Текст книги "Части целого"

Автор книги: Стив Тольц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 41 страниц)

IV

Возвратившись домой из «Сиззлера», я задержался в лабиринте и постоял, глядя на луну. Она показалась мне каменной развалиной, сожженной Богом ради страховой премии. Ко мне подошел отец.

– Я встревожен, – проговорил он.

– Чем?

– Будущим моего сына.

– А я нет.

– Что ты собираешься делать?

– Уехать за границу.

– У тебя нет денег.

– Знаю. У меня нет денег. Мне прекрасно знакомо ощущение пустого кармана. Но я их заработаю.

– Каким образом?

– Найду работу.

– Какого рода? У тебя нет никаких навыков.

– Значит, устроюсь на неквалифицированную работу.

– Кто тебя наймет? Никому не нужен бросивший школу бездельник.

– Неправда.

– Хорошо. Тогда скажи, кому нужен бросивший школу бездельник?

Отец повернулся и пошел прочь, и его меланхоличный вздох тянулся за ним как запах. Не знаю, сколько времени я простоял на холоде, стараясь проникнуть за покров будущего. Кем я стану: пекарем или мужчиной-стриптизером? Филантропом или мальчиком на побегушках? Мозговым центром криминального мира или дерматологом? Это была не шутка: меня захватил поток мыслей, и каждая боролась за первенство. Телеведущий? Акушер? Частный сыщик? Торговец автомобилями? Кондуктор в поезде? Мысли являлись без приглашения, заявляли о себе, затем уступали место другим. Некоторые из особенно настырных пытались вползти в голову снова. Кондуктор в поезде! Телеведущий! Продавец автомобилей! Продавец поездов!

Следующий день я провел, глядя в пустоту, и получил много удовольствия из воздуха: так хорошо наблюдать за пылинками, когда на них падает солнце, – видишь, как кружатся в танце атомы. Отца то заносило ко мне, то выносило из комнаты, и при этом он цокал языком, что в нашей семье означает: «Какой же ты идиот!» После обеда он явился со значительной улыбкой на лице. В его голове возникла гениальная идея, и ему не терпелось ею поделиться. Ему внезапно захотелось вышвырнуть меня из дома, и он поинтересовался, что я об этом думаю. Я ответил, что беспокоюсь, как он будет питаться в одиночестве, поскольку эхо звякающих по тарелке приборов, разносящееся в пустом доме, – один из самых депрессивных звуков на свете.

– Не тревожься. У меня на этот счет есть план. Мы вместе с тобой построим тебе на участке хижину, где ты сможешь жить.

– Хижину? И каким это образом мы ее с тобой построим? Что мы знаем о строительстве? Или что мы знаем о хижинах?

– А Интернет на что? – парировал он.

Я застонал. Со времени появления Интернета всякий придурок получил возможность строить хижины, бомбы, автомобильные двигатели и производить сложные хирургические операции в своих ваннах.

Мы вышли на поляну в лабиринте у кружка рослых эвкалиптов, рядом с чистым ручьем, и на следующее утро, когда небо окрасилось в медно-оранжевый цвет, взялись за топоры, словно мистические германцы в ранних лентах Лёни Рифеншталь [41]41
  Рифеншталь, Лёни (Берта Хелен Амали) (1902–2003) – легендарная немецкая киноактриса и кинорежиссер.


[Закрыть].

Я не мог отделаться от мысли, что моя жизнь совершила не самый приятный вираж: я только что бросил школу и вот уже занимаюсь тяжелым физическим трудом. Каждый раз, когда лезвие топора ударяло в дерево, я чувствовал, как мой позвоночник смещается на пару миллиметров влево, и в этот первый день моя способность жаловаться взлетела на уровень высокого искусства. Второй день был и того хуже – я вывихнул плечо. А на третий – сказал, что мне необходимо искать работу и, отправившись в город, посмотрел три кинофильма подряд – все как один плохие – а, вернувшись, удивился, увидев, насколько продвинулась вперед стройка.

Отец опирался на топор, смахивал со лба пот и вытирал ладонь о штаны.

– Весь день работал как проклятый. – Я посмотрел ему в глаза и тут же понял, что он воспользовался помощью со стороны. – Как поиски работы?

