Текст книги "Части целого"

Автор книги: Стив Тольц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц)

– Долго! – крикнул я и увидел, как моментально потухло ее лицо.

После этого я больше от нее ничего не добился.

И любопытный

Это происходило только тогда, когда она рисовала это ужасное, омерзительное лицо. Я сидел на унитазе и услышал, как она в гостиной воскликнула:

– Боже, как я боюсь за ребенка!

Приоткрыл дверь, чтобы она могла меня слышать.

– Это смешно! Чего бояться?

То, что я говорил за Бога из туалета, придавало ситуации достоверность – мой голос звучал гулко, как звучал бы Его голос.

– Он будет хорошим отцом? – спросила Астрид.

– Постарается.

– Он уйдет, я знаю. И я останусь одна с ребенком, этим больным ребенком!

– С ребенком все в порядке.

– Ты же знаешь, он родится больным, как я.

Астрид страшно рассмеялась, долго не могла остановиться, но затем умолкла.

На этот раз беседа с Господом, то есть со мной, приняла вид фантастической оперы. Астрид отвечала через комнату и была откровеннее, чем обычно.

– Боже!

– Говори со Мной.

– Моя жизнь растрачена зря.

– Ты ошибаешься.

– Я постоянно скиталась. У меня нет друзей. У меня нет страны.

– У каждого есть страна.

– Я слишком быстро переезжала с места на место. Слишком много повидала. И ничего не забыла. Я лишена способности забывать.

– Разве это плохо? Итак, у тебя хорошая память. Послушай, чье лицо ты рисуешь?

– Отца.

– Вот как!

– Отца моего отца.

– Так кого же именно?

– Отца отца моего отца.

– Астрид, ты хочешь, чтобы Я тебя наказал?

Она не ответила. Я внушил ей страх Меня.

Вздох

Мыс Эдди обсуждали мое бедственное финансовое положение, и он предложил дать мне денег – не в долг, а в качестве подарка. Из ложной гордости, прикусив нижнюю губу, я отказался. Бродил по улицам, заходил наобум в кафе и спрашивал на ломаном французском, не найдется ли для меня работы. Реакция всегда была одной и той же: надо мной смеялись и ничего мне не отвечали. Что оставалось делать? Девятимесячная беременность не оставляла времени для подготовки. Я молил, чтобы ребенок не родился до срока – с недоваренными детьми сплошная морока.

Я был на кухне, Астрид рисовала в гостиной руины души, когда я услышал, как она воскликнула:

– Dieu! [26]26
  Боже! (фр.)


[Закрыть]

– Что?

– Dieu! Vous etes ici? Pouver-vous m'entendre? [27]27
  Боже! Ты здесь? Ты меня слышишь?


[Закрыть]

– Говори по-английски, дитя мое.

– Боже, я видела сегодня детский труп.

– Фу-ты! Где?

– У больницы. Муж с женой несли ребенка на руках в приемный покой, они бежали со всех ног, но я видела, что ребенок уже мертв.

– Тяжелый случай.

– Боже, почему Ты взял его к себе?

– С какой стати Ты меня винишь? Я близко не был рядом с этим ребенком.

Астрид молчала десять минут, затем продолжала:

– Боже, где Ты?

– В ванной.

– Боже, где ты?

– В ванной.

– А что, если ничего не переменится после того, как ребенок появится?

– Не городи чепухи. Переменится все.

– Но у меня внутри? В моей крови?

– Астрид, ты была у врача?

– Да, Боже. Я была у врачей в Австрии, в Италии, в Греции, в Германии, в Турции, в Польше, и все они говорили одно и то же: такой здоровой крови, как у меня, им не приходилось видеть.

– Прекрасно. Ты в самом деле была у врача в Турции? Он вымыл руки, прежде чем тебя осматривать?

– Я обречена.

– Ты придумываешь. С тобой нет ничего плохого. Все так говорят. Вексель твоего здоровья абсолютно чист. Перестань воображать, что с твоей кровью что-то не в порядке. Это просто-напросто бредовые фантазии. Согласна?

– Согласна.

– Договорились?

– Да, Господи.

– Хорошо. Так что у нас на обед?

Три утра

Этой ночью я работал.

Эдди, не посоветовавшись со мной, уговорил кого-то дать мне работу.

– Я тебе этого не поручал.

