Текст книги "Части целого"

Автор книги: Стив Тольц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 41 страниц)

– Не знаю.

– Что тебя гложет, Джаспер?

– Ты! – закричал я и бросился в свою комнату.

Тогда я еще не понимал, что неуравновешенное состояние отца могло направить меня по той же кривой дорожке.

Вскоре после того вечера Анук, желая поднять мне настроение, повела меня на Большую пасхальную ярмарку. После скачек, фокусников и другой ерунды мы пошли посмотреть, как оценивают домашний скот. И я, глядя на животных, притворился, что у меня приступ хронического нарушения равновесия, – так я развлекался в последнее время: натыкался на людей, запинался, падал в витрины магазинов и все такое прочее.

– Что с тобой? – закричала Анук, хватая меня за плечи.

– Не знаю.

Она стиснула мне руки.

– Ты весь дрожишь.

Так оно и было. Мир вертелся передо мной, ноги подгибались, как соломинки. Тело сотрясалось и больше не подчинялось мне. Я довел себя до ручки, наигранная болезнь овладела мной, и на минуту у меня вылетело из головы, что я здоров.

– На помощь! – пискнул я. Люди бросились ко мне со всех сторон, среди них и распорядители ярмарки. Наклонились надо мной и с любопытством таращились (если бы мне угрожала реальная опасность, от этих давящих на голову сотен взглядов было бы мало пользы).

– Расступитесь, ему нечем дышать! – закричал кто-то.

– У него припадок! – подхватил другой.

Я не мог сориентироваться в пространстве, меня мутило. По лицу катились слезы. Но вдруг я вспомнил, что это только игра. Напряжение в теле исчезло, тошноту сменил страх, что я буду раскрыт. Глаза отскочили на пару футов назад, но сила их взгляда не стала меньше. Анук держала меня в объятиях, и это показалось мне смешным.

– Отпусти! – Я оттолкнул ее и вернулся к животным. Скот оценивали кожаные люди в австралийских шляпах. Я прислонился к забору. Слышал, что Анук что-то сзади горячо шептала, но не оборачивался. Вскоре она встала рядом со мной:

– Тебе лучше?

Мой ответ никто бы не расслышал. Мы молчали. Прошла минута, и главный приз выиграла бежевая корова с белым пятном на спине, потому что выглядела самым сочным бифштексом во всем загоне. Мы все аплодировали, словно не видели ничего абсурдного в том, чтобы хлопать коровам.

– Вы с отцом очень подходите друг другу, – заявила Анук. – Пойдем отсюда, когда сможешь.

Мне стало страшно. Что я вытворяю? Вдруг его голова – это пустая раковина, в которой слышны звуки моря? Вдруг все это связано с моим психическим состоянием? Его жесты похожи на бьющихся в окна безумных птиц. Означает ли это, что и мне следует вести себя так же?

Через пару недель мы с отцом отвезли Анук в аэропорт. Она собиралась на несколько месяцев на Бали на процедуры массажа. Но прежде чем пройти на посадку, она отвела меня в сторону.

– Я чувствую себя немного виноватой, что оставляю тебя сейчас. Твой отец на грани и вот-вот сорвется.

– Пожалуйста, не уезжай, – попросил я.

Но она уехала, а через неделю отец сорвался.

Месячный цикл плача, расхаживаний по комнате, крика, наблюдения за тем, как я сплю, и воровства в магазинах он на этот раз прошел всего за неделю. Затем все стало сжиматься, и цикл занял только день, а каждая стадия – примерно час. Потом цикл сократился до часа: отец вздыхал, стенал, что-то бормотал и воровал (в газетном киоске на углу), в слезах возвращался домой, срывал с себя одежду и голым расхаживал по квартире, причем его тело выглядело так, словно его наспех составили из отдельных частей.

В дверь постучал Эдди.

– Почему твой отец не выходит на работу? Заболел?

– Можно сказать и так.

– Я могу его повидать?

Он прошел в спальню и закрыл за собой дверь. А через полчаса появился и, потирая шею, словно отец заразил его сыпью, пробормотал:

– Господи! Давно это началось?