– Дело на мази.

– Молодец! Займись-ка завтра строительством. Я намереваюсь провести день в библиотеке.

На следующий день я залез в его копилку, которую он устроил в выпотрошенном томе «Исповеди» Руссо, и тоже нанял строителей.

– Сделайте столько, сколько сможете, – приказал я им.

Вот таким образом все и было построено. Мы чередовались.

Один день я делал вид, что возвожу хижину своими руками, на другой то же самое повторял отец. Не могу объяснить, что все это означало, кроме того, доказывало: мы оба испорченные, коварные. Строение принимало определенную форму. Был возведен каркас. Настелены полы. Подняты стропила. Прикреплены на петлях двери. Там, где положено, появились окна. А в них стекла. Дни становились длиннее и теплее.

В это время я пошел наниматься на работу в рекламное агентство, хотя было что-то снисходительное в том, как в объявлении говорилось, что требуется «юноша». В стерильном цементном кубике я прошаркал ногами подлинным, темным, безрадостным коридорам, отворачиваясь от лезущих в душу улыбок скользившей мимо армии клонов. На собеседовании парень по имени Смити сообщил мне, что у меня ежегодно четыре недели отпуска для косметической хирургии. Должность называлась «сотрудник по сбору данных». Я приступил к работе на следующий день. В объявлении все было сказано верно: мне приходилось вписывать данные в формуляры. Я сидел в комнате с двумя коллегами: мужчиной, курившим сигареты, которые каким-то таинственным образом были уже в пачке измазаны губной помадой, и алкоголичкой, изо всех сил пытавшейся убедить меня, что проснуться во вращающихся дверях отеля «Хайатт» – это нечто такое, чем стоит гордиться. Я ненавидел свою работу. Дни из лучших тянулись, как десятилетия, серенькие – по полвека, но по большей части я чувствовал себя так, словно вмерз в око нескончаемого урагана времени.

Вечером, когда хижина была достроена, мы с отцом – оба те еще брехуны и лгуны – уселись на крыльце справлять успех, не принадлежавший ни одному из нас. Смотрели, как падают звезды, прорывая на черном небе узкие длинные белые борозды.

– Видел? – спросил отец.

– Метеор.

– Я загадал желание. Сказать какое?

– Лучше не надо.

– Наверное, ты прав. А ты загадал?

– Чуть позже.

– Только не тяни.

– Сила звезды действует, пока я не моргнул.

Я пальцами держал веки и не давал глазам закрыться, пока не сформулировал желание. Это было несложно. Я хотел женщину. Я хотел любви. Хотел секса. А особенно хотел Адскую Каланчу. Все это я сформулировал в одно желание.

Отец, видимо, прочитал мои мысли или загадал то же самое, поскольку спросил:

– Ты, наверное, удивляешься, почему я всю жизнь один?

– Это вроде не требует объяснений.

– Помнишь, я рассказывал тебе о девушке, которую когда-то любил?

– О Кэролайн Поттс?

– Так вот: я до сих пор о ней думаю.

– Где она теперь?

– Скорее всего в Европе. Она была любовью всей моей жизни.

– А Терри – ее.

Мы допили пиво и слушали журчание ручья.

– Сделай все возможное, Джаспер, чтобы влюбиться. Это одно из главных удовольствий в жизни.

– Удовольствий? Что-то вроде горячей ванны зимой?

– Именно.

– И только?

– Позволяет ощутить себя живым. Живым без дураков.

– Неплохо. А еще что?

– Сносит голову так, что становится не в состоянии отличить собственную задницу от локтя.

Я задумался.

– Папа, до сих пор ты описывал любовь как удовольствие, стимулятор, развлечение. Но это все?

– А чего еще ты хочешь?

– Не знаю. Чего-то более высокого и глубокого.

– Высокого и глубокого?

– Более значимого.

– Например?

– Не могу сформулировать.

Разговор зашел в тупик, и мы снова возвели глаза к небесам. Но вид небесного свода, после того как падающая звезда окончательно упала, разочаровывает. Зрителям объявляют: представление окончено – пора домой.