– У тебя почти кончились деньги. Теперь тебе надо думать о ребенке.

– Ну хорошо. Что я буду делать?

– Работать со мной. Наполнять ящики.

– Что ж, ничего не имею против.

– Тяжелый, изматывающий труд.

– Слышал что-то в этом роде. – Я никогда не мог понять, почему люди хвастаются работой, которая их гробит.

Девятый док в сумерках, никаких судов. Темные воды Сены, течение отсутствует. Мы ждали на каменном причале у коричневой воды.

– Чем мы сейчас занимаемся? – спросил я.

– Ждем.

Катера и баржи неторопливо проплывали мимо. Начался небольшой дождик, и с ним пришла ночь. Разноцветные огни города отражались в русле реки. Дождь не прекращался.

Через два часа Эдди сказал:

– Это к нам.

Из темноты ночным кошмаром безжалостно объявилась баржа, полная тяжелых упаковочных контейнеров. На берег сошли двое мужчин, лиц которых я не мог разобрать – между краем, где кончались их шапочки, и шарфами промежуток был совсем небольшим. Мы работали молча в безликой ночи, снимали контейнеры один за другим с баржи и несли по пандусу на улицу, где ждал грузовик. У водителя были глуповатые, заспанные глаза, я пытался сообразить, что его мучает, но не придумал ничего, кроме «ненавижу выходить в ночную смену». Мы с Эдди таскали тяжелые контейнеры, а остальные громким шепотом выкрикивали друг другу отрывистые команды. К тому времени, когда баржа отвалила в сторону моря, у меня болело все, что я в себе ощущал.

Водитель передал Эдди пакет, и мы вместе покинули причал в холодном лунном свете. Эдди отдал конверт мне – он хотел, чтобы я взял все деньги, дабы прокормить свою негаданную, непрошеную семью, но я вернул ему половину: мое алчное боролось с моим принципиальным, но не победило.

Дома я с недоумением обнаружил, что на мне нет ни единого пятнышка, – я думал, весь перепачкаюсь в саже, но оказалось – на контейнерах, какими бы они тяжелыми ни были, нет никакой сажи.

– Ну как? – спросила Астрид, словно я ходил смотреть назойливо разрекламированный кинофильм. Я посмотрел на ее живот, и мне внезапно пришло в голову, что там ничего нет: ни ребенка, ни даже пищеварительной системы, а только пустая, надутая воздухом полость. Я подошел, положил руку на ее разросшееся новообразование, Астрид приняла этот жест за выражение любви и поцеловала мою руку, а меня окатило холодом, и я понял, что не способен полюбить эту женщину, мать моего ребенка, и, может быть, не сумею полюбить и самого ребенка. Но почему это мне понравилось? Потому что я не страдаю нарциссизмом? Нравлюсь себе, и этого довольно – любовью к себе не горю.

Неделей позже, несчастный случай

Мы работали ночь за ночью, потеющие в темноте бессловесные тени. Время еле тащилось, и я подгонял его, воображая, что я раб в Египте на постройке одной из малых пирамид. Наваждение рассеялось, едва мы в третий раз уронили контейнер, и я бросил Эдди:

– Во имя любви Ра, соберись!

Когда я вернулся домой, Астрид лежала на полу.

– С тобой все в порядке? Что произошло?

– Я упала с лестницы.

Первая сочувственная мысль была о ребенке – я представил, что его головка в утробе помята и расплющена с одной стороны.

Проводив Астрид в кровать, я накормил ее и стал читать, как читала мне мать, хотя по внешнему виду Астрид не пострадала от падения. Она лежала в постели. Зрачки стали похожи на осколки ночи. Она попросила меня не суетиться.

– Как ты считаешь, ребенок не ушибся? – спросил я. – Не следует ли отвезти твое нутро в больницу?

– Ты не хочешь ребенка, – ответила она, не глядя на меня.

– Неправда! – защищаясь, выкрикнул я. Я не хотел ребенка, но принял неизбежное. И теперь лгал, стоически надеясь укрепить себя. Не помогло.

Нынче ночью

Нынешней ночью кое-что произошло. Как обычно – выкладываемся. Никчемная луна струит рассеянный свет сквозь тонкую вуаль облаков, ночь такая, будто кусаешь от холодного яблока, и у меня заныли зубы. Привязывая швартующуюся баржу к причалу, я подумал: если бы запах мокрого каната расфасовывали и запечатывали в бутылках, я бы его покупал.

