бездонная бочка. – Я просто люблю читать. Дело в том, что я обожаю творчество Оливии Кингсбери. Именно это побудило меня писать стихи. "Совершенно уверен", "Встык", "Сердечная улица"... Я прочла их все до дыр. – Это не просто метафора; ее экземпляр "Сердечной улицы" действительно развалился, отделившись от дешевого переплета издательства «Белл колледж» и разлетевшись по полу. Ей пришлось купить новый экземпляр.

– Она очень талантлива. В молодости она выиграла кучу премий и недавно входила в число претендентов на Национальную литературную премию. Кажется, это было в 2017 году, – Эмили прекрасно помнит, что это было в 2017 году, и она была рада, что победил Фрэнк Бидар. Ей никогда не нравилась поэзия Оливии. – Она живет недалеко от нас и... ага! Картина проясняется.

Входит ее муж, второй профессор Харрис.

– Я собираюсь заправить нашу свежевымытую колесницу. Тебе что-нибудь нужно, моя любовь?

– Кусочек тебя, – говорит она.

Он смеется, посылает ей воздушный поцелуй и уходит. Барбаре не нравится чай, который ей подали (на самом деле она его возненавидела), но ей приятно видеть пожилых людей, которые до сих любят друг друга и выражают свою любовь такими глупыми шутками. Она поворачивается обратно к Эмили.

– У меня не хватает смелости просто подойти к ее дому и постучать в дверь. Мне едва хватило мужества прийти сюда – я почти развернулась.

– Я рада, что вы этого не сделали. Вы украшаете это место. Пейте чай, мисс Робинсон. Или я могу называть вас Барбара?

– Да, конечно. – Барбара делает еще один глоток. Она видит, что Эмили уже выпила половину своей чашки. – Дело в том, профессор...

– Эмили. Вы – Барбара, я – Эмили.

Барбара сомневается, что сможет называть эту глазастую старушку по имени. Рот профессора Харрис улыбается, а в ее глазах мерцает огонек, но Барбара не уверена, что это веселый огонек. Скорее, оценивающий.

– Я пошла на факультет английского языка в колледже Белла и поговорила с профессором Бёркхарт – ну, вы знаете, деканом кафедры...

– Да, я знаю Роз довольно хорошо, – сухо говорит Эмили. – Последние лет двадцать или около того.

Барбара краснеет.

– Конечно, да, конечно. Я обратилась к ней с просьбой познакомить меня с Оливией Кингсбери, и она сказала мне поговорить с вами, потому что вы и миссис Кингсбери – подруги.

"Ливви может думать, что мы подруги", – думает Эмили, – "но это было бы преувеличением. Опасным преувеличением". Но она кивает.

– На протяжении многих лет наши кабинеты соседствовали, и мы были коллегами. У меня есть подписанные копии всех ее книг, и у нее есть подписанные копии моих. – Эмили глотает чай, затем смеется. – Двух моих, честно говоря. Она была гораздо более плодовитой, хотя, насколько мне известно, она ничего не опубликовала в последнее время. Ищете знакомства с ней, не так ли? Я подозреваю, что гораздо большего. Вы хотите, чтобы она была вашим наставником, и это понятно, вы её фанатка и всё такое, но боюсь, вы будете разочарованы. Ум Ливви по-прежнему острый, по крайней мере, насколько я могу судить, но она сильно хромает. Едва может ходить.

Что не объясняет, почему Оливия не появилась на прошлогодней рождественской вечеринке, которую она могла бы посетить со своего компьютера – он у нее есть. Но Ливви (или женщина, которая у нее работает) не отказалась от доставленного эльфами пива и канапе; еду и напитки они взяли с удовольствием. Эмили возмущалась по этому поводу. Как сказал бы Родди, я отметил ее в своей книге. Черными чернилами, а не синими.

– Мне не нужно наставничество, – говорит Барбара. Она делает еще один глоток чая, не поморщившись, а затем касается своей папки, как бы удостоверяясь, что она всё еще здесь. – Чего я хочу, всё, чего я хочу, – это чтобы она прочитала несколько моих стихов. Может быть, всего два, даже один. Мне нужно знать... – Барбара с ужасом осознает, что ее глаза наполнились слезами. – Мне нужно знать, хороша ли я или просто трачу время.

Эмили сидит абсолютно неподвижно и просто смотрит на Барбару. Которая, теперь сказав то, что пришла сказать, боится встретиться взглядом со старушкой. Вместо этого она смотрит в противное варево в своей чашке. Так много осталось!

Наконец Эмили говорит:

– Дайте-ка мне один.

– Один...? – Барбара честно не понимает.

– Один из ваших стихов. – Теперь Эмили звучит нетерпеливо, как и в дни преподавания, когда она сталкивалась с тупицами. Их было много, у нее не хватало терпения на них. Она протягивает руку с голубыми венами. – Тот, который вам нравится, но короткий. Страница или меньше.