В тот вечер я написал Адской Каланче короткую изящную записку. Она представляла собой чистейший шантаж:

«Я подумываю о том, чтобы изменить показания и сообщить администрации школы, что это ты дирижировала поведением остальных в инциденте со шляпой. Если надумаешь меня отговорить, приходи ко мне домой. Но только одна».

Вы считаете, что, шантажируя женщину, невозможно заставить ее вас полюбить? Может, и так, но это была моя последняя карта, и я решил, что должен ее разыграть. Я внимательно перечитал записку. Все правильно: составлена, как принято у шантажистов, – лаконично и требовательно. Однако перо горело у меня в руке, ему не терпелось что-нибудь добавить. Хорошо, сдался я, но напомнил себе, что краткость – душа вымогательства. И приписал: «P.S. Если ты не придешь, не думай, что я стану ждать как дурак. Но если придешь, буду на месте». Но на этом не кончил и еще немного поводил пером. Объяснил, в чем суть ожиданий и разочарования, что такое страсть, написал о людях, которые смотрят на сроки годности так, словно это святые заповеди. Письмо получилось прекрасное. Короткая, имеющая отношение к шантажу часть – всего три строки – и двадцать восемь страниц постскриптума.

По дороге на работу я опустил письмо в ящик у дверей почты и через пять минут чуть не сломал себе руку, пытаясь вытащить его обратно. Должен признать: те, кто проектировал почтовые ящики, знали свое дело. Эти маленькие красные крепости не сдаются.

Через два дня мне приснился неприятный сон. Я пришел на водный фестиваль, а когда подошла очередь моего заплыва, бассейн осушили. Зрители свистели. На мне ничего не было, и им не нравилось то, что открылось их глазам. Но внезапно я оказался в кровати – в моей кровати, в хижине, и голос отца спас меня от осуждающих взглядов:

– Джаспер, к тебе гостья!

Я натянул одеяло до подбородка – видеть кого бы то ни было в тот момент мне совсем не хотелось. Отец тем не менее не унимался:

– Джаспер, ты у себя? – Я сел в постели. Голос отца звучал как-то очень уж подозрительно, однако я не мог сообразить, что в нем было не так. Наконец до меня дошло: отец говорил вежливо. Что-то, должно быть, случилось. Завернувшись в полотенце, я вышел из хижины.

И покосился на солнце. Неужели это не сон? Видение освежающим восторгом омыло мои глаза. Ко мне явилась Адская Каланча. И стояла сейчас рядом с моим отцом. Я замер, пытаясь соединить в сознании две стоящие рядом фигуры. Они совершенно не вязались одна с другой.

– Привет, Джаспер! – Ее голос отозвался дрожью в моем позвоночнике.

– Привет, – ответил я. Отец не уходил. Почему он все еще тут? Что его держит?

– Вот и он, – произнес отец.

– Заходи, – предложил я и, только уловив ее неуверенный взгляд, вспомнил, что на мне одно полотенце.

– Может, ты все-таки оденешься? – спросила Каланча.

– Думаю, носки мне откопать удастся.

– В горах начался лесной пожар, – заметил отец.

– Держись подальше от огня. И спасибо за информацию. – Я демонстративно повернулся к нему спиной. Когда мы входили в дом, я оглянулся, желая убедиться, что он не последовал за нами. Он не последовал, но заговорщически подмигнул. Я почувствовал досаду. Он не оставил мне выбора. У меня не было возможности не принять его подмигиваний. Затем я заметил, что он смотрит на ее ноги. Отец поднял глаза и увидел, что я перехватил его взгляд и знаю, что он смотрит на ее ноги. Это был странный момент, и он мог иметь любое продолжение. Я невольно улыбнулся. Он улыбнулся в ответ. Затем подняла глаза Адская Каланча и заметила, что мы улыбаемся друг другу. Мы, в свою очередь, посмотрели на нее и заметили, что она видит, как мы улыбаемся друг другу. И это был еще один странный момент.

– Заходи, – предложил я.

Шорох ее шагов по дощатому полу вызвал желание выпить – конечно, если бы в моей спальне оставался открыт бар, которого там вообще-то не было. Я забежал в ванную, натянул джинсы и майку, а когда вышел, она по-прежнему стояла на пороге. Неужели я действительно живу в этом месте, спросила она.

– Почему бы и нет? Я сам его строил.