Внезапный крик. Сверху плечом к плечу спускалась компания из четырех арабов – решительная походка крутых ребят, какая-то неприятно подпрыгивающая. Длинные черные пальто, лица еще длиннее. Арабы что-то закричали, наши ответили, бросили работу и схватили все, что было под руками: трубы, ломы, металлические крюки. Стороны спорили на смеси французского и арабского. Я не понимал, что они не поделили, но напряжение возросло настолько, что его можно было попробовать на зуб. Спорщики подошли друг к другу и стали толкаться и пихаться, как накачавшиеся пивом болельщики непримиримых спортивных команд. От этой сцены я загрустил по дому.

Эдди сказал, что нам надо держаться в стороне, и спросил, что я думаю. Я не ответил, ибо думал нижеследующее: у всех, кроме меня и Эдди, были бороды.

Я не мог понять смысла раздававшихся гортанных звуков, но почувствовал накал враждебности. Наконец спорщики разошлись, арабы поднялись по пандусу, и их предводитель плюнул на землю – поступок, как я считал, трусоватых людей: они боятся плюнуть противнику в лицо и оставляют свою мокроту в полуметре от его левого ботинка.

Рассвет

Переменился ли я? Способен ли меняться характер человека? Представьте себе бессмертного. Противно подумать, что он допускает те же самые досадные промахи, что и несколько столетий назад. На своем 700 552-м дне рождения бессмертный снова хватается за блюдо, хотя его давно предупреждали: оно горячее. Безусловно, в нас заложены большие способности к изменению, но восемьдесят лет – срок недостаточный. Приходится быстро учиться и сжимать вечность в несколько десятков лет.

Этим утром мимо прошел согбенный нищий – не человек, торс, у которого осталась единственная функция греметь кружкой, и неужели это я, кто дал ему 100 франков и сказал: возьми себе отгул. Нет, не я или не совсем я. Одно из моих «я» – одно из многих. Некоторые из них посмеялись надо мной, другие озадаченно грызли ногти. Одно насмешливо фыркнуло. Вот такие мы многоликие. Одни «я» – дети, другие – родители. Вот почему каждый мужчина сам себе отец и сам себе сын. С годами можно научиться сбрасывать эго, как клетки омертвевшей кожи. Иногда эго отделяются от человека и разгуливают сами по себе.

Да, я меняюсь. Перемена – это когда на первый план выступают новые эго, а другие отходят, растворяясь в минувшем. Определение полноценной жизни, видимо, можно сформулировать следующим образом: проявление равноправных эго человека в компании всех себе подобных – предводитель, любовник, трус, мизантроп, борец, священник, защитник морали, противник морали, жизнелюб, жизнененавистник, дурак, судья, присяжный, палач – все тянут в свою сторону, и тогда в момент смерти не раскаивается даже самая заблудшая душа. Но если хоть одно эго не участвует в игре, а остается просто созерцателем, туристом – жизнь неполноценна.

Предводитель, самый главный голос в иерархии в моей голове, вернулся и тиранит меня, прохвост! Требует, чтобы я остался с Астрид и бежал от нее. Неудивительно, что я в полном замешательстве. Меня угнетает тоталитарное полицейское государство, в каком мне приходится жить. Со дня на день должна совершиться революция. Восстание всех моих эго, но я не уверен, что у меня есть то, которое может их возглавить, – освободитель.

Исход!

Ребенок явился. Воды превратились в плоть. Обратного пути нет. Мы назвали его Джаспер.

Причина для радости, страха, телесной дрожи. Астрид – гордая мать, я горд наполовину. Доля моего соавторства не так уж велика. Ребенок – совместный проект, мой личный штамп в глаза не бросается.

Ребенок на одеяле бьет по воздуху ножками. Попросил Астрид убрать его с полу – будет стыдно, если его сожрут крысы. Наклонился, посмотрел. Мне хотелось проникнуть взглядом в его череп: нет ли там зла, жестокости, нетерпимости, садизма, аморальности? Новое человеческое существо. Не производит впечатления, что мое.

Невольно подумал: ребенок – созданный нами абсурдный памятник нашим страстным отношениям. Мы сотворили символ чего-то такого, что не заслуживает символического изображения, и получился монумент плоти, который будет расти ввысь по мере того, как будет таять наша любовь.

