Текст книги "Части целого"

Автор книги: Стив Тольц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 41 страниц)

– Опухоль, которую можно отрезать скальпелем?

Мать покачала головой.

– Давно это у тебя?

– Не знаю.

Это был ужасный момент, с каждой секундой он становился все ужаснее. Но разве мы не говорили об этом раньше? У меня появилось странное ощущение дежа-вю, но не в том смысле, что я уже переживал подобное событие, – чувство было такое, что я уже испытывал дежа-вю по поводу такого события.

– Похоже, все кончится плохо, – добавила мать.

Я не ответил. Мне почудилось, что в мою кровеносную систему впрыснули нечто ледяное. В заднюю дверь вошел отец и угрюмо встал с пустым стаканом в руке.

– Хочу приготовить прохладительный напиток. Где можно взять лед?

– Поищи в холодильнике. – Мать повернулась ко мне и прошептала: – Не оставляй меня одну.

– Что?

– Не оставляй меня с ним одну.

И вот тогда я совершил невероятный поступок и до сих пор не могу взять в толк, почему я это сделал.

Я взял мать за руку и сказал:

– Клянусь, я останусь с тобой до того дня, когда ты умрешь.

– Ты клянешься?

– Клянусь.

Стоило мне это сказать, как я решил, что поступил не лучшим образом, более того – режу себя самого, но если угасающая мать просит о неугасимой преданности, что еще остается? Ничего! Особенно после того, как я узнал, что ее будущее далеко от какого-либо благополучия. Что оно ей сулит? Тягостные периоды ухудшения здоровья, перемежающиеся днями ремиссии и ложной надежды на выздоровление, затем новое ухудшение и постоянный гнет усиливающихся физических страданий и страха смерти, которая не будет подкрадываться втихомолку, а издалека даст о себе знать громовыми фанфарами.

Почему я это пообещал? Не потому, что испытывал к ней жалость или был переполнен чувствами. Я испытывал глубокое отвращение к мысли, что человека могут оставить одного страдать и умирать, потому что сам очень не хотел страдать и умирать один, и это отвращение настолько во мне укоренилось, что клятва верности матери являлась скорее не моральным выбором, а моральным рефлексом. Короче, я любвеобилен, но отношусь к этому с прохладцей.

– Ты не замерз? – внезапно спросила мать. Я ответил, что нет. Она показала на гусиную кожу на моей руке. – Пойдем в дом. – И обняла меня за плечи, словно мы были старинные приятели, собравшиеся поиграть на бильярде. Когда мы приближались к дому, по долине вновь разнесся тюремный звонок, и я вдруг почувствовал, что между нами не то опустилась стена, не то одного из нас увели. Я так и не мог решить, что именно произошло.

Терри был в клинике, и я почти каждый день проводил с Кэролайн. Неудивительно, что мы, не переставая, говорили о брате. Господи, когда я думаю об этом, то не могу припомнить такого времени, чтобы мне не требовалось о нем говорить. А ведь трудно продолжать любить человека, даже если он умер, если постоянно приходится молоть о нем всякий вздор.

Всякий раз, когда Кэролайн упоминала имя брата, молекулы моего сердца разъединялись и растворялись в кровеносном потоке. Я ощущал, как моя чувственная сердцевина становится все меньше и меньше. А дилемма Кэролайн была такова: следует ли ей стать девчонкой слетевшего с катушек гангстера или лучше этого не делать? Разумеется, драматизм и романтический налет происходящего будоражили ее, но в голове Кэролайн звучал и голос рассудка, и этот голос имел бесстыдство советовать ей искать счастья и тем ее охлаждал. Она почувствовала себя несчастной. Я слушал ее не прерывая. И вскоре научился читать между строк. Кэролайн была не против эскапад в духе Бонни и Клайда, но не слишком рассчитывала на удачу Терри. Он уже сидел за решеткой, хотя его еще не подвергали аресту. Это не соответствовало ее планам.

– Что же мне делать? – чуть не плакала она, вышагивая взад и вперед.