– Вот как?

Я с готовностью показал ей порез, который получил, когда помогал вставлять оконную раму, и ощутил удовольствие: это был шрам мужчины.

– Твой отец приятный человек.

– На самом деле он совсем не такой.

– Чем ты теперь занимаешься?

– Устроился на работу.

– А в школу не хочешь вернуться?

– С какой стати?

– Аттестат средней школы – полезная штука.

– Если по душе возиться с бумажками.

Она одарила меня полуулыбкой. Это была та самая половина, которая меня тревожила.

– И как ты себя ощущаешь в качестве рабочего человека?

– Не знаю, – ответил я. – Ты с таким же успехом могла бы подойти ко мне на семиэтажной парковке и спросить, как я себя ощущаю на четвертом уровне после того, как до этого стоял на третьем.

– Я получила твое письмо.

– Мы довели человека до самоубийства.

– Это неизвестно.

Она стояла всего в нескольких дюймах от меня. У меня сперло дыхание. Я испытал одно из тех отвратительно прекрасных, пугающих, отталкивающих, восхитительных, ни с чем не сравнимых, неповторимых ощущений, которые невозможно описать, если только случайно не найдется нужное слово.

– Хочешь прогуляться по моему лабиринту? – спросил я.

– У меня мало времени.

– Значит, устрою тебе экскурсию по низшему разряду без всяких излишеств.

Окружающий мир сверкал на солнце. Ни одно облачко не нарушало голубизны неба – за исключением того, что напоминало козлиную голову, словно Бог вытирал небосвод, но пропустил одно это место. Мы шли вдоль ручья и смотрели в лица полузатопленных камней. Я сказал, что они называются камнями-ступенями, ибо люди привыкли думать, будто природа создана специально для того, чтобы они могли наступать на нее ногами.

В том месте, где ручей впадал в реку, солнце сияло с такой силой, что, глядя на воду, невозможно было не сощуриться. Адская Каланча опустилась на берегу на колени и погрузила руку в воду:

– Теплая.

Подняв плоский камешек, я швырнул его в сторону. Я бы пустил его по воде, но эта перспектива меня не привлекала. Я перерос подобные занятия и был в том возрасте, когда мальчишки хотят бросить в воду тело, а не камень.

Мы продолжали прогулку. Она спросила, как я отыскиваю дорогу в таком лабиринте. Я ответил, что долгое время путался, но теперь ориентируюсь не хуже, чем в пищеварительной системе старинного друга. Знаю каждую трещинку на любом камне. Порывался было рассказать, как называются растения, цветы и деревья, но сам был не силен в том, что касалось флоры. Лишь показал на своих любимцев со словами: «Вот серебристо-серый куст с большими гроздьями ярких, желтых, похожих на волосатые микрофоны, цветов, а вот небольшое развесистое бронзовое деревце с белыми шаровидными плодами, которые я ни за что на свете не решился бы попробовать, вот у этого листья блестящие, точно копирка, а тот, на вид дикий, с переплетенными ветвями, пахнет как бутылка с очищенным скипидаром, который приходится пить в два утра, когда закрыты винные магазины».

Она странно смотрела на меня и стояла, напоминая собой мое любимое дерево: прямая, высокая, хрупкая, словно стебель.

– Я лучше пойду, только покажи, в какую сторону. – Она вложила в рот сигарету.

– Я вижу, ты все еще куришь, как заключенный в камере смертников.

Зажигая сигарету, она не сводила с меня глаз. Но стоило ей сделать первую затяжку, как ей на щеку мягко упало что-то черное и неприятное. Она быстро смахнула это с лица. Мы разом подняли головы. С неба, безумно кружась в ярком, разогретом воздухе, не спеша опускался пепел.

– Похоже, ничего хорошего, – пробормотала она, глядя на оранжевое зарево над горизонтом.

– Уж это точно.

– Думаешь, близко?

– Не знаю.

– А я думаю, близко.

Ну и что из того, что мы живем на воспламеняющейся земле? Сгорают дома, обрываются жизни, но никто не перебирается в безопасную зону на пастбища. Люди утирают слезы, хоронят своих мертвецов, рожают новых детей и упрямо продолжают здесь жить. Почему? На то имеются причины. Хотите узнать их? Не спрашивайте. Поинтересуйтесь у пепла, упавшего вам на нос.