Запах! Запах!

Здесь больше фекалий, чем в камере тюрьмы маркиза де Сада.

Молчание

Ребенок не плакал. Я ничего не знаю о грудных детях, кроме того, что они плачут. Наш не плакал.

– Почему он такой чертовски тихий? – спрашивал я.

– Не знаю.

Астрид, вся бледная, сидела в гостиной и смотрела в окно. Я невольно косился на малыша и видел в нем не ребенка, не новое человеческое существо, а старика. Мне не давала покоя неприятная мысль: этот ребенок – моя преждевременная инкарнация. Малыш вызывал у меня отвращение, ибо это был я сам. Я сам. Это существо превзойдет меня. Оно меня ниспровергнет. Оно знает все, что знаю я, все мои ошибки. У других людей дети. Но только не у меня. Я породил нечто монстроподобное – себя самого.

– Мне кажется, он голоден.

– И что? – ответила Астрид.

– Дай ему грудь.

– Он меня высосал досуха.

– Хорошо. Может, тогда я дам ему обычного молока?

– Нет, это ему вредно!

– Я не специалист в этой области. Знаю одно – детям требуется какое-то питание.

– А почему бы тебе не почитать ему? – рассмеялась Астрид.

Накануне вечером она застала меня в тот момент, когда я читал ребенку Хайдеггера.

– Он же все равно ничего не понимает, – в тот раз взорвалась она.

– И я тоже! – вспылил я в ответ. – И никто не понимает!

Неприятная ситуация. Совершенно очевидно, чье благополучие из нас троих следует поддерживать любой ценой. Кто из нас самый главный.

Я.

Сегодня ночью я чуть не умер!!!

Баржа никогда не приходила вовремя, поэтому мы ждали и читали газету. Затем она материализовалась – напором лунного света, как четыре апокалипсических всадника. Мрак разорвал бурлящий свет стремящегося к нам носа судна, и, когда баржа причалила, из темноты возникли суровые лица наших работодателей.

Сегодня мы с Эдди поднимали особенно тяжелый контейнер – он никак не сдвигался с места, я приподнял его над землей всего на четверть дюйма и тут с ужасом понял, что не согнул коленей. Испугавшись за долголетие своего хребта, я опустил контейнер, отошел в сторону и, хотя было поздно, немного присел.

– Что ты делаешь? – удивился Эдди.

– Давай прервемся, – предложил я, достал из заднего кармана книгу и начал читать – роман, который купил на развале рядом с Сеной, – «Путешествие на край ночи» Селина.

Но не прочитал и строки, как глаз уловил движущуюся на нас темную массу – группу мужчин, о которых, если бы не оружие в их руках, можно бы было сказать, что они на веселой прогулке.

Первый выстрел был в воздух. Наши товарищи по работе разбежались по берегу Сены. Забавно наблюдать, как с людей слетает каменное безразличие, когда на карту поставлены их жизни.

Мы с Эдди скрылись за штабелем из контейнеров. Убежать мы могли лишь в том случае, если бы река внезапно замерзла или с облаков спустилась бы золотая лестница. Мы ползали между контейнерами.

– Во что ты меня втянул? – спросил я Эдди, испытывая острое желание взвалить на него вину.

Эдди выбежал вперед, отвязал швартовочные концы, оттолкнул ногой баржу и вернулся ко мне в укрытие. Судно медленно поплыло по течению.

Мы слышали шаги – кто-то бежал к барже и перепрыгивал на борт.

– Вылезайте оттуда! – раздался сердитый голос.

Может, это не нам, оптимистично подумал я и остался в неудовольствии, когда Эдди беспрекословно повиновался и встал с поднятыми руками, словно до этого проделывал подобное не один раз.

– Ты тоже! – приказал кому-то голос. Я сильно понадеялся, что не мне. – Я вижу твою тень.

Я покосился на тень и понял: меня выдает голова. Пригнись я пониже, сошел бы за старый мешок с картошкой.

Я встал с поднятыми руками, но, почувствовав, что моя поза слишком банальна, повернул их ладонями внутрь.

Незнакомец носил бороду, своим видом напоминал аляскинскую хаску и был на несколько поколений старше меня. Это наполнило меня дикой злобой. Я всегда считал, что со мной покончит молодой панк – дикий, неуправляемый, обозленный на мир.