Барбара растерянно открывает свою папку. Она принесла с десяток стихов, и все они короткие. Полагая, что если бы миссис Кингсбери согласилась посмотреть (с ничтожной вероятностью, Барбара знает), она бы не захотела смотреть стихи вроде "Регтайм, разорванное время", который занимает почти восемнадцать страниц.

Барбара начинает говорить что-то стандартное, наподобие "вы уверены", но один взгляд на лицо профессора Харрис, особенно на ее яркие глаза, убеждает ее не быть такой глупой. Это была не просьба, а требование. Барбара открывает папку, перебирает несколько стихов не совсем твёрдой рукой и выбирает «Лица меняются». Этот стих связан с одним ужасным событием, произошедшим в прошлом году, от которого у нее до сих пор ночные кошмары[70]70
  Это событие описано в повести «Будет кровь»


[Закрыть].

– Вам придется меня немного извинить, – говорит профессор. – Я не читаю в присутствии. Это невежливо и мешает концентрации. Пять минут. – Она начинает покидать комнату со стихотворением Барбары в руке, затем указывает на банку рядом с чаем. – Печенье. Угощайтесь.

Как только Барбара слышит, как захлопывается дверь в дальнем конце гостиной, она несет свою кружку к раковине и выливает всё, кроме одного глотка. Затем она поднимает крышку банки с печеньем, видит миндальное печенье и берет себе одно. Она слишком нервничает, чтобы быть голодной, но это вежливость. По крайней мере, она надеется на это. Вся эта встреча вызывает у нее странное ощущение. Это началось еще до того, как она вошла в дом, с того, как профессор Харрис поспешил закрыть левую дверь гаража, как будто ему не хотелось, чтобы она увидела фургон.

Что касается профессора Харрис... Барбара не ожидала пройти дальше парадной двери. Она объяснила бы суть дела, спросила бы профессора Харрис, не могла бы та поговорить с Оливией Кингсбери, и пошла бы своей дорогой. Теперь она сидит в одиночестве на кухне Харрисов, ест миндальное печенье, которое ей не хочется есть, и приберегает последний глоток отвратительного чая, за который она выразит благодарность, как ее научила мать.

Проходит более десяти минут, прежде чем Эмили возвращается. Она не оставляет Барбару в неведении; даже прежде чем сесть, она говорит:

– Это очень хороший стих. Практически выдающийся.

Барбара не знает, что сказать.

– В девятнадцать строк вы вместили немало страха и ненависти. Это связано с вашим опытом чернокожей женщины?

– Я... ну... – На самом деле стихотворение не имеет ничего общего с цветом ее кожи. Оно связано с существом по имени Чет Ондовски. Существо выглядело как человек, но не было им. Оно бы убило ее, если бы не Холли и Джером.

– Снимаю свой вопрос, – говорит Эмили. – Стих должен говорить, а не поэт, и ваш говорит ясно. Я была просто удивлена. Я ожидала чего-то гораздо более легкомысленного и наивного, учитывая ваш возраст.

– Божечки, – говорит Барбара, перенимая слова своей матери. – Спасибо.

Эмили подходит к столу со стороны Барбары и кладет стихотворение поверх ее папки. Эмили пахнет какой-то корицей, что Барбаре не совсем нравится. Если это духи, возможно, ей стоит попробовать другую марку. Только Барбара не думает, что это духи, она думает, что это она сама.

– Не благодарите меня пока. Эта строка не работает. – Она постукивает по четвертой строчке стихотворения. – Она не только неуклюжа, она банальна. Вы не можете ее вырезать, стих уже достаточно короткий, поэтому вы должны заменить ее чем-то лучшим. Остальные строки говорят мне, что вы способны на это.

– Хорошо, – говорит Барбара. – Я что-нибудь придумаю.

– Вам следует. И вы придумаете. Что касается последней строки, что вы думаете об изменении «This is the way birds stitch the sky closed at sunset» на «This is how»? Сэкономим слово. – Она берет ложку и начинает водить ею вверх-вниз. – Длинные стихи могут вызывать глубокие чувства, но короткие должны рубить и рубить, и всё. Паунд, Уильямс, Уолкотт! Вы согласны?

– Да, – говорит Барбара. В этот момент она, наверное, согласилась бы на что угодно – всё так странно, – но с этим она действительно согласна. Она не знает Уолкотта, но позже поищет о нем или о ней.

– Хорошо. – Эмили кладет ложку и садится на свое место. – Я поговорю с Ливви и скажу ей, что у вас есть талант. Она может сказать «да», потому что талант, особенно молодой, всегда привлекает ее внимание. Если она скажет «нет», это потому, что она сейчас слишком немощна, чтобы брать на себя подопечного. Вы дадите мне свой номер телефона и адрес электронной почты? Я передам ей их и отправлю ей копию этого стихотворения, если вы не возражаете. Внесите это небольшое изменение – просто зачеркните его, пожалуйста, и пока не беспокойтесь о плохой строчке. Я сфотографирую его на свой телефон. Как вам такой план?