– Почему ты на меня так смотришь?

– У тебя на носу пепел.

Она стерла пепел ладонью, но на том месте остался черный след.

– Все?

Я кивнул. Не сказал о черной отметине. Повисла какая-то обнаженная, алчущая тишина.

– Мне правда надо идти.

Я хотел сказать: «Почему бы тебе не снять трусы и не побыть еще немного со мной?» Но не сказал. Понимал: в решающие моменты, когда формируется характер, следует принимать правильные решения. Форма высыхает, и все очень быстро застывает.

Мы миновали небольшую поляну. Трава здесь была такой короткой, что казалась зеленым песком. Я привел ее к пещере, вошел внутрь, и она последовала за мной. Было темно и прохладно.

– Что нам здесь надо? – подозрительно спросила она.

– Хочу тебе кое-что показать. Вот это – наскальные рисунки.

– Правда?

– Сущая. Я сам нарисовал их на прошлой неделе.

– Фу!

– Почему ты сказала это с таким разочарованием? Не понимаю, неужели рисовать на стенах пещеры можно лишь в том случае, если тебе не меньше пятидесяти тысяч лет?

Вот тогда она потянулась ко мне и поцеловала меня. Так это и случилось.

V

Через несколько недель я лежал с ней в постели и чувствовал себя так же надежно, как если бы нас заперли в банковском хранилище. Она повернулась на бок и оперлась на крепенький, как железный кол, локоть. В руках у нее была ручка, которую она уткнула в тетрадку, но ничего не писала.

– О чем ты думаешь? – спросил я.

– Думаю, о чем думаешь ты.

– Это не ответ.

– Хорошо, тогда о чем ты думаешь?

– Думаю, о чем ты думаешь.

Она фыркнула. Я больше не настаивал. Адская Каланча была скрытной, как и я, и не хотела, чтобы о ее мыслях знали и могли их использовать против нее. Наверное, она в свое время, подобно мне, обнаружила, что люди хотят от нас одного: подтверждения, что мы живем по их правилам, согласно тем же законам, которым подчиняются они, и что мы не своевольничаем и не присваиваем себе каких-либо особых привилегий.

– Пытаюсь написать поздравительную открытку, – объяснила она. – У Лолы день рождения. Помнишь Лолу из нашей школы?

– Лолу? Ну конечно, – ответил я, хотя понятия не имел, кто такая эта Лола.

– Хочешь что-нибудь приписать?

– Хочу, – солгал я.

Прежде чем перо коснулось бумаги, Адская Каланча попросила:

– Напиши что-нибудь приятное.

Я кивнул и написал: «Дорогая Лола! Надеюсь, ты будешь жить вечно», – и отдал открытку обратно. Адская Каланча внимательно прочитала мои каракули, но ничего не сказала. Если бы она знала, что мое поздравление проклятие, а не благословение, то никогда бы его не отправила. Она повернулась ко мне:

– Да, совсем забыла, с тобой хочет поговорить Брайан.

– Кто?

– Его зовут Брайан.

– Возможно, так оно и есть, но я не знаю, о ком ты.

– Он как бы мой бывший бойфренд.

Я приподнялся и сел.

– Как бы?

– На днях перебросились с ним несколькими словами.

– Так ты с ним по-прежнему разговариваешь?

– Случайно столкнулись.

– Случайно столкнулись… – Мне ее слова не понравились. Уверен, что бы люди ни утверждали, случайно они друг с другом не сталкиваются. – Что ему от меня надо?

– Он считает, ты можешь ему помочь вернуть работу.

– Я? Вернуть работу?

– Я не в курсе, в чем дело. Повстречайся с ним сам и сам все выясни.

– Нет уж, спасибо.

Она недовольно посмотрела на меня, перекатилась на другой бок и отвернулась. Следующие десять минут я любовался ее голой спиной и рыжим пушком на выпирающих, словно кили досок для серфинга, лопатках.

– Хорошо, я подумаю, – наконец проговорил я.

– Не стоит стараться! – отрезала Каланча.