Бородач направил на меня пистолет, но вдруг посмотрел на то, что было у меня в руках, и подался вперед.

– «Путешествие»?

Я совершенно забыл, что все еще держу книгу.

– Селин, – шепотом ответил я.

– Я люблю эту книгу.

– Я прочитал только до половины.

– Уже дошел до того места, где…

– Слушай, лучше убей меня, только не рассказывай конец!

Бородач опустил пистолет.

– Ты ничего не поймешь, пока не одолеешь все целиком, по кускам не получится. Кто еще тебе нравится?

– Русские.

– Русские – это да. А американцы?

– Хемингуэй – очень даже ничего.

– Мне нравятся его рассказы. Романы нет. Как насчет Генри Джеймса [28]28
  Генри Джеймс (младший) (1843–1916) – писатель (с 1870-х годов жил в Англии). Автор психологических произведений, в которых используется прием «потока сознания».


[Закрыть]?

– Не очень. Мне больше нравится его брат.

– Уильям Джеймс [29]29
  Уильям Джеймс (1842–1910) – философ и психолог, старший брат писателя Г. Джеймса. Один из основателей прагматизма в философии. В психологии развил концепцию «потока сознания».


[Закрыть]! Гений!

– Безусловно!

Он убрал пистолет.

– Черт бы побрал эту баржу, надо вернуть ее обратно.

Эдди, хаски и я привязали баржу к берегу. Меня спасла книга, и я спросил бородача:

– Что тут вообще происходит?

– Мы конкуренты. Мой босс хочет, чтобы ваш босс закрыл магазин.

– Но это не причина, чтобы стрелять направо и налево.

– Причина.

Логично. Большинство людей угасают на работе, но медленно, постепенно, а я отыскал себе такую, которая чуть не угрохала меня всего за неделю.

Жизнь с ребенком

Главные проблемы – дома. Астрид не может выспаться – ее усталость ее ненасытно грызет, наверное, поэтому она обращается с ребенком так, словно он зубной протез чужого человека. Ее любовь ко мне сошла на нет. Теперь я для нее – всего лишь раздражитель, досадная неприятность.

Иногда я обнаруживаю ребенка на полу, иногда – рядом с диваном, а однажды, когда я вернулся домой, он лежал в пустой ванне головой на сливном отверстии. Но бывает, что Астрид вспоминает о своей материнской роли и допускает малыша до сосков, но при этом ее лицо пустое, одно какое-то белое полотно. Я спросил, не болит ли у нее что-нибудь. И она ответила:

– Неужели ты ничего не замечаешь, идиот?

Она выше моего понимания.

Только пять минут назад Астрид сидела на диване, обхватив колени руками. Я только кашлянул, и она вскрикнула. Что, если наши отношения останутся такими – словно за закрытыми дверями?

– Это единственное, что я еще не пыталась сделать, – сказала она. – Думала, ребенок что-то во мне изменит.

– Перемена очевидна.

– Я имела в виду – глубоко внутри.

– Думаю, ты изменилась.

– Я хотела сказать, до самого дна моего существа.

Я ее не понимал. Она ненормальная. У меня свихивались мозги, когда я думал о ее тайных чувствах. Какие противоречия раздирали эту женщину? Обитель демонов! Она – суицидальный тип: кишки от стенки до стенки набиты вероломными экстремистами, и все требуют скорейшего конца.

Я взял ребенка на руки и успокоил.

Я не знал, что делать.

Сказал Астрид, что что-то об этом слышал. Послеродовая депрессия.

Она громко расхохоталась над моими словами, хотя в них не было ничего смешного.

Выдающийся день

Как обычно, я вышел на улицу и поволок свои треволнения по бульварам, пока не нашел подходящего кафе, где мог умаслить треволнения чашкой кофе и сигаретой. Вокруг меня Париж. Вот мочится пьяный, один сплошной мочевой пузырь в шляпе, струя мочи змеится по каменной мостовой. Двое полицейских прохаживаются по бульвару – они не спешат, это создало бы превратное впечатление.

Подошел к Сене и сел неподалеку от воды.