– Не знаю. С месяц назад. Или с год.

– Как же его привести в порядок? – спросил себя Эдди. – Здесь требуется «мозговой штурм». Надо поразмыслить. Дай мне подумать.

Мы целых двадцать минут оставались в топком молчании. Эдди ворочал мозгами. Мне становилось нехорошо от того, как он дышал через ноздри, забитые чем-то скрытым от моих глаз. Еще через десять минут он сказал:

– Помозгую над этим дома, – и ушел. Но о результатах своих раздумий не сообщил. Если у него и рождаются блестящие идеи, то, видимо, на это требуется достаточно много времени.

Через неделю снова раздался стук в дверь. Я пошел на кухню, приготовил несколько тостов и начал дрожать. Не понимаю, каким образом я почувствовал, что Вселенная отрыгнула для меня нечто особенное. Знал – и все. Стук в дверь продолжался. Я не хотел перегружать свое воображение и против воли открыл. На пороге стояла женщина с обвислым лицом и большими коричневыми зубами; к лицу было приклеено выражение сострадания. Ее сопровождал полицейский. Я сразу догадался, что сострадание было адресовано отнюдь не полицейскому.

– Ты Каспер Дин? – спросила женщина.

– В чем дело?

– Можно войти?

– Нет.

– Мне прискорбно это говорить, но твой отец в больнице.

– С ним все в порядке? Что случилось?

– Заболел. И пробудет там некоторое время. Надо, чтобы ты поехал с нами.

– О чем вы толкуете? Что с ним?

– Объясним в машине.

– Я вас не знаю, не представляю, что вам от меня надо, так что валите отсюда.

– Пошли, сынок, – проговорил полицейский, явно не собираясь следовать моему совету.

– Куда?

– В дом, где ты можешь побыть пару дней.

– Мой дом здесь.

– Мы не имеем права оставить тебя одного. Во всяком случае, пока тебе не исполнится шестнадцать.

– Ради Бога – я всю жизнь заботился о себе сам.

– Пошевеливайся, Каспер! – рявкнул полицейский.

Я не сказал ему, что меня зовут Джаспер. Что Каспер – вымышленное отцом имя, а сам Каспер уничтожен много лет назад. Решил подыграть, пока не выясню, как обстоят дела. Известно было одно: мне не исполнилось шестнадцати лет, поэтому я не обладал никакими правами. Люди много рассуждают о правах детей, но это вовсе не те права, которые требуются детям, когда в них возникает необходимость.

Я сел с ними в полицейский автомобиль.

По дороге мне объяснили, что отец въехал на своей машине в витрину «Котла удовольствий». Его действие можно было бы принять за несчастный случай, если бы на этом все кончилось, но он повернул руль в положение крутого виража и погнал автомобиль вокруг танцплощадки, подминая под себя столы и стулья, разнес все на своем пути и уничтожил бар. Полицейским пришлось силой вытаскивать его из салона. Никто не сомневался, что он свихнулся. И теперь он находился в доме для умалишенных. Я не удивился. Отрицание цивилизации не остается без последствий, если человек продолжает в ней существовать. Одно дело взирать на нее с вершины горы, но отец бултыхался в самой середине, и его яростные противоречия бодались друг с другом до бесчувствия.

– Могу я его навестить?

– Не сегодня, – ответила женщина. Мы подъехали к дому на окраине города. – Побудешь здесь пару дней, а мы в это время свяжемся с твоими родственниками и попросим тебя забрать.

Родственниками? Не знал никого в этом качестве.

Дом представлял собой одноэтажное кирпичное строение и напоминал обыкновенное семейное жилище. Никто бы не сказал, что в нем складировали осколки разбитых семей. Полицейский, притормаживая, посигналил, и из дверей вышла женщина, не человек, а один живот, с улыбкой, которая, как я решил, мне будет являться в тысяче самых жутких кошмаров. Эта улыбка говорила: «Твоя трагедия – мой пропуск на небеса. Так что иди ко мне, и давай обнимемся».

– Ты, должно быть, Каспер, – начала она, и в это время к ней присоединился лысый мужчина, который кивал так, что можно было подумать: Каспер – это он.