Наш медовый месяц проходил так: мы часами непрерывно смотрели друг на друга. Иногда за этим занятием проходил целый день. Иногда ее лицо то расплывалось, то снова становилось резким. Иногда казалось чужим. Иногда вовсе не воспринималось лицом, а лишь странным соединением черт на белой, туманной основе. В то время мне казалось, что мы друг к другу настолько прикипели, что нас невозможно разъединить без того, чтобы один из нас не лишился руки или губы.

Все, разумеется, шло великолепно. Ей не нравилось, что я так и не оставил привычку мысленно перебирать знаменитых актрис, с которыми хотел бы переспать, если стану богатым.

Мне не нравилось, что она неразборчиво восприимчива и наполовину уверовала в теорию сотворения мира и что все сделано Богом.

Ей не нравилось, что я не испытываю неприязни к искусственным грудям.

Мне не нравилось, что, когда ей становилось грустно, она целовалась, не разжимая губ.

Ей не нравилось, что я всеми средствами пытался их разжать: губами, языком, большим или указательным пальцем.

Когда я от кого-нибудь слышал, что отношения – это работа, я поднимал того на смех, ибо считал: отношения, подобно дикому саду, должны взрастать самостоятельно. Теперь я понимаю: они и в самом деле работа, причем работа безвозмездная, добровольная.

Недели через две после того как началась наша связь, ко мне в хижину, сделав вид, что прячется от дождя, заглянул отец.

– Давно не виделись. Видимо, любовь занимает много времени.

– Так и есть.

По лицу отца я догадался, что его подмывает поделиться дурными новостями, которые он больше не в состоянии держать в себе.

– В чем дело? – спросил я.

– Ни в чем. Наслаждайся, пока все длится.

– Непременно.

Он замер, как стоячая вода.

– Джаспер, мы никогда не говорили с тобой о сексе.

– И слава Богу.

– Хочу тебе сказать одну вещь.

– Давай.

– Хотя пользоваться презервативом так же оскорбительно для чувств, как надевать на язык ветроуказатель перед тем, как съесть шоколадку, все равно не пренебрегай им.

– Ветроуказателем?

– Презервативом.

– Хорошо.

– Чтобы избежать исков по установлению отцовства.

– Хорошо, – повторил я. Мне не требовались подобные инструкции. Никому не нужны разговоры о сексе. Бобр делает запруду, птица вьет гнездо, паук плетет сеть, и никто их этому не учит. Половые отношения из той же категории. Мы рождаемся со знанием, как это делается.

– Хочешь что-нибудь почитать о любви? – спросил отец.

– Нет, я хочу ею заниматься.

– Ну и на здоровье. «Пир» Платона вряд ли будет тебе полезен, если только твоя подружка не тринадцатилетний греческий мальчик. К Шопенгауэру я бы тоже не стал обращаться. Он пытается убедить читателя, что человеком владеет неосознанное желание размножать свой вид.

– Я не желаю ничего размножать. И уж меньше всего свой вид.

– Вот и славно. – Отец засунул руки в обтрепанные карманы брюк спортивного костюма и закивал мне с полуоткрытым ртом.

– Папа, – спросил я, – помнишь, ты говорил, что любовь – это удовольствие, стимулятор и развлечение?

– Угу.

– Ты забыл упомянуть кое-что еще. Если любимому человеку грозит опасность хотя бы раз в жизни занозить палец, объедешь весь свет и превратишь все деревянные поверхности в глянцевые, только бы этого не случилось. Вот что такое любовь.

– М-м-м… Возьму на заметку, – пробурчал отец.

А вечером в постели я обнаружил под подушкой нечто объемистое. Тринадцать томов книг – от Шекспира до Фрейда. Ночью я не сомкнул глаз и, пролистав половину из них, усвоил: согласно знающим людям, нельзя любить без страха, однако любовь без страха и есть искренняя, зрелая любовь.

Я понял, что идеализировал Адскую Каланчу, ну и что из того? Рано или поздно каждый начинает что-то идеализировать – оставаться ко всему равнодушным не в природе человека. Вот я и начал идеализировать ее. Но любил ли я Каланчу? Была ли моя любовь зрелой или была незрелой? Я знал метод, как это выяснить. Решил: можно считать доказанным, что влюблен, если внезапно почувствую, что боюсь ее смерти так же остро, как своей. Мило и романтично так утверждать, но это была бы ложь. Знали бы вы, сколь глубоко мое желание сохранить себя нетронутым в веках, тогда бы не стали отрицать, что страх смерти возлюбленной – чистейший романтизм.

Я все-таки позвонил ее как бы бывшему бойфренду Брайану.

– Говорит Джаспер, – назвался я, когда на другом конце провода подняли трубку.

– Джаспер! Спасибо, что позвонил!

– Так в чем дело?

– Мы можем встретиться и выпить?

– Зачем?

– Просто так – поболтать. Знаешь «Королевского бэтсмена» у Центрального вокзала? Приходи к пяти.

– Приду в пять двадцать три, – ответил я, дабы сохранить контроль над ситуацией.

– Договорились.

– А что это за история, что я должен тебе помочь вернуться на работу?

– Лучше объясню при личной встрече, – ответил он, и я повесил трубку, полагая, что мой собеседник либо невысокого мнения о своем голосе, либо, наоборот, очень высокого – о своем лице.

Следующие двадцать четыре часа мое тело пульсировало от любопытства; мысль, что я кому-то могу помочь вернуться на работу, ставила меня в тупик. Но даже если это каким-то образом было возможно, с какой стати рассчитывать, что я захочу этим заниматься? Самое худшее, что можно сказать о человеке в таком обществе, как наше, это то, что он не способен удержаться в должности. В голове сразу возникают образы небритых неудачников – у них нет деловой хватки, и они с грустью наблюдают, как работа уплывает у них между пальцев. Ничего мы не ценим больше работы и ничего так сильно не осуждаем, как нежелание работать, и если кто-нибудь захочет посвятить себя живописи или сочинению стихов, лучше ему для собственного блага держаться за место в ресторане гамбургеров.

Стоило мне переступить порог «Королевского бэтсмена», как я увидел мужчину средних лет с седыми волосами, который махал мне рукой. Ему было под пятьдесят, на нем был крикливый костюм в мелкую полоску, почти такой же крикливый, как его волосы. Он улыбнулся мне, и его улыбка показалась мне тоже крикливой.

– Простите, я вас знаю?

– Я Брайан.

– Бывший бойфренд?

– Да.

– Но вы старый!

Он криво улыбнулся:

– Мне кажется, у нее есть что-то достойное знаменитостей.

– Знаменитостей? А кто знаменитость?

– Ты что, не знаешь, кто я такой?

– Нет.

– Не смотришь телевизор?

– Нет.

Он озадаченно посмотрел на меня, словно я ответил «нет» на вопрос: «Ты ешь, испражняешься и дышишь?»

– Меня зовут Брайан Синклер. Я уже пару лет появляюсь на девятом канале. Освещаю текущие события. Но сейчас в простое.

– И что из того?

– Хочешь пива?

– Спасибо.

Он пошел к стойке и принес мне пива, а я, под впечатлением его волос и костюма к ним в тон, ощутил нечто вроде паники. Пришлось напомнить себе: это ему требуется моя помощь, что дает мне преимущество, и я могу им в любое время воспользоваться.

– Видели вчерашнюю игру? – спросил я, когда он вернулся.

– Нет. Какую игру?

Я не ответил, ибо сам не знал, какую игру, – просто поддерживал разговор. Зачем ему понадобилось спрашивать, какую игру? Не все ли равно? Во что-нибудь всегда играют.

– Так чем я могу быть вам полезен?

– Вот что, Джаспер, как я уже сказал, я работал журналистом в программе последних новостей на девятом канале. И меня выперли.

– За что?

– В самом деле не знаешь? В последнее время об этом много кричали. Я брал интервью у двадцатишестилетнего отца двоих детей, который не только не платил алименты, но сам жил на пособие по безработице, поскольку не мог обойтись днем без телевизора. Я задал ему несколько вопросов, и вот в середине разговора…

– Он вытащил пистолет и застрелился.

– А говорил, что не смотришь телевизор!

– Иначе быть не могло, – ответил я, хотя и слукавил. Я все-таки иногда смотрел телевизор и теперь внезапно вспомнил повтор самоубийства в замедленной съемке. – Все это очень интересно, но какое имеет отношение ко мне?

– Если я откопаю уникальный материал, который еще никому не попадал в руки, то снова стану ценным кадром.

– А я тут при чем?

– Твой отец ни разу не давал пространного интервью о своем брате.

– Господи!

– Вот если бы бросить взгляд на историю Терри Дина изнутри…

– Чем вы сейчас занимаетесь? Работаете?

– В телефонном маркетинге.

– Работа не хуже других.

– Я журналист, Джаспер.

– Послушайте, Брайан, если есть такая тема, о которой не хочет говорить отец, так это его брат.

– Но ты не мог бы…

– Не могу.

Брайан вдруг показался мне изрядно потертым жизнью, причем в буквальном смысле слова – огромным напильником для ногтей.

– Хорошо, – вздохнул он. – А как насчет тебя? Может, ты знаешь нечто такое, что не известно остальным?

– Может быть.

– Не согласишься дать интервью?

– Извините.

– Ну хоть что-нибудь. Расскажи об «Учебнике преступления».

– А что о нем рассказывать?

– Существует теория, что его написал не твой дядя.

– Чего не знаю, того не знаю, – ответил я и увидел, как его лицо сжалось и стало размером с кулачок.

Когда я вернулся домой, отец лежал, свернувшись на диване, и тяжело дышал. Вместо того чтобы сказать: «Привет, сын, как жизнь?», он только выше поднял над собой книгу. Это была «История самосознания». Вместо того чтобы ответить: «Привет, папа, я тебя люблю», я проскользнул к книжному шкафу и стал рыться на полках в поисках, чего бы почитать самому.

Листая страницы, я почувствовал сладковатый, тошнотворный запах ароматизированных сигарет. Неужели здесь Эдди? Из кухни до меня донеслись приглушенные голоса. Я открыл дверь – Эдди и Анук устроились за столом и тихо разговаривали. Эдди одарил меня улыбкой, Анук поманила пальцем.

– Я только что из Таиланда, – прошептал Эдди.

– Не знал, что ты ездил в Таиланд, – так же шепотом ответил я.

Он внезапно нахмурился, и от этого на его лице появилось удивленное выражение.

– Джаспер, у меня плохие новости, – едва слышно проговорила Анук.

– Говори, не тяни.

– Твой отец снова впал в депрессию.

Я через дверь посмотрел на отца. Даже когда в доме были люди, он все равно производил впечатление затворника.

– Откуда ты знаешь?

– Он плакал. Смотрел в пустоту. И говорил сам с собой.

– Он всегда говорит сам с собой.

– Но на сей раз он обращался к себе официально – мистер Дин.

– Это все?

– Ты хочешь повторения прошлого раза? Хочешь, чтобы он опять отправился в дом для душевнобольных?

– Человек в депрессии. Что мы можем поделать?

– Я думаю, это от того, что его жизнь пуста.

– И что дальше?

– Мы должны помочь наполнить ее.

– Только не я.

– Джаспер, ты должен больше разговаривать с отцом, – заявил Эдди с неожиданной суровостью.

– Но не в этих обстоятельствах, – бросил я, выходя из кухни.

Депрессия отца могла пару дней подождать. А пока мне неожиданно захотелось заглянуть в «Учебник преступления» Терри Дина (то есть Гарри Уэста). Я подумал: раз мои отношения с Адской Каланчой начались с шантажа, эта книга может дать мне какой-нибудь дельный совет по поводу их продолжения. Я нашел ее в груде томов на полу, в самой середине пирамиды печатного слова. И, не выпуская из рук, отправился через лабиринт к своей хижине.

Завалился в кровать и пробежал глазами пункты оглавления. Мое внимание привлекла семнадцатая глава. Она носила название «Любовь: самый эффективный из всех доносчиков». «Тайна – вот что более всего необходимо нарушителю закона, а любовь – главный враг тайны» – так начинался этот раздел.

Имена поставщиков информации, все, что ставит под угрозу планируемые операции, тайники, где хранится оружие, наркотики, деньги, места, где можно отсидеться, перетекающие друг в друга списки друзей и врагов, связи, скупщики краденого, пути отхода – все, о чем следует помалкивать, человек выдает, если влюбляется.