Текст книги "Части целого"

Автор книги: Стив Тольц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 41 страниц)

Но вот он взорвался.

А я был рядом.

Мой лоб упирался в стекло машины, а сам я жалел, что нахожусь не в декорированном под джунгли отеле и не могу в любой момент подняться к себе в номер, забраться в чистую постель, вызвать человека из обслуги и успокоить себя изрядной передозировкой снотворного. О лучшем я не мог и мечтать.

– Что это? – вскинулся Эдди, прерывая мои мечты.

Это была девушка лет пятнадцати; она бежала по дороге и махала руками, делая нам знак остановиться. Эдди свернул на обочину, и мы оба выскочили из машины. Девушка звала Эдди за собой. Я понял, что ее отец был болен. Очень болен. Она необыкновенно разволновалась и хотела, чтобы врач немедленно его осмотрел. Эдди принял самый профессиональный вид, на какой был способен. И переводил мне симптомы по мере того, как их называла девушка: лихорадка, тошнота, сильные спазмы в брюшной полости, бред, отсутствие чувствительности в руках и ногах. Эдди одновременно ворчал и вздыхал, затем решительно покачал головой. Девушка умоляюще закричала.

Я не понимал, что происходит.

Она повернулась ко мне и схватила меня за руку:

– Пожалуйста! Ну пожалуйста!

– Эдди, в чем дело?

– Сегодня, пожалуй, не смогу. Может быть, завтра, если найдется свободная минута.

– Не понимать? – заговорила девушка по-английски. – Мой отец умирать.

– Эдди, что ты вытворяешь?!

– Слушай, Джаспер, шел бы ты прогуляться.

Не требовалось быть большого ума, чтобы догадаться – речь шла о самом грязном шантаже.

– Я остаюсь, – заявил я.

Он уставился на меня, и я почувствовал: взгляд его – сгусток всесокрушающей злобы. Настал момент решающего поединка.

– Джаспер, – процедил он сквозь зубы, – иди к чертовой матери!

– И не подумаю!

Эдди обрушил на меня всю мощь своих легких. Испробовал все, чтобы заставить меня уйти, а самому заняться насилием и мародерством. Я не пошевелился. Это было мое первое физическое столкновение со злом, и я горел желанием одержать верх.

Но не вышло.

Он толкнул меня в грудь, я толкнул в ответ. Он снова толкнул, я опять ответил. Мне это стало надоедать, и я изо всех сил ударил его кулаком. Эдди увернулся и, в свою очередь, нанес мне удар. Я тоже попытался увернуться, и он, вместо того чтобы двинуть меня в челюсть, угодил в лоб. Я отшатнулся, и Эдди, воспользовавшись моментом, неожиданно взмахнул ногой и пнул меня в горло. Я полетел навзничь и упал головой в грязь. А когда очухался, услышал, как хлопнула дверца машины, и мне осталось одно – смотреть вслед отъезжающему автомобилю.

Эдди – мерзкий подонок! Грязный, омерзительный, сексуально озабоченный бандит! Я чувствовал себя виноватым, что не сумел защитить бедную девчушку. Но если кто-то из твоих знакомых, которых ты знаешь с самого детства, так сильно горит желанием совершить преступление, что не останавливается даже перед тем, чтобы ударить тебя в горло, что тут можно поделать? А теперь что ни предпринимай, я все равно опоздал. Изверг увез девушку, бросив меня черт знает где. И в этом «черт-знает-где» сосредоточилась вся отпущенная на долю Таиланда жара.

Я брел несколько часов, и все это время меня преследовали стаи перевозбудившихся от моего вида комаров. Поблизости никого не было, никаких признаков человеческой жизни. Можно было легко представить, что я один на белом свете, но это не вызывало ощущения одиночества. Наоборот, меня подбадривала мысль, что все остальные мертвы и в моей власти дать или не дать начало новой цивилизации. Пожалуй, не дам, думал я. Кто способен выдержать такое унижение – стать отцом всего рода человеческого? Только не я! Я мог себя представить муравьиным королем или главной особью в популяции крабов, но Эдди отбил у меня охоту числиться патриархом среди людей. Оказывается, такое вполне под силу одному человеку.