Я промолчал.

– Я – миссис Френч, – заявила женщина-живот таким тоном, будто быть миссис Френч – само по себе достижение.

Поскольку я не отвечал, меня повели в дом и показали детей, смотрящих в гостиной телевизор. По привычке я окинул взглядом девичьи лица. Я так поступал, даже когда передо мной были убогие. Хотел понять, есть ли такая физическая красота, о которой я мечтал или которая меня влекла. Делал это в автобусах, в больницах и на похоронах близких друзей. Поступал так, чтобы немного облегчить давящий на меня груз. И не изменю себе даже на смертном одре. Но в том доме все оказались некрасивыми, по крайней мере внешне. Подростки уставились на меня, словно я был выставлен на продажу. Половина из них казались покорными всему, что приготовила для них судьба, другая половина вызывающе ворчала. Я не проявил к ним никакого интереса – у меня не было сомнений, что каждый из них мог похвастаться трагедией, которую я не оплакал бы и за века. Я был слишком занят в этой темнице для несовершеннолетних – старел каждую минуту на десять лет.

Парочка продолжала экскурсию. Мне показали кухню, задний двор. Показали мою комнату – что-то вроде слегка приукрашенного шкафа для одежды. Сколько бы люди ни казались милы и добры, как бы слащаво ни говорили, я привык экономить время и сразу приходить к заключению, что они – извращенцы и только и ждут, когда наступит темнота.

Я бросил сумку на узкую кровать, а миссис Френч сказала:

– Тебе здесь понравится.

– Шутите? – отозвался я. Терпеть не могу, когда мне говорят, где и что мне понравится. Ведь это решаю даже не я. – И что теперь? У меня есть право на один телефонный звонок?

– Здесь не тюрьма, Каспер.

– Увидим.

Я позвонил Эдди и спросил, не согласится ли он забрать меня к себе. Но он ответил, что просрочил визу и в силу этого живет нелегально и не имеет возможности выступить в роли моего легального опекуна. Позвонил на квартиру Анук – там ответил ее сожитель и сказал то, что я знал и без него: Анук по-прежнему поджаривалась на солнце в буддийском центре медитации на Бали и не собиралась возвращаться домой, пока у нее не кончатся деньги. Я попался. Повесил трубку, вернулся в свой кубик темноты и заплакал. Никогда до этого момента я не думал со страхом о своем будущем. Вот в чем заключается истинная потеря невинности – оценить границы собственного бессилия.

Дверь не имела замка, но я умудрился засунуть за ручку ножку стула. Сидел без сна и ждал зловещих звуков. Часам к трем утра меня сморило, и могу предположить, что если меня и изнасиловали, то я в это время крепко спал и грезил океаном и горизонтами, до которых мне никогда не добраться.

IV

На следующий день в сопровождении миссис Френч я поехал навестить отца. И к своему стыду, должен признать, что волновался, когда мы влезали в машину. Мне еще не доводилось бывать в доме для умалишенных. Как там? Похоже на кино, и дом скорби оглашают визгливые вопли его обитателей? Я даже начал надеяться, что пациенты не настолько напичканы успокоительным и имеют силы колотить деревянными ложками по донышкам кастрюль.

По дороге я не сказал ни единого слова, а миссис Френч бросала на меня нетерпеливые взгляды. Молчание сопровождало нас весь путь. Машина подъехала к магазину печати.

– Почему бы тебе не купить отцу журнал? – Миссис Френч нала мне десять долларов, и я, переступая порог магазинчика, стал размышлять, что может понравиться слетевшему с катушек человеку? Порнография? Развлечения? Я взял конноспортивный журнал, но тут же положил обратно. Не подойдет. В конце концов я остановился на книжечке с головоломками, лабиринтами, анаграммами и задачами – пусть тренирует мозг.