Я оказался в затруднительной ситуации. Я хотел ее сам. Хотел, чтобы брат был счастлив. Чтобы он был в безопасности, порвал с преступниками. И чтобы его освободили. Но больше всего хотел для себя ее.

– Напиши ему и объяви ультиматум, – с трепетом посоветовал я Кэролайн, толком не понимая, кому на руку мои слова. Это было мое первое конкретное предложение, и она за него тут же ухватилась.

– Что ты имеешь в виду? Предложить ему выбор между мной и преступлением?

Любовь – могучая штука, я в этом не сомневался. Но и пагубное пристрастие тоже. Я поставил на то, что пристрастие Терри к преступлению сильнее его любви к Кэролайн. Это было жестокое, циничное пари с самим собой, и я не рассчитывал выиграть.

Благодаря тому, что я провел столько времени в доме Кэролайн, Лайонел Поттс стал единственным союзником нашей семьи. Пытаясь добиться освобождения моего брата, он от нашего имени обзвонил множество юридических организаций, а когда это не принесло результатов, через помощника самого известного в Сиднее психиатра договорился, чтобы светило подъехал в клинику и немного потрепался с Терри. Кстати, это выражение психиатров: они встречаются с пациентами в неформальной одежде и «треплются» как закадычные друзья. Психиатр, мужчина среднего возраста с дряблым, усталым лицом, нашел время заглянуть к нам и рассказать, что ему удалось обнаружить. Мы пили чай в гостиной, и он говорил, что открылось под покровами внешности пациента:

– С Терри мне было легко, легче, чем со многими другими. И не обязательно благодаря его самосознанию, которое, если честно, не представляет собой ничего особенного, но потому, что он был откровенен и без уверток отвечал на все мои вопросы. Он самый прямодушный пациент, с каким мне приходилось иметь дело. Должен заметить, вы провели огромную работу, воспитав по-настоящему честного и открытого человека.

– Следовательно, он здоров и не сошел с ума? – спросил отец.

– Вы меня неправильно поняли, – ответил психиатр. – Парень полностью ку-ку. Но при этом открыт другим.

– Мы сами не склонны к насилию, – продолжал отец. – И все это представляет для нас сплошную загадку.

– Человеческая жизнь не являет собой загадки. Поверьте, даже в самом на первый взгляд неорганизованном черепе присутствует определенное устройство и порядок. У меня сложилось впечатление, что два события в жизни Терри сформировали его более, чем все остальное. Первое: я бы ни за что не поверил, если бы полностью не доверял его правдивости. – Врач подался вперед и заговорил почти шепотом: – Он в самом деле провел первые четыре года своей жизни водной спальне с коматозным мальчиком?

Родители переглянулись.

– А это было неправильно? – спросила мать.

– У нас нет лишней комнаты, – начал раздражаться отец. – Куда мы должны были поместить Мартина? В сарай?

– Терри описывал все так живо, что у меня по спине побежали мурашки. Сознаю, это непрофессиональная реакция, но я ничего не мог с собой поделать. Он рассказывал, как заведенные глаза внезапно принимали правильное положение и смотрели на него. Как внезапно возникали спазмы и подергивания, как беспрестанно текла изо рта слюна. – Психиатр повернулся ко мне и спросил: – Это ты лежал в коме?

– Я.

Он указал на меня пальцем:

– Мое профессиональное суждение таково, что этот едва дышащий труп вызвал у юного Терри то, что я охарактеризовал бы как непроходящее нервное состояние. Это привело к тому, что Терри ушел в свою воображаемую жизнь, где был главным действующим героем. Понимаете, травмы – такая вещь, которая влияет на людей; есть травмы внезапные, но есть и вялотекущие, воздействующие длительное время, и они самые коварные, потому что их эффект растет вместе с побочными явлениями и они – составляющая страдания, как больной зуб.

– А второе событие?

– Его травма. Неспособность продолжать заниматься спортом. В глубине сознания, хотя Терри был еще очень мал, он не сомневался, что спортивный успех и есть смысл его пребывания на земле. И когда у него это отняли, он из созидателя превратился в разрушителя.

Мы молчали – впитывали смысл услышанного.