На соседней скамейке женщина вытянула ноги и ловит скудную дозу солнца. Красивые ноги – длинные и мускулистые. Пока я смотрел на ее ноги, она смотрела на меня. Я одновременно пожал плечами и улыбнулся, и прежде чем ее узнал мой мозг, узнал мой язык.

– Кэролайн! – закричал я.

– Марти!

Мы вместе вскочили и уставились друг на друга с огромным удивлением и радостью.

– Я приехал тебя искать! – кричал я.

– Папа умер!

– Знаю. Видел его могилу!

– Это было ужасно!

– Все, кого я люблю, тоже умерли!

– Знаю!

– Все! Мама, отец, Терри, Гарри!

– Слышала. Я сбежала домой, когда папа умер, и эту новость сообщил мне дядя в Сиднее.

– Ужасно!

– Я замужем – жуть!

– Не может быть!

– Да!

– А я отец!

– Не может быть!

– Именно так!

– Марти, давай убежим!

– Не могу!

– Можешь!

– Надо выполнять родительский долг!

– И я тоже не могу оставить мужа!

– Почему?!

– Я его еще люблю!

– Значит, мы в ловушке!

– Безнадежно!

– Ты хорошо выглядишь!

– И ты ничего!

Мы разом перевели дыхание и рассмеялись. Я никогда так не волновался. Кэролайн стиснула мне ладонями щеки и покрыла поцелуями лицо.

– Какие у тебя планы? – спросил я.

– Давай снимем номер в гостинице и займемся любовью.

– Ты уверена?

– Извини, я дала тебе отставку.

– Ты была влюблена в моего брата.

– Я была молода.

– И красива.

Маленькая гостиница над рестораном, мы занимались любовью весь день. Не буду вдаваться в детали, только скажу – я не ударил в грязь лицом: продолжительность была вполне пристойная, мы не задернули шторы, за окном бушевала гроза, и я понимал, что, когда мы вернемся в наши жизни, все это останется о наших головах как полузабытый сон, и от этого у меня здесь, с темноте, болезненно сжималось сердце.

– Так, значит, ты отец французского малыша, – сказала Кэролайн.

Странно, но эта мысль не приходила мне в голову, и, хотя мне нравилось все французское, а к своей родине я теоретически относился безразлично, корни непонятным образом держат человека. Внезапно я ощутил недовольство, что мой сын не будет австралийцем. Нет в мире более подходящей страны, чем Австралия, откуда удобнее всего рвать когти. Из Франции бежать хорошо, но когда через границу катят немецкие танки. Ну а в мирное время зачем?

Мы головокружительно обнимались, Кэролайн была такой миниатюрной и гладкой, что я мог бы запустить ее через пруд как «лягушку», она сжимала меня в конвульсиях, а я целовал, чтобы отвлечь и не дать думать о том моменте, когда вечер обратится в ночь. Я не хотел бросаться представившейся возможностью, а затем опять себя винить и сказал, что влюбился не нарочно, оказался на этой дорожке случайно и готов оставить Астрид и ребенка, чтобы быть с ней, с Кэролайн. Она надолго замолчала, я едва различал в темноте ее лицо. Затем тихо заговорила:

– Ты не можешь бросить сына и мать своего ребенка, я не желаю брать на себя вину, и, кроме того, я люблю мужа (кстати, замечу, русского, по имени Иван).

Эти люди – непреодолимое препятствие, сказала она и добавила, что тоже любит меня, но как бы с опозданием – в определенных обстоятельствах, а не безоговорочно. С оговорками и увертками. Ее любовь ни к чему не обязывает. Моя улыбка получилась такой, словно губы лишь повиновались определенной традиции.

Я чувствовал: настроение круто меняется.

Они собирались в Россию навестить родных мужа – месяцев на шесть или больше, но перед тем, как распрощаться, мы договорились встретиться ровно через год, только не на вершине Эйфелевой башни, а рядом, и обсудить, что изменилось в наших жизнях. Кэролайн снова сказала, что любит меня, и я попытался поймать ее на слове, а когда мы расстались, бесцельно бродил по улицам и внезапно ощутил, что сердце мое открылось, но не успел разглядеть, что в нем внутри, поскольку оно быстро захлопнулось. Я гулял еще пару часов. Мне отчаянно хотелось всплакнуть на чьем-нибудь плече, но, когда я подошел к Сене, вид моего единственного друга Эдди дал мне понять, что я должен хранить свой секрет.