В больнице слышались бешеные крики – подобные мы связываем в сознании с реками кипящей крови. Выйдя из лифта, я увидел бесцельно бродящих по коридорам людей – их ноги дергались, языки вывалились, рты широко раскрыты, словно они пришли на прием к дантисту. В глазах желтизна. В нос бил запах, не похожий ни на какой другой. Низвергнутые во тьму люди, эти погруженные в свои кошмары человеческие отбросы были одеты в грязные белые халаты, и их психопатия выпирала из них словно ребра. Они казались угольками гаснущего костра. Куда им отсюда идти, когда к ним вернется рассудок?

Врачи передвигались нервной походкой и срывали с лиц больных безумный смех. Я вгляделся в нянечек: как они могли здесь работать? Для этого им требовалось стать либо садистками, либо святыми. А не могли ли они одновременно быть и тем и другим? И нянечки, и врачи выглядели усталыми: из голов выгонять вредные мысли – труд явно изматывающий.

Я подумал: разве существует на свете человеческое существо, способное выйти из этого дома безнадежного кошмара и, потирая руки, сказать: «Ну, теперь за работу!»?

Сестра в регистратуре сидела зловеще спокойно, и по ее страдальческому выражению можно было подумать, что она собиралась с духом перед тем, как получить удар по лицу.

– Джаспер Дин к Мартину Дину, – сказал я.

– Родственник?

Я не ответил, и она через некоторое время добавила:

– Я позову доктора Грега.

– Надеюсь, это его фамилия, а не имя.

Сестра подняла телефонную трубку и позвонила врачу. А я покосился на миссис Френч, стараясь понять, заметила ли она, что я назвал себя не Каспером. Если и так, то по ней это невозможно было понять.

Через пару минут появился доктор Грег. Энергичный, он, судя по всему, считал, что нравится абсолютно всем, особенно с первого взгляда.

– Рад, что ты пришел. Твой отец не желает с нами разговаривать.

– И?

– Может, зайдешь к нему и поможешь нам?

– Если он не желает разговаривать, следовательно, ему неинтересно, что вы думаете. И мое присутствие ничего не сможет изменить.

– Почему ему неинтересно, что я думаю?

– Вы, вероятно, говорили нечто вроде: «Мы на вашей стороне, мистер Дин» или «Мы здесь для того, чтобы вам помочь».

– И что в этом нехорошего?

– Вы ведь психиатр? Так?

– Да.

– Он читал книги, написанные вашими предшественниками: Фрейдом, Юнгом, Адлером, Ранком, Фроммом и Беккером. Вы должны его убедить, что вы из того же теста.

– Но я не Фрейд.

– Вот в этом-то и заключается ваша проблема.

Миссис Френч осталась ждать в приемном покое, а я отправился за доктором Грегом. Мы шли по мрачным коридорам, сквозь бесчисленные открывающиеся и закрывающиеся двери. Добрались до палаты отца, и врач открыл ее ключом. Внутри оказались: узкая кровать, стол, стул и размазанные по тарелке куски неизвестной еды. Смотреть на отца было все равно что на голое дерево осенью.

– Мартин, вас пришел навестить сын, – объявил доктор Грег.

Когда отец повернулся, я вскрикнул. Он выглядел так, словно из его лица извлекли все мышцы и кости.

– Как поживаешь? – спросил я, будто нас знакомили. Он сделал шаг вперед, взгляд ошеломленный, как у женщины после родов.

Если отец и дал обет молчания, при виде меня он его нарушил.

– Пойми, Джаспер, не существует способа убить в себе прежние «я». Они похоронены в братской могиле поверх других и ждут возможности воскресения. И поскольку они однажды испытали смерть, то превращают тебя в зомби, потому что сами зомби. Понимаешь, куда я клоню? Все твои прежние просчеты из кожи вон лезут, чтобы обрести жизнь.

Я посмотрел на доктора Грега:

– Вы хотели, чтобы он заговорил? Пожалуйста, он говорит.

Отец вызывающе прикусил нижнюю губу. Я подошел к нему и прошептал:

– Папа, тебе надо отсюда выбираться. Меня загребли в государственный приют. Это ужасно.