– Отличный. – Барбара зачеркивает "the way" и добавляет "how".

– Если вы не получите от нее ответа в течение недели-двух, возможно, я свяжусь. Если, конечно, вы рассматриваете меня как... заинтересованную сторону.

Она не использует слово "наставник", но Барбара по паузе уверена, что именно это она имеет в виду, и это на основе одного-единственного стихотворения!

– Чудесно! Спасибо большое!

– Желаете печенье на дорогу?

– О, я пришла пешком, – говорит Барбара. – Я много хожу. Это хорошая физическая активность, особенно в такие теплые дни, и это даёт мне время подумать. Иногда я езжу на учебу на машине, получила водительские права в прошлом году, но не так часто. Если я опаздываю, то еду на велосипеде.

– Тогда возьмите два.

Эмили дает Барбаре печенье. Барбара поднимает кружку и пьет последний глоток так, чтобы Эмили увидела.

– Спасибо, Профессор... Эмили. Чай был очень вкусный.

– Рада, что вам понравилось, – говорит Эмили с той же тонкой улыбкой. Барбара думает, что в этой улыбке есть что-то знающее. – Спасибо, что поделились своим творением.

Барбара уходит в расстегнутом красном пальто, её красный шарф свисает, а не завязан, вязаный красный берет небрежно нахлобучен на голову, маска забыта в кармане.

«Миленькая», – думает Эмили. – «Миленькая маленькая черномазенькая девочка».

Хотя эти слова (и другие подобные) приходят ей на ум естественным образом, если бы она их произнесла вслух, это, несомненно, испортило бы ее репутацию на всю оставшуюся жизнь в эти пуританские времена. Тем не менее, она понимает и прощает себя, как простила себе определенные недобрые мысли о покойной Эллен Краслоу. Годы формирования Эмили Дингман Харрис пришлись на эпоху, когда единственными чернокожими актерами, которых она видела в кино или по телевизору, были слуги, когда некоторые конфеты и стишки со скакалкой содержали неприличное теперь слово на букву «н», когда ее собственная мать была гордой обладательницей первого издания Агаты Кристи с настолько расистским названием, что позже книгу переименовали в «Десять маленьких индейцев», а еще позже – в «И никого не стало».

Такое было мое воспитание, вот и всё. Я не виновата.

А та маленькая девочка талантлива. Неприлично талантлива для своего возраста. Не говоря уже о том, что она черненькая.

2

Когда Родди возвращается, Эмили говорит:

– Хочешь увидеть кое-что забавное?

– Я живу этим, дорогая, – отвечает он.

– Ты живешь наукою и питанием, но думаю, что это тебя очень позабавит. Пошли со мной.

Они заходят в кабинет Эмили. Здесь она прочитала стихотворение Барбары, но это было не всё. Эмили подходит к "КАМЕРАМ", вводит пароль и выбирает видео с камеры, которая скрыта за панелью над холодильником. Оттуда видна вся кухня под небольшим углом. Эмили перематывает до того момента, как она выходит из комнаты с поэмой Барбары в руке. Затем она нажимает кнопку воспроизведения.

– Она ждет, пока не услышит, как я закрываю дверь кабинета. Смотри.

Барбара поднимается, быстро оглядывается, чтобы удостовериться, что она одна, затем выливает чай в раковину. Прежде чем вернуться к столу и сесть на свое место, она берет миндальное печенье из банки с печеньем.

Родди смеется.

– Это забавно.

– Но неудивительно. Я наполнила свой заварочный шарик с верха банки, где чай свежий. А на дне чай лежит, не знаю, как долго. Семь лет? Десять? Это то, что я дала ей, и оно было, наверное, чертовски крепким. Видел бы ты ее лицо, когда она сделала первый глоток! Ха-ха-ха, это было эпично! Теперь подожди. Тебе это тоже понравится.

Она перематывает вперед. Они с девушкой обсуждают поэму с удвоенной скоростью, затем Эм идет к банке с печеньем. Девушка поднимает свою чашку... подносит ее ко рту...

– Вот! – говорит Эмили. – Видишь, что она сделала?

– Подождала, пока ты повернешься, чтобы ты увидела, как она допивает всю чашку. Умная девушка.

– Хитрая девушка, – говорит Эмили с восхищением.

– Но зачем давать ей старый чай?

Она бросает на него свой взгляд "не терплю тупиц", но на сей раз смягчает его любовью.

– Любопытство, дорогой, простое любопытство. Тебе интересно проводить различные эксперименты в области биологии, касающиеся питания и старения; мне интересна человеческая природа. Это находчивая девушка, умная и красивая. И... – Она стучит по его глубоко морщинистому лбу. – У нее хорошие мозги. Талантливые мозги.

– Ты же не предлагаешь внести ее в наш список, или как?

– Перед этим мне нужно узнать многое о ее прошлом. Для этого и сделано вот это. – Она похлопывает по компьютеру. – Но, вероятнее всего, нет. Всё же... в крайнем случае...

Вопрос остается висеть в воздухе.