Я продолжал идти, мокрый от жары, но меня поддерживала моя фантазия, что я – единственный в мире человек. Меня даже не волновало, что я потерялся в джунглях. Сколько раз нечто подобное еще произойдет в моей жизни? Много, предрек я себе. Теперь это джунгли, в следующий раз будет океан, затем парковка рядом с универсальным магазином, пока я окончательно не потеряюсь в космосе. Попомните мои слова.

Но мое одиночество длилось недолго. Я услышал голоса – люди поднимались вверх по склону холма. Одолев вершину, я увидел группу человек из двадцати, в основном крестьян, окруживших полицейский фургон. Не было никаких свидетельств, что появление полиции связано со мной, но у меня возникло ощущение, что с холма спускаться не стоит. Такое случается, если постоянно испытываешь чувство беспричинной вины.

Я поднялся на цыпочки, чтобы лучше разглядеть, что происходит. И в это время заметил, что сзади ко мне подкрадывается какая-то тень. Поспешно обернулся. Женщина среднего возраста держала в руке корзину с яблоками и смотрела на меня. Нет, не просто смотрела – бросала угрюмые взгляды на амулет на моей шее.

– Пригнись. Нельзя, чтобы тебя видели, – сказала она с непроходимым, как джунгли вокруг, акцентом. И длинной жилистой рукой толкнула на землю. Мы лежали бок о бок на травянистом склоне.

– Я тебя знаю.

– Да?

– Ты друг доктора. Так?

– Что происходит?

– Он попал в беду, – ответила женщина.

Ясное дело: вскрылось, что Эдди склонял бедную девушку к сожительству. Я бы не стал возражать, если бы его посадили в тюрьму, там опустили, и он бы жил с этим весь положенный ему срок. Он того заслужил.

– Выкопали тела, – сказала женщина.

Что еще за тела?

– О каких телах ты говоришь?

– Тела старого врача и молодого.

– Выкопали их тела? С какой стати решили заниматься таким отвратительным делом?

– Хотели проверить, не умерли ли они от чумы или какого-нибудь неизвестного вируса. Пару лет назад у нас разразилась эпидемия птичьего гриппа. Теперь за этим следят, особенно если происходит несколько непонятных смертей подряд.

Но какое это имеет отношение к шантажу и изнасилованию? – подумал я.

– И что дальше?

– Произвели аутопсию. Полагаю, ты догадываешься, что обнаружено?

– Страшная масса разлагающихся органов.

– Яд. – Женщина смотрела внимательно, изучая мою реакцию.

– Яд? И они решили… – Кончать фразу не имело смысла. И так было понятно, что они решили. Проходимец Эдди, чтобы осуществилась мечта его родителей и он стал врачом, убрал с дороги старого доктора и его ученика. – Так его хотят арестовать?

– Нет. Видишь людей внизу?

Я не понимал, ждет ли она ответа на свой вопрос. Люди были прекрасно видны со склона холма.

– И что с ними такое?

– Они только что сообщили полиции, что твой приятель доктор бежал в Камбоджу.

Мне стало неприятно, что она постоянно называет Эдди моим «приятелем-доктором». Хотя это было удобно с точки зрения ясности – ведь в данной истории принимали участие три врача. Но неужели я настолько непроходимо туп? Я не мог взять в толк, зачем крестьяне сказали полиции, что Эдди бежал в Камбоджу. И почему это так занимает женщину?

– Неужели не соображаешь? Они намерены вершить закон своими руками.

– То есть?

– Убить его. И не только его. Тебя тоже.

– Меня?

– И остальных австралийцев, которые приехали ему помогать.

– Постой! Те австралийцы – мои родственники. Они ничего дурного не сделали. И ничего об этом не знали. И я не знал.

– Лучше тебе домой не ходить.

– Но я ни в чем не виноват! Это все Эдди! – Во второй раз Эдди навел на нас жаждущую расправы толпу. Боже, отец был прав: люди настолько зацикливаются на своих планах бессмертия, что это губит и их, и всех вокруг.

Женщина бесстрастно смотрела на меня.

Что я мог поделать? Тратить драгоценное время, чтобы найти полицию? Надо было спешить домой и предупредить остальных, что разъяренная толпа собирается разорвать их на куски.

Ничего себе получилась прогулочка в деревню!

– Слушай, а почему ты мне помогаешь?

– Мне нужен твой талисман.

Что я терял? Я уже тогда поддался глупому суеверию, когда надел его на шею. Сняв несносный амулет, я протянул его женщине, и она поспешила прочь. Я носил его от безысходности. Ведь стоит расслабиться, и будешь радоваться песчинке, если тебе внушат, что в ней заключены магические свойства.

Компания от подножия холма тронулась в джунгли, и я последовал за ней, думая об Эдди и моих родных и как они удивятся, когда кровожадные люди ворвутся в дом, чтобы их убить. Надо было сделать все возможное, чтобы не столкнуться с этой толпой – ведь с учетом того, что я не был тайцем, трудно было рассчитывать, что мне удастся с ней смешаться. Меня проглотят с потрохами в качестве закуски. Поэтому я держался на расстоянии. Но я не знал путь к дому Эдди, и парадокс был очевиден: как я мог обогнать толпу, чтобы предупредить о ее приближении родных, если мне следовало идти за ней, чтобы попасть к своим?

Очередной вопрос жизни и смерти. Ну ладно, разберемся.

Группа по ходу обрастала новыми членами, превращаясь в толпу, затем в массу – неотвратимое орудие мести. Люди являли собой некое подобие человеческого цунами, набирающего скорость и масштабность. Толпа не растекалась и представляла собой жуткое зрелище. Казалось, люди настраивали себя на убийство. Но не воинственными криками, а молча, сжав зубы. Бросившись бежать, я подумал, насколько же я ненавижу любые сборища: толпу спортивных болельщиков, толпу защитников окружающей среды, даже толпу супермоделей – представляете, как мне ненавистно людское скопище? Род людской можно выносить лишь поодиночке.

Замечу – это была демократическая толпа. К ней мог присоединиться любой, кто пожелал бы порешить Эдди и мою семью. Я даже разглядел несколько детей. Это меня удивило. И пожилых господ, которые, несмотря на дряхлость и застенчивость, держались бодро. Словно их поглотила толпа и подпитывала своей энергией и их немощные тела превратились в ловкие пальцы сильной руки. Но разве эти люди не буддисты? А если так, следовательно, буддистов можно вывести из себя, как всех остальных? Хотя ради справедливости надо заметить, что это Эдди нарушил их безмятежность отравлением, убийством, шантажом и насилием. Ведь внутренняя безмятежность не гарантирует непроницаемости извне для подобных гнусностей. Никто из них не улыбался, как Будда. Их улыбки были змеиными – улыбками сорокоглавых драконов.

Даже солнце приняло грозный вид и быстро падало к горизонту. Я подумал, что свет для резни не нужен. Ей требуется темнота.

Но что это? Толпа наддала ходу! Я и до этого успел вымотаться, а теперь и вовсе несся сломя голову. Досадно! В последний разя решился на марафон, когда, обставив двести миллионов сперматозоидов, первым оказался у яйца. И вот снова пришлось бежать. Хотя, если честно, происходящее поднимало мне адреналин. Я настолько привык к бесконечным раздумьям, что действие неожиданно пришлось по вкусу. Жаждущая крови толпа рвалась вперед – что мне оставалось делать?

Сумерки окрасили небо в нежно-красный, сиропный цвет – такой насыщенный, что сносило голову. Не сбавляя бега, я пожалел, что у меня нет мачете, голыми руками было трудно пробивать себе дорогу сквозь густую поросль. Я нырял в незаметные проходы, где заходящее солнце проявляло себя лишь редкими мазками. Грозные звуки джунглей напоминали объемный звук дорогой домашней стереосистемы.

Через полчаса я начал отставать и терять толпу из виду. Проклятие! Что теперь делать? Как поступить? Я бежал, падал, меня тошнило, и я снова вставал. Зачем нас сюда принесло? Шли бы они к такой-то матери, эти тайцы. Австралийская толпа способна вытрясти из человека душу, но потом он, хоть и на карачках, доберется до дома. А здесь готовилось убийство. Нет, не убийство – бойня! Собирались покончить с отцом. Кэролайн! Терри! Они попали в ловушку и ничего не ждали. Я бежал до полного изнеможения. Прибавьте к этому жару, комаров. И страх. Нет, мне не справиться. Но каким образом мне предупредить родных?

А если…

Нет, не получится.

Но можно ведь попробовать…

У меня мелькнула мысль. Глупая, невозможная, пришедшая в голову от отчаяния. Я, должно быть, свихнулся. Или это тешит себя мое воображение? Но все-таки это была мысль! Вот такая: мы с отцом связаны глубже, чем обычно родитель с сыном, и у меня давно возникло подозрение, что мы можем невольно читать мысли друг друга. И теперь, если я достаточно сосредоточусь и приложу небольшое физическое усилие, возможно, мне удастся послать ему предупреждение. Абсурд? Или гениальное решение?

Трудность заключалась в том, что на бегу не удавалось достигнуть необходимой степени сосредоточенности. Однако если остановиться и моя идея не сработает, я не только безвозвратно отстану от толпы, но и не сумею найти дорогу домой. Тогда все умрут.

Неужели я в самом деле считал, что мы способны читать мысли других людей? Стоило ли рисковать? Продираться сквозь заросли становилось все труднее – я отводил ветку, но она тут же хлестала меня по лицу. Агрессивность леса нарастала. Толпа удалялась. А я все больше ослабевал в этом пекле. Моим родным предстояло умереть.

Стоило ли рисковать?

Была не была!

Я остановился. Жаждущая крови толпа скрылась за холмом. Сердце ныло в груди. Я глубоко вздохнул, стараясь его успокоить. Чтобы установить контакт с отцом, мне требовалось привести себя в глубокое созерцательное состояние. Но разумеется, надо было спешить, хотя спешка – не лучший способ обретения внутреннего покоя. Нельзя изменить качественные свойства сознания, несясь за автобусом.

Я принял хрестоматийную позу. Сел на землю, скрестил ноги, сосредоточился на дыхании и стал повторять мантру: «Вау!» Сознание успокоилось, но, откровенно говоря, в голове стало как-то пустовато. Просветление позволяло дойти до края сознания, но не переступить черту. И еще накатил приступ блаженства – это еще с какой стати? Мне следовало идти дальше, чем обычно. Из того, что я читал о медитации, я вынес, что в этом деле необходимо придерживаться определенной системы: как сидеть, как дышать, как сосредоточиться на дыхании. Но рутинная система противоречила тому, что мне требовалось в данный момент. Я несколько раз пробовал медитировать по системе – дышал и сосредотачивался одним и тем же способом – и пришел к выводу, что это все равно, что стоять на конвейере и накручивать пробки на бутылки с кока-колой. Мозг успокаивался, замирал, тупел. Это мне не подходило.

Я пытался утихомирить сознание, но в голове бушевал конфликт, и это сжигало энергию, которая требовалась для установления телепатической связи с отцом. Может быть, прекратить сосредоточиваться? Но как достигнуть спокойного состояния ума без сосредоточенности?

Для начала я встал с земли и привалился к дереву, как Джеймс Дин в кинофильме «Бунтовщик без идеала». Затем стал прислушиваться не к своему дыханию, как рекомендовала Анук, а к звукам вокруг. Решил не закрывать глаз, а, наоборот, открыл шире.

Смотрел на влажные ветвистые деревья в вечернем свете и не пытался сосредоточиться. Привел сознание в состояние готовности. Не обращал внимания на дыхание, а сконцентрировался на своих мыслях. Они обрушились