Он не ответил. Психиатр тоже ничего не сказал. Я окинул взглядом палату. Для больного сознания не могло быть среды хуже – здесь у отца будет много времени для размышлений, и если его недуг и имел причину, то это чрезмерные размышления; слишком напряженная работа мысли разрушит его мозг. Я посмотрел на доктора Грега. Он оперся о стол и наблюдал за нами, будто смотрел пьесу, в которой ни один из актеров не знает, чья очередь говорить.

– Вот, я тебе кое-что принес. – Я протянул отцу книжку с головоломками. Принимая ее, он бросил на меня грустный взгляд и принялся листать, то и дело тихо мыча себе под нос «гм».

– Карандаш! – Не поднимая головы, он раскрыл ладонь.

Я покосился на психиатра. Тот нехотя порылся в кармане рубашки и осторожно, словно это было мачете, дал мне карандаш. Я передал его отцу, и тот начал путешествие по первому лабиринту. Я пытался подобрать какие-то слова, но в голову не приходило ничего, кроме «пожалуйста», хотя он не сказал «спасибо».

– Готово, – сообщил отец, покончив с первой задачей.

– Мартин, – позвал доктор Грег. Отец дернулся, перевернул страницу и занялся вторым лабиринтом. Оттуда, где я сидел, книгу я видел вверх ногами, и у меня закружилась голова.

– Слишком просто, – буркнул отец и, перевернув страницу, приступил к третьему лабиринту. Затем, ни к кому не обращаясь, добавил: – Они к концу книги постепенно усложняются.

Он с остервенением наскакивал на головоломки. А взгляд доктора Грега говорил: «Как тебе пришло в голову дать человеку с расстроенным сознанием сборник задач?» И я был вынужден согласиться: следовало послушаться первого порыва и приобрести отцу порно.

– Эдди передал, что ты можешь вернуться на работу, как только будешь готов, – сказал я.

– Проходимец, – ответил он, не поднимая головы.

– А мне кажется, он к тебе добр, учитывая тот факт, что ты разорил его клуб.

– В первый день, когда мы познакомились с ним в Париже он предложил мне денег. Затем предложил работу. Затем нашел мне работу. Потом последовал за мной сюда, в Австралию, и, давал денег на твой прокорм. Не много: сотню раз, сотню два, но продолжал меня выручать.

– Похоже, у вас есть очень надежный друг, – вставил психиатр.

– Что вы об этом знаете? – взорвался отец.

Довольно трепотни, подумал я, подошел вплотную к отцу и снова попытался прошептать ему на ухо:

– Папа, мне надо, чтобы ты отсюда выбрался. Меня засадили в приют. – Он не ответил и занялся последним в книге лабиринтом. – Там опасно. Некоторые ребята заглядываются на меня, – солгал я.

Отец промолчал, только поморщился, но не на мою неприглядную ложь, а потому, что не поддавалась задачка.

– Мартин, – пропел психиатр, – почему вы не хотите посмотреть на своего сына?

– Я знаю, как он выглядит, – отрезал отец.

Не вызывало сомнений: мучительная посредственность врача действовала на него удушающе. Психиатр забрел в грязных сапогах в темные области его сознания и, ничего не понимая, вытаптывал все, что попадало под ноги. А отец хотел, чтобы им занимались Фрейд или Юнг, но его потерявший ориентиры мозг не находил подтверждений, что в этом государственном загоне для людей прозябал непризнанный гений.

Он все еще бился над последним лабиринтом. Карандаш блуждал по странице, но каждый раз забредал в тупик.

– Что за черт? – Он так громко скрипел зубами, что даже нам было слышно.

– Мартин, отложите книгу и поговорите с сыном.

– Заткнись! – Отец внезапно вскочил с кровати и топнул ногой. Схватил стул и поднял его над головой. Он тяжело дышал, все его тело сотрясалось. – Немедленно выпустите меня отсюда! – кричал он, размахивая стулом над головой.

– Опустите стул! – повысил голос доктор Грег. – Джаспер, не бойся.

– Я не боюсь, – ответил я, хотя на самом деле немного боялся. – Папа! – повернулся я к отцу. – Не сходи с ума!