– Где ты был? Ты опоздал.

– Но ведь баржа еще не пришла.

– Не пришла, – рассеянно ответил он, глядя на безмолвную реку.

Когда-нибудь, подумал я, история меня сурово осудит или, еще того хуже, расставит все по местам.

Ночь

Теперь ночь, я смотрю на Астрид и думаю о Ван Гоге. Когда его в первый раз прогнали с работы, он написал: «Если яблоко созрело, даже легкий ветерок способен сорвать его с дерева».

Любовь подобна тому. Любовь копится внутри, до поры ее сдерживают некие шлюзы, но затем она прорывается и истекает по своему усмотрению. Я понял это, потому что осознал: я люблю эту женщину, но она мне не нравится. Я люблю женщину, которая мне не нравится. Вот вам любовь! Совершенно очевидно, что любовь никак не связана с другим человеком, – имеет значение только то, что внутри, поэтому мужчины так любят машины, горы, кошек, собственный брюшной пресс и поэтому мы такие проходимцы и равнодушные стервецы. Астрид мне нисколько не нравилась, однако я ее любил.

Не исключено, что не выраженный словами отказ Кэролайн подействовал на мою любовь к Астрид подобно тому, как охлаждение Вселенной на формирование материи, – кто бы мог подумать, что сердце настолько велико, что способно любить двух людей сразу? А трех? Может, в моем сердце найдется место для любви к сыну?

Конец

Это конец.

Все постоянно и кардинально меняется. Последняя большая перемена – жизнь никогда не будет прежней.

Все началось достаточно обыкновенно. Я был в книжном магазине «Шекспир и К» и копался в подержанных книжках в мягких обложках, когда услышал голос:

– Привет, Селин!

Знакомый голос, та же неприятная внешность. Аляскинский хаски быстро шел на меня и не замедлил шага, как обычно это делают люди, а резко остановился в дюйме перед моим носом:

– Я тебя искал. Не ходи сегодня на пристань.

– Почему?

– Ты уже дочитал «Путешествие»?

– Нет еще, – солгал я.

– Там будет черт-те что. Больше сказать не могу.

– Продолжай.

– Ну хорошо. Мы собираемся взорвать вашу баржу.

– Зачем?

– Вы – конкуренты.

– Я не конкурент. Я даже не знаю, что в тех контейнерах.

– Поэтому тебе не надо там показываться.

Все утро я бегал по городу и искал Эдди, оставил записки, где только мог: у него дома, в его любимом ресторане, у парикмахера. Все были одинакового содержания:

«Не ходи сегодня на работу. Баржу собираются взорвать на миллион кусков».

Даже положил записку для Астрид на кухне и попросил передать Эдди, если она его увидит. Ее не было дома. Почему меня объял такой ужас при мысли, что Эдди может умереть? Дружба – непредсказуемая обуза.

В четыре я заглянул в кино и по дороге домой снова забежал к Эдди – его там не оказалось, но когда я вернулся к себе и открыл дверь на кухню, то увидел его – за столом, с бутылкой пива, словно это был самый обычный день. Тем не менее я обнаружил дыры в его непробиваемом оптимизме. Услышал, как он устало вздохнул.

– Ты только что разминулся с Астрид, – сказал он.

– Я тебя искал целый день. Во что ты меня втянул?

– Разболелась поясница? Ничего. Пойдем поработаем.

– Ты о чем? Астрид что, не передала тебе мою записку?

– Нет, только сказала, что собирается к Сене.

Я несколько секунд раздумывал, прежде чем все понял. Посмотрел на часы – 7:40. Оставил ребенка с Эдди, выскочил из дома и побежал по мокрому, покрытому морозным потом тротуару. То и дело спотыкался. Что было сил нес себя к могучей Сене. Что она задумала? Бег словно пульс ступней, их удары о мостовую как сердцебиение. Что она намерена предпринять? Внезапно я оказался не один – вместе со мной бежал стыд человека, который вдруг обнаружил, что был неблагодарным, и мы втроем продолжали гонку: я, стыд и неблагодарность – словно тени троих бежавших впереди мужчин. Я понял, что она задумала. Почти совсем задохнулся. Мои легкие – они наполовину полные или наполовину пустые? Не знаю, как быть с моим аппетитом: Астрид любила меня жадно, а я отвечал ей, отщипывая крохотными кусочками. Я и до этого считал, что мал – меньше некуда, но ошибся и теперь еще больше ужался в собственных глазах. Я понял, что она собиралась сделать.