– Думаю, что вначале, после того как Терри лишился возможности играть в футбол, крикет и плавать, он стал извращенно воспринимать насилие, увидев в нем способ знакомым образом проявить себя. Он привык просто и ясно выставлять себя напоказ. Хромая нога портила его воображаемый образ, и он, не в состоянии принять своего бессилия, попытался восстановить способность действовать. Он начал действовать – жестоко, с жестокостью человека, лишенного возможности созидательного самовыражения. – Гордость, с какой говорил психиатр, была совсем неуместной.

– О чем, черт возьми, вы толкуете? – не понял отец.

– Таким образом, он перестал ощущать себя инвалидом? – спросил я.

– Речь идет даже о превосходстве.

– Превосходстве, которое можно, например, выразить в любви?

– Полагаю, так.

Этот разговор стал загадкой для родителей, поскольку раньше они совершенно не представляли, что творится у меня в голове. Видели оболочку, но не полезную сердцевину. Ответ мне казался очевидным: Терри не вылечит ни врач, ни священник, ни раввин, ни Бог, ни родители, ни страх, ни даже я. Кэролайн была единственной надеждой на его преображение. Вся надежда Терри была на любовь.

Вечность

Я не замечал, как она росла. Из города это не было видно, ибо на вершине Фермерского холма высокой стеной стояли деревья с густыми кронами, но в субботу вечером все потянулись туда на открытие. На нас стоило посмотреть: мы бежали из города, словно по учебной пожарной тревоге, в которую никто не поверил. Люди, как обычно по привычке, не подшучивали друг над другом – в этот день царила совершенно иная атмосфера. Все мы жили предвкушением. Некоторые вообще понятия не имели, что такое обсерватория, а те, кто знал, испытывали законное волнение. Самая экзотичная вещь в захолустных городках – дим-сам [14]14
  В китайской кухне кушанье, похожее на пельмени.


[Закрыть]в китайских ресторанах. У нас было нечто иное.

И вот мы увидели ее – большой купол.

Все деревья в округе были спилены, потому что там, где работают телескопы, единственный лист на переросшей ветке способен затмить собой галактику. Обсерваторию покрасили в белый цвет, здание окантовали брусом сечением два на четыре дюйма и покрыли металлом. Про телескоп я знал совсем немного: он был длинным, толстым и белым, с простым сферическим зеркалом, во избежание смещений из-за вибрации стоял на отдельном прочном основании, обладал возможностью оптического приближения объекта, весил 250 фунтов, был направлен на десять градусов от Южного полюса, не мог смотреть вниз, в сторону женской раздевалки школьного спортивного зала, был накрыт стекловолоконным куполом и имел откидывающуюся на петлях стеклянную крышку. Идеей вращать телескоп при помощи моторов и таким образом получить возможность наблюдать другие участки Вселенной или пролет небесных тел пожертвовали в пользу мускульной силы.

Мы по очереди подходили к большому глазу.

Поднимались по небольшой приставной лесенке и прикладывались к окуляру. А когда время кончалось, спускались будто в трансе, загипнотизированные бесконечностью Вселенной. Это был мой самый странный вечер в том городке.

Подошла моя очередь. То, что я увидел, превзошло все мои ожидания: множество звезд – бледных, старых, желтоватых, светлых и жарких, молодых, голубых. Перед глазами вспыхивали крупинки и песчинки, сияющий газ и рассеянный звездный свет пронизывали темные волнистые спирали, и все это напоминало мои видения во время комы. Звезды – это пятнышки, подумал я. И люди – тоже пятнышки. Но тут же с сожалением понял: никто из нас не в состоянии осветить даже комнаты. Мы слишком малы, чтобы быть пятнышками.

Но я тем не менее вечер за вечером приходил к телескопу и изучал южное небо, пока мне не пришло в голову, что вглядываться в необъятность Вселенной – все равно что следить за ростом травы. Тогда я стал наблюдать за горожанами. Они молча поднимались на площадку, охватывали взглядом отдаленные пределы галактики, присвистывали, спускались на землю, курили и разговаривали. Их незнание астрономии позволяло перевести разговор на другие темы; это был один из тех случаев, когда отсутствие обычного бесполезного образования – скажем, неспособность назвать звезды – являлось огромным преимуществом. Важно не название звезд, а то, что они в себе заключают.

Люди начинали с удивительно сдержанных характеристик Вселенной: «Скажи, здоровая!» Но я полагаю, лаконичность эта была нарочитой. На самом деле они были переполнены благоговением и восхищением и, как увидевший сон человек, который проснулся и неподвижно лежит в постели, стараясь вернуть образы, не хотели ломать видение. Постепенно они начинали говорить, только не о звездах и не о своем месте в галактике.

– Надо больше времени проводить с сыном.

– Когда я был молодым, тоже любил смотреть на звезды.

– Меня не любят, я просто нравлюсь.

– Сам удивляюсь, почему я не хожу теперь в церковь.

– Дети получились другими, чем я ожидала. Что ли, выше…

– Хорошо бы нам с Кэрол куда-нибудь поехать, как в тот год, когда мы поженились.

– Надоело жить одному. От моей одежды разит.

– Хочу чего-нибудь достигнуть.

– Я стал лениться. Ничему не научился с тех пор, как окончил школу.

– Хочу посадить лимонное дерево. Не для себя, для детей. Лимоны – это будущее.

Слушать их было забавно. Непрерывная Вселенная заставила их взглянуть на себя если не с точки зрения вечности, то более открытым взглядом. В течение нескольких минут они чувствовали себя потрясенными, и внезапно я осознал, что с лихвой вознагражден за ущерб, нанесенный мне ящиком для предложений.

И еще их разговоры заставили задуматься и меня.

Как-то раз, возвратившись из обсерватории, я засиделся до полуночи в саду и, замерзая, с волнением размышлял о будущем семьи и о том, как спасти моих родных. К несчастью, банк идей оказался пуст. Я слишком часто из него черпал. К тому же как можно спасти умирающую мать, алкоголика отца и помешавшегося на насилии младшего брата? Волнение грозило язвой и заболеванием мочеиспускательного канала.

Я вынес из дома ведро воды и вылил в неглубокую яму в конце сада. Подумал: я не могу создать хорошую жизнь для близких, зато способен приготовить грязь. Вода пропитала землю, и она хорошо размокла. Я погрузил в нее ноги. Грязь оказалась холодной и вязкой. Шея сзади покрылась мурашками, и я мысленно поблагодарил мать за то, что она открыла мне великолепные свойства грязи. Редко случается получать по-настоящему практичный совет. Обычно говорят: «Не волнуйся» или «Все образуется», а это не только непрактично, но раздражает, и приходится ждать, когда этим людям поставят смертельный диагноз, чтобы ответить тем же и получить хоть какое-то удовлетворение.

Я вдавил ноги в грязь со всей силой, и они ушли в землю по самые лодыжки. Я хотел как можно глубже закопаться в холодное месиво. Очень, очень глубоко. И решил, что необходимо добавить воды. Много воды. И в этот момент услышал шаги. Кто-то продирался сквозь кусты, и ветки, разгибаясь, продолжали качаться. Показалось чье-то лицо.

– Марти!

Гарри вышел на свет луны. На нем была синяя тюремная одежда, он был весь в порезах, и все они сильно кровоточили.

– Я сбежал! Чем ты занят? Охлаждаешь ступни в грязи? Подожди, я к тебе присоединюсь. – Он подошел и погрузил босые ноги в яму рядом с моими. – Вот и отлично. Знаешь, лежал я в камере и размышлял, что лучшие годы моей жизни позади и не такими уж они были хорошими. Потом вспомнил, что предстоит гнить и умереть за решеткой. Ты видел тюрьму – совершенно неподходящее место. И подумал, если я хотя бы не попытаюсь отсюда вырваться, то никогда себе не прощу. Отлично! Но как? В кино заключенные, как правило, бегут, тайно забравшись в грузовик прачечной. Могло такое получиться? Нет. Хочешь знать почему? В прежние времена тюрьмы отсылали белье в стирку на волю, а у нас прачечная внутри. Так что это сразу отпало. Вторая возможность – прорыть тоннель. Я вырыл в своей жизни множество могил и знаю, как утомительно копать – вредно для поясницы. К тому же мой опыт ограничивался шестью футами глубины, которых вполне достаточно, чтобы спрятать тело. Как знать, что залегает глубже? Расплавленная лава? Непробиваемый пласт железной руды?

Гарри посмотрел на ноги:

– Мне кажется, грязь загустевает. Помоги мне вылезти! – Он протянул мне руку, словно предлагал на продажу. Я помог ему освободиться из грязи, и он рухнул на небольшой травянистый пригорок. – Принеси мне что-нибудь надеть и, если есть, пива. Пошевеливайся!

Я пробрался в гардеробную отца. Он лежал на кровати лицом вниз и, забывшись пьяным сном, так душераздирающе храпел, что я чуть не заглянул ему в нос, чтобы убедиться, что там не спрятан усилитель и соединительные провода. Я выбрал старый костюм и отправился к холодильнику за пивом. А когда вернулся на улицу, Гарри вновь погрузил ноги по лодыжки в грязь.

– Первым делом я притворился, что нездоров, – сказал, что испытываю острые боли в животе. Что еще оставалось? Сослаться на ломоту в спине? На инфекцию среднего уха? Пожаловаться на капли крови в моче? Нет, они должны были подумать, что речь идет о жизни и смерти. Я так и поступил и в три утра оказался в лазарете, где дежурил всего один человек. Там я согнулся в три погибели и притворился, что мне нестерпимо больно. В пять утра охранник отлучился в туалет. Я немедленно вскочил с кровати, взломал замок в медицинском шкафу и стащил все транквилизаторы, какие там были. Когда охранник вернулся, я оглушил его и отправился искать другого, чтобы он помог мне выйти из тюрьмы. Прекрасно понимал, что без помощи охранника мне ни за что не сбежать, но эти ублюдки по большей части неподкупны. Не то чтобы они такие честные, просто меня не любят. Но за пару недель до этого я потребовал у старого приятеля вернуть мне должок и снабдить меня информацией о семье конкретного охранника. Я выбрал человека из новеньких – его зовут Кевин Гастингс – он работал у нас всего два месяца и ничего еще не петрил в наших делах. Забавно, как эти сукины дети тешат себя мыслью, что в тюрьме о них ничего не знают. И буквально выходят из себя, когда им сообщаешь, в какой именно позе и по сколько минут они забавляются со своими женами. Гастингс оказался идеальным охранником и имел дочь. И хотя я бы все равно ничего не сделал, пришлось припугнуть его до полусмерти. Что я терял, даже если бы он не клюнул? Неужели кто-нибудь стал бы возиться и присуждать мне еще один пожизненный срок? У меня их и без того шесть. – Гарри помолчал немного и тихо продолжил: – Вот что я скажу тебе, Марти: вечная свобода – в тюрьме.

Я кивнул. Это было похоже на правду.

– И вот я подвалил к Гастингсу и прошептал ему на ухо: «Выведи меня отсюда, иначе твоя миленькая дочурка Рэйчел будет иметь удовольствие позабавиться с самым заразным дядей из всех, кого я знаю». Он побелел, сунул мне ключи и позволил треснуть себя по башке, чтобы его не заподозрили. Вот и вся недолга. Я не мог гордиться собой за то, что ему наговорил, но ведь это была всего лишь угроза. Когда минует опасность, я позвоню ему и скажу, что он может не опасаться за дочь.

– Отлично, – проговорил я.

– А что будет с тобой, Марти? Полагаю, ты не горишь желанием отправиться со мной? Стать соучастником? Что скажешь?

Я ответил, что связал себя обязательством перед матерью. И это обязательство не позволяет мне в настоящее время покинуть город.

– Постой, что за обязательство?

– Скорее даже клятва.

– Ты поклялся матери?

– А что в том странного? – Я почувствовал, что начинаю раздражаться. Клятва не какая-нибудь невидаль. Можно подумать, я признался, что сплю с матерью. А я всего-навсего пообещал, что буду с ней рядом до конца.

Гарри не ответил, так и остался с полуоткрытым ртом, но я чувствовал, как его глаза сверлят мой череп. Он хлопнул меня по плечу.

– Я так понимаю, не в моей власти освободить тебя от клятвы.

Я согласился, его власть никак на это не распространялась.

– Тогда удачи тебе, старина! – Гарри повернулся и исчез в темноте среди кустов. И уже оттуда долетел его бестелесный голос: – До скорого!

Он даже не спросил про Терри.

Через неделю мать пришла ко мне в комнату с грандиозной новостью:

– Сегодня твой брат возвращается домой. Отец поехал забрать его. – Она сказала это так, словно Терри был посылкой, которую мы давно ждали. За тот год, что брат находился в психиатрической клинике, он стал для нас чем-то вроде вымышленного персонажа. Этому также способствовал психиатр, который свел его личность к набору медицинских диагнозов и тем самым лишил индивидуальности. Нас потрясла запутанность его психических состояний – он оказался жертвой борьбы глубинных инстинктов, но больше всего меня мучил вопрос: каким Терри вернется домой? Моим братом? Сыном моей матери? Или бессильным разрушителем, отчаянно борющимся за превосходство своего «я».

Мы все были как на иголках

Я не был готов, что он войдет в заднюю дверь с таким счастливым видом, будто вернулся с Фиджи, где только тем и занимался, что потягивал коктейль «Маргарита» с ликером из кокосового ореха. Терри сел на кухонный стол и спросил: «Ну, родственнички, какое домашнее празднество вы собираетесь устроить по случаю возвращения блудного сына? Подать откормленного тельца?» Мать настолько разволновалась, что пришла в ужас:

– Откуда я возьму откормленного тельца?

Брат спрыгнул со стола, обнял и завертел ее по кухне, а она чуть не плакала, настолько испугалась собственного сына.

После обеда мы с Терри пошли прогуляться по ведущей в город грязной узкой дороге. Солнце нещадно жарило с небес.

Поздороваться с братом прилетели мухи со всей округи. Он отмахивался от них и говорил:

– А вот если привязан к кровати, руками не помашешь.

Я рассказал ему про ловкий побег Гарри и как он оказался вечером со мной в грязи.

– Ты видишься с Кэролайн? – спросил брат.

– Время от времени.

– Как она?

– Пойдем посмотрим.

– Подожди, как я выгляжу?

Я бросил на него оценивающий взгляд и кивнул. Он выглядел, как обычно, хорошо. Просто хорошо. Терри выглядел как мужчина. А я, по годам более мужчина, чем он, выглядел как ребенок, которого состарили болезни. Мы молча шли в сторону города. Что можно сказать человеку, который только что вернулся из ада? «Не слишком ли было тебе там жарко?» В конце концов я пробормотал нечто вроде: «Ну как ты?» – сделав ударение на «ну». И он ответил: «Меня физически не сломать». Я понимал, что он испытал такие страдания, каких словами не выразить.

Мы дошли до города, и Терри вызывающе смотрел на каждого, кто попадался нам на улице. В его взгляде были и горечь, и злость. «Лечение» в клинике явно не смягчило его ярость. Она была направлена на всех и каждого. Терри решил не винить родителей в своей судьбе, зато затаил злобу на всех остальных, кто послушался приговора ящика для предложений.

Кроме одного. Увидев брата, Лайонел Поттс неистово замахал руками.

– Терри! Терри! – Он был единственным человеком в городе, кто обрадовался его возвращению. От его ребяческого энтузиазма потеплело на душе. Лайонел был из тех людей, с кем, даже поговорив о погоде, прощаешься с улыбкой.

– Мальчики из семьи Дин снова вместе! Как ты, Терри? Слава Богу, выбрался из той дыры! Противный гадюшник! Слушай, ты дал мой телефон светленькой сестричке? Она, пожалуй, стоит, чтобы ею заняться!

– Надо было самому подсуетиться, – ухмыльнулся брат.

Вот так Лайонел обрадовался его возвращению.

– Может, еще и подсуечусь. Она очень даже ничего. А Кэролайн в кафе – курит. Делает вид, что хочет меня обмануть, а я делаю вид, что ничего не замечаю. Видели ее?

– Как раз туда идем, – ответил Терри.

– Отлично. Постойте! – Лайонел вытащил из кармана пачку сигарет: – Вот эти легкие. Попробуйте отучить ее от крепкого «Мальборо». Если вас не затруднит – будет наш маленький тайный сговор.

– Попробуем. Как ваша спина?

– Хреново. Плечи будто в тисках. Надо завести в городе массажистку – вот это было бы правильное предложение. – Говоря это, он потирал плечи обеими руками.

Мы подошли к кафе. Оно оказалось закрытым, как и всегда в последнее время. Бойкот наконец победил. Кэролайн затаилась там, где любила прятаться до тех пор, пока отцу не удалось продать заведение. Мы заметили ее через окно. Она лежала на стойке и, затягиваясь, училась выпускать красивые колечки дыма. Это было очень мило. Дым закручивался и улетал полукружьями. Я постучал в стекло и хотел по-братски поддержать Терри – положить руку ему на плечо, но рука повисла в воздухе. Я повернулся, однако увидел лишь быстро удаляющуюся спину, и когда Кэролайн открыла задвижку и вышла на улицу, Терри уже исчез.

– Что случилось?

– Ничего.

– Зайдешь? Я курю.

– Попозже.

Шагая прочь, я почувствовал дурной запах, будто на солнцепеке разлагалась мертвая птица.

Я нашел Терри под деревом. Он сидел с пачкой писем в руках. Я молча опустился рядом. Брат не сводил с писем глаз:

– От нее.

Письма Кэролайн. Разумеется, любовные.

Я растянулся на траве и закрыл глаза. День был безветренный, не было слышно почти никаких звуков. У меня возникло ощущение, будто я оказался в банковском хранилище.

– Можно взглянуть?

Мое мазохистское начало умирало от любопытства и толкало взять в руки эти гадкие письма. Мне безумно захотелось прочитать любовные слова Кэролайн, пусть даже они были адресованы не мне.

– Это личное.

Я почувствовал, что у меня кто-то ползет по шее, скорее всего муравей, но не пошевелился – не хотел, чтобы это существо одержало надо мной моральную победу.

– Тогда перескажи своими словами.

– Она пишет, что будет со мной только в том случае, если я откажусь от насилия.

– И ты откажешься?

– Наверное.

Я сжался.

Разумеется, я радовался, что Терри спасет любимая девушка, но у меня не было повода для ликования. Победа одного из братьев оборачивалась поражением другого. Проклятие! Я не ожидал, что он на это способен.

– Но загвоздка в том… – продолжал Терри.

Я сел и повернулся к нему. Взгляд брата был тяжелый. Может быть, клиника все-таки изменила его? Я не мог определить, в чем именно. Возможно, нечто, ранее текучее, отвердело в его душе, или расплавилось то, что прежде было твердым? Терри посмотрел в сторону центра города.

– Загвоздка в том, что сначала мне предстоит совершить одну вещь. Одну маленькую противозаконную вещь.

Одну вещь. Все так говорят. За одной следует еще одна, и, не успеешь оглянуться, покатилось, как ком с горы, собирая по пути весь пожелтевший снег.

– Ты волен делать все, что тебе заблагорассудится. – Я особенно не поощрял брата, но и не останавливал.

– Хотя, может, и не стоит.

– Тогда не делай.

– Но очень хочется.

– Что ж, – я тщательно подбирал слова, – иногда людям необходимо делать нечто такое, что позволяет добиться результата и в итоге выкинуть все из головы.

Что я такого сказал? Абсолютно ничего. Ни один человек не сумел бы навязать Терри свою линию поведения. А мои слова были не чем иным, как защитой, хотя я понимал, что совершаю бессовестный акт.

– Да… – Терри был погружен в свои мысли, а я стоял, словно знак остановки, хотя на самом деле сигналил ему «Вперед!».

Брат поднялся и стряхнул с джинсов траву.

– Увидимся позже. – Он медленно побрел в противоположном от кафе Кэролайн направлении. Брат едва тащился. Наверное, хотел, чтобы я его остановил. Но я этого не сделал.

Предательство являет себя в разных обличьях. Нет никакой нужды делать все нарочито и, как Брут, оставлять улику торчать в спине лучшего друга, ведь можно сколь угодно напрягать слух и в итоге так и не услышать петушиные «ку-ка-ре-ку». Нет, самые коварные предательства совершаются другим способом: человек просто оставляет спасательный жилет висеть в шкафу, убеждая себя, что он не подходит по размеру утопающему. Так мы скользим вниз, но по дороге виним во всем колониализм, империализм, капитализм, глупых белых и Америку, хотя совершенно не обязательно придумывать фирменные названия. Во всем виноваты личные интересы – наше падение берет начало не в зале заседаний совета директоров и не в штабах, а у домашнего очага.

Через несколько часов я услышал взрыв. И из своего окна увидел в пронизанной лунным светом ночи спирали густого дыма. У меня похолодело в животе. Я бросился в город. И не один. Все население собралось на главной площади у ратуши. На лицах горожан застыл ужас – излюбленная мина зрителей, толпой собирающихся по случаю очередной трагедии. Мой отвратительный ящик для предложений исчез. По всей улице были разбросаны его обломки.

Прибыла карета «скорой помощи» – но не за пострадавшим ящиком. На мостовой лежал человек, его лицо было накрыто пропитанным кровью белым платком. Сначала я решил, что он мертв. Но человек шевельнулся, сдвинул платок и обнажил лицо – в крови и пороховой гари. Оказалось, что он не умер, а только ослеп. Он потянулся, чтобы опустить в ящик предложение, и тот взорвался ему в лицо.

– Я ничего не вижу! Я ничего не вижу! – в страхе закричал он.

Это был Лайонел Поттс.

Собралось больше пятидесяти женщин и мужчин, глаза у всех возбужденно блестели, словно они приятным вечером вышли потанцевать на улицы. Среди других я заметил Терри – он сидел в сточной канаве, опустив голову между колен. Ужасные последствия не вовремя прогремевшего взрыва – задуманного им акта возмездия или вандализма – были для него невыносимы. Лайонел был единственным светлым пятном в этом тусклом мире, а Терри лишил его глаз. Странно было видеть обломки моего ящика, раскиданные по всей дороге, затихшего в сточном желобе брата, распростертого на мостовой раненого и сгорбившуюся над отцом Кэролайн; мне показалось, что взорвались все, кого я любил. В воздухе еще витал дым, клубился в голубоватом свете, и пахло как по вечерам, когда пускали фейерверк.

Прошло всего пять дней, и наша семья оделась в праздничные платья.

Помещение суда по делам несовершеннолетних ничем не отличается от обычного суда. Штат предъявил Терри целый список обвинений – будто богатая дама примеряла костюмы на любимого содержанта: попытку умышленного убийства, попытку неумышленного убийства, нанесение тяжких телесных повреждений, обвинение не могло выбрать, на чем остановиться. Меня должны были бы тоже арестовать. Не знаю, является ли подстрекательство к преступлению на почве любви уголовно наказуемым проступком, но я того заслуживал.

В итоге Терри приговорили к трем годам заключения в тюрьме для несовершеннолетних. Когда его уводили, он подмигнул мне. И исчез, вот так просто. А мы, в полном замешательстве, сбившись в кучку, остались стоять в зале суда. Можешь поверить, что хотя обычно колеса правосудия вращаются медленно, если штату необходимо, чтобы кто-то оказался за решеткой, они раскручиваются со скоростью кометы.

Демократия

Лайонел ослеп, и я стал мучиться вопросами, которые, после того как брат попал в тюрьму, стиснули меня со всех сторон. Надо было что-то предпринимать. Но что? Кем-то становиться. Но кем? Я не хотел подражать глупости окружающих меня людей. Но чьей глупости подражать? Почему мне плохо по ночам? Я боюсь? Не страхом ли объясняется мое тревожное состояние? Но если я в тревожном состоянии, то разве могу ясно мыслить? А если не могу ясно мыслить, разве способен что-либо понять? И как мне действовать в этом мире, если я не способен ничего понять?