В этот момент, как обычно случается в кино, подошло подкрепление. В палату вбежал дюжий дежурный, сгреб отца и толкнул на стол. Другой выпихнул меня в коридор, но я мог наблюдать за отцом через маленькое окошко в двери. Дежурные прижали его к столу, и один из них воткнул в его руку иглу. Отец отбивался и кричал – что бы там ни текло из шприца, моментального действия оно не оказывало. Вздрюченный метаболизм отца не спешил реагировать, уж слишком он был наэлектризован в своем возбуждении. Затем один из дежурных загородил от меня отцовское лицо, и я подумал, что, когда наступит апокалипсис, передо мной наверняка возникнет некто с высоким чубом на голове. Наконец дежурный отодвинулся, и я увидел, что отец обмяк, стал сонным и впадает в психическую двойственность. Еще пара спазмов, и он обрел блаженство. Доктор Грег вышел со мной поговорить. Его лицо вспотело и раскраснелось, в глубине глаз появилось веселое оживление, словно он говорил себе: «Вот вам, пожалуйста!»

– Вы не можете его здесь держать! – закричал я.

– Еще как можем.

Он показал мне некий документ. В нем было много профессиональной муры. Ничего из нее я понять не мог. Все в этом документе необыкновенно утомляло. Даже шрифт навевал скуку.

– Что требуется, чтобы вытащить его отсюда?

– Необходимо, чтобы началось улучшение.

– Черт! А точнее нельзя?

– Надо, чтобы он стал уравновешеннее. Мы должны быть уверены, что он не повредит ни себе, ни тебе, ни другим.

– И как вы рассчитываете этого добиться? Уточните.

– Буду пытаться его разговорить. И поддерживать лекарствами его стабильность.

– Похоже, на это потребуется много времени.

– Выздоровление не произойдет за одну ночь.

– А когда? По вашим оценкам?

– Не могу сказать, Джаспер. Через полгода. Через год. Через два года. Взгляни на своего отца – он дошел до точки.

– А что делать мне? Жить в этом проклятом государственном приюте?

– Неужели у тебя нет родственников, которые могли бы о тебе позаботиться?

– Нет.

– Дяди и тети?

– Умерли.

– Бабушки и дедушки?

– Умерли, умерли! Все до единого умерли.

– Мне жаль, Джаспер, но такие вещи быстро не исправить.

– Надо!

– Не вижу способов.

– Потому что вы – идиот! – закричал я, бросился по коридору и нигде не задержался, чтобы обдумать, что означают раздающиеся вокруг стенания. В приемном покое миссис Френч, как человек, который не любит, если его оставляют одного с собственными мыслями, старательно рассматривала ногти. Ногти служили выходом. Я оставил ее с ними и тихонько прокрался к лифту. А по пути вниз думал о людях, которые высокопарно называли себя безумцами, и желал им самого, самого, самого большого невезения.

Автобус повез меня домой. Другие пассажиры выглядели такими же усталыми и опустошенными, как я. По дороге я размышлял над своей проблемой: больница, вместо того чтобы восстановить здоровье отца, ускорит распад его тела, разума и духа. Чтобы выздороветь, отцу необходимо выбраться из больницы, но чтобы оттуда выбраться, ему надо выздороветь. Помочь ему выздороветь я мог единственным способом – надо было точно узнать, от чего он заболел, и определить средства, благодаря которым он превратил себя в развалину.

Дома я принялся разыскивать более поздние тетрадки отца. Мне требовались идеи, и ни один учебник не помог бы мне больше, чем его собственноручные записи. Но тетрадок не было: ни в шкафу, ни под кроватью, ни в пластиковых пакетах на туалетном бачке, то есть нив одном из его излюбленных потайных мест. Через час поисков я вынужден был признать, что тетрадок в квартире не было. Я перевернул спальню вверх дном, но добился только одного: она пришла из одного состояния хаоса в другое. Измученный, я лег на кровать. Атмосфера отдавала привкусом разрушения личности, но я сделал все возможное, чтобы избавиться от мысли, что это не начало конца, а окончательный и решительный конец самого конца.

На прикроватном столике отца лежала почтовая открытка от Анук. Поперек изображения рабочих на рисовых полях алела надпись крупными буквами «Бали». На обратной стороне Анук написала: «Вам, ребята, необходим отдых». И все. Она была права.

Я повернулся на кровати, и что-то впилось мне в подбородок. Я потряс подушку, и из нее выпала черная тетрадь. В ней оказалось 140 страниц – все пронумерованы. Ну вот, я был единственным человеком, который мог освободить отца, и эта тетрадь подскажет мне способ. Меня останавливало одно: приобщение к духовному состоянию родителя таило в себе известную опасность, поскольку образ его мыслей затягивал не постепенно, исподтишка, а пленял, как захлопывающаяся медвежья ловушка. Защитой мне служило ироничное отношение к моему предприятию, и с этой мыслью я взял себя в руки и приступил к делу.

Меня не удивило, что опыт оказался на удивление тревожащим, как всякое путешествие в область распада и безумия. Я перечитал тетрадь дважды и наткнулся на места, где ощущалось общее разочарование, как на странице 88.

«У меня слишком много свободного времени. Свободное время подталкивает людей на раздумья; мыслительный процесс ведет к нездоровому погружению в себя; и если человек не водонепроницаемый и не безукоризненный, чрезмерное погружение в себя – это дорога к депрессии. Вот почему депрессия стоит на втором месте среди всех болезней в мире после астенопии на почве увлечения порно в Интернете».

Или были вот такие места, которые относились лично ко мне:

«Бедный Джаспер! Наблюдая за ним, в то время как я притворяюсь, что читаю, я прихожу к выводу, что он еще не сознает, что его гора минут тает. Может быть, ему предстоит умереть, когда умру я?»

Или наблюдения относительно самого себя:

«Моя проблема заключается в том, что я не могу подытожить себя одним предложением. Я знаю одно: кем я не являюсь. И заметил, что между людьми существует подразумеваемое соглашение, что они по крайней мере попытаются приспособиться к окружающей среде. Меня всегда подмывало восстать против этого. Вот почему, когда я в кино и экран гаснет, у меня возникает непреодолимое желание почитать книгу. К счастью, у меня всегда с собой карманный фонарик».

Самой часто повторяющейся мыслью было желание отца спрятаться, остаться одному, обособиться от всех, чтобы его не беспокоили ни шум, ни люди. Обычные его рассуждения. Но были там и намеки на манию величия, чего я раньше в нем никогда не замечал. Целые пассажи в тетради выражали его желание править и менять мир, что являлось эволюцией его навязчивых мыслей и проливало свет на природу стремления к уединению. Теперь я понимаю это так: он хотел, чтобы у него был личный штаб, где он мог бы планировать свое наступление. Например, вот это:

«Никакое символическое путешествие невозможно в квартире. Нет ничего метафорического в походе на кухню. Ни подняться! Ни опуститься! Никакого пространства! Никакой вертикальности. Никакой космичности. Нам требуется светлый, просторный дом. Нужны уголки и закоулки, полости и чердаки, лестницы, подвалы и мансарды. Нужен второй туалет. В квартире невозможно приложить основную идею, которая превратит меня из Человека думающего в Человека действующего. Стены слишком тесны для моей головы, и слишком много отвлекающих моментов – шум на улице, звонок в дверь, телефон. Нам с Джаспером следует переехать в лес, чтобы я мог строить планы своего главного дела, которое облечено в форму яйца. Я и сам облечен в форму яйца. Только наполовину человек, и мне необходима сильная сосредоточенность, если я хочу шепнуть в золотое ухо и изменить лик страны».

Или вот еще:

«Эмерсон [35]35
  Эмерсон, Ралф Уолдо (1803–1882) – американский философ, поэт и эссеист.


[Закрыть]понятен! „В тот момент, когда мы с кем-то встречаемся, каждый становится частью“. В этом состоит моя проблема. Я на одну четверть тот, кем должен быть. Может быть, даже на одну восьмую. „Голоса, которые мы слышим в одиночестве, затихают и становятся неразличимы, когда мы вступаем в мир“. Именно моя трудность – я не слышу себя самого. Он также говорит: „В мире легко жить согласно убеждениям мира; в уединении легко жить согласно своим убеждениям; но велик тот, кто среди толпы способен с безмятежностью сохранять независимость одиночества“. Я этого не умею».

Во время второго прочтения я наткнулся на цитату, которая настолько пугающе била в цель, что я воскликнул: «Ага!», чего не делал ни до, ни после. Вот это место, на странице 101:

Паскаль отмечает, что во время Французской революции опустели все сумасшедшие дома. Их обитатели обрели смысл жизни.

Я закрыл тетрадь, подошел к окну и посмотрел на переплетение крыш и улиц и очертания города на фоне неба, затем поднял глаза на небеса и начал следить за их танцем. У меня было такое ощущение, что в теле появился новый, свежий источник силы. Впервые в жизни я точно знал, что мне следует делать.

Я сел в автобус, доехал до нужной остановки и по петляющей среди стоящих немалых денег зарослей папоротника тропинке вышел к фасаду сложенного из песчаника дома Эдди. Нажал на кнопку звонка и ничего не услышал. Должно быть, Эдди прилично зарабатывал на своих стрип-клубах: только богатые люди могут позволить себе роскошь подобной изоляции: тишина зависит от толщины двери, и чем больше у человека денег, тем солиднее дверь. Таков мир. Бедные получают что потоньше, богатые – что потолще.

Открывая дверь, Эдди укладывал свои редкие волосы, и гель крупными каплями падал с расчески. Я вдохнул его запах и перешел прямо к делу:

– Почему ты был всегда так добр к моему отцу?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты предлагал ему деньги, помощь, хорошее отношение. Ради чего? Отец сказал, это началось в тот самый день, как вы познакомились в Париже.

– Он так сказал?

– Да.

– Тогда я не понимаю, что ты хочешь узнать?

– Что стоит за твоей щедростью?

Эдди посерьезнел, перестал причесываться и замялся, подыскивая нужные слова.

– Отвечая на этот вопрос, ответь еще вот на такой: почему ты постоянно нас фотографируешь? Чего ты хочешь от нас?

– Ничего не хочу.

– Значит, это просто дружба?

– Разумеется!

– Следовательно, ты способен дать нам миллион долларов.

– Это слишком много.

– А сколько?

– Не знаю, что-нибудь около шестой части.

– Сколько это составит?

– Не знаю.

– Отец копил, не знаю, сколько он собрал, но этого недостаточно.

– Недостаточно для чего?

– Чтобы ему помочь.

– Джаспер, даю тебе слово: я сделаю все и дам вам все, что смогу.

– И даже одну шестую часть миллиона?

– Если это поможет тебе и твоему отцу.

– Ты ненормальный.

– Не я сижу в сумасшедшем доме.

Внезапно мне стало не по себе от того, что я изводил Эдди. Он был поистине редким человеком, и дружба явно много для него значила. У меня даже создалось впечатление, что он не сомневается: дружба обладает глубоким духовным качеством, которое нисколько не пострадало из-за того, что отец его смертельно ненавидел.

Когда я вернулся в больницу, отец был прикручен к кровати в той же самой зеленой с желтизной палате. Я вгляделся в него. Глаза вращались в глазницах, словно брошенные в чашку с чаем шарики мрамора. Наклонившись, я стал шептать ему в ухо и, хотя не знал, слышит ли он меня, продолжал шептать, пока не охрип. Затем пододвинул к кровати стул, положил голову на его вздымающийся и опускающийся живот и заснул. А когда проснулся, понял, что кто-то набросил на меня одеяло, и услышал каркающий голос. Я не знал, когда отец начал свой монолог, но он был на середине фразы.

– …поэтому они утверждают, что архитектура – нечто вроде моделирования Вселенной и все древние церкви и монастыри – это попытка осуществить божественную работу и скопировать небеса.

– Что? Что с тобой? Ты в порядке?

Я видел только странный контур его головы. Встал, зажег свет и расстегнул ремни на кровати. Отец, пробуя, как поворачивается шея, повертел головой.

– Нам предстоит сконструировать мир по своему проекту, Джаспер. И в этот мир не явится никто, если мы его не пригласим.

– Мы построим свой собственный мир?