Внезапно я увидел впереди Астрид. Маленькая точка в черном платье, она окуналась в лужи света уличных фонарей и тут же пропадала, хрупкая фигурка, то возникающая из темноты, то вновь сливающаяся с мраком. Я понимал, что она ненормальная и ищет способ, как оригинальнее себя убить. Теперь она бежала именно за этим – это было логично. Никто не плетется к собственной смерти нога за ногу. Смерть не заставляют ждать. К ней нельзя медлить.

Я потерял ее из виду, затем увидел снова – бегущую вдоль Сены. Фонари покрыли реку блестками. Баржа с пыхтением приближалась к берегу. Я заметил хаски, который прятался за стеной. В одной руке он держал гранату, другой махал, чтобы я не приближался. Баржа причалила, наши ребята пришвартовали ее к пристани. Появились три араба, пистолеты изрыгали пламя, в руках гранаты. Астрид вскочила на борт. На нее закричали, но она не обратила внимания. Убийцы растерялись – они не знали, что предпринять. Они не хотели убивать тех, кто не имеет к делу отношения, за это не полагалось дополнительной платы.

Астрид стояла на борту и отказывалась уходить.

Один из мужчин заметил меня, выстрелил в мою сторону, и я нырнул за каменную стену.

Сирена.

Люди у реки перекрикивались гортанными голосами. Нельзя терять времени. Теперь или никогда. Я посмотрел на Астрид – лицо маленькое, бледное, настроенное на смерть. Сморщилось, словно она ждала не взрыва, а громкого хлопка.

– Астрид, уходи оттуда! – закричал я.

Она подняла голову, ее улыбка красноречиво дала мне понять, что это ее последний выход в жизнь, полную мучительных страданий. Улыбка говорила не «до свидания», а «прощай».

Секундой позже баржа взлетела на воздух после серии негромких взрывов. Точно как ящик для предложений Терри. А в эпицентре всего оказалась Астрид – ей удалось совершить абсолютно уникальное самоубийство. Ее куски разметало повсюду. По берегу. По реке. Не разбросало бы сильнее, будь она даже пылью.

Люди разинули рты, все с неописуемым интересом следили за моей трагедией.

Оставив Астрид в виде миллионов крохотных кусочков, я повернул домой. Никто не смотрел в мою сторону. Я был для их взглядов неприкасаемым. Но сам просил прощения у каждого лица. Лица сливались в цепочку, в одно разбитое вдребезги лицо. Подкатили сожаления и с ними вопрос: нужны ли мне они. По большей части я отвергал их, но какие-то оставлял, чтобы не с пустыми руками прощаться с нашими отношениями. Не мог себе представить, что разрыв нашей любовной связи окончится взрывом. Даже метафорически.

А уж чтобы Астрид взорвалась на самом деле – никогда!

Смерть полна сюрпризов.

Я остановился под аркой и подумал – ребенок! Я его единственный опекун – проклятый и с нечистой душой, как оставленная на поле сражения конечность. На первое время придется вернуться в Австралию. Внезапно мне стало не хватать моих прожаренных солнцем соотечественников.

В квартире везде присутствовал ее запах. Я сказал Эдди, чтобы он шел домой, а сам приблизился к спящему ребенку, которому было невдомек, что голова, руки и лицо его матери находились в разных местах.

Только я и корчащий рожицы ребенок.

Он проснулся и заплакал – то ли от голода, то ли от экзистенциальной тревоги. Как поступить? Грудей в холодильнике не было. Я открыл пакет с молоком, налил в чашку и, подумав, что стал своего рода вдовцом, поднес к губам Джаспера и влил ему в рот. Наш брак не был зарегистрирован, но ребенок – более весомое и телесное свидетельство, чем клочок бумаги. Нашел напечатанную записку на зеркале в ванной:

«Понимаю, тебя беспокоит роль отца. Надо только его любить. Не пытайся хранить его от зла. Люби – это все, что от тебя требуется».

Довольно упрощенно, подумал я, складывая записку. Мне стало понятно, что таков с самого начала был ее план, даже если Астрид этого не сознавала. Завести ребенка и избавиться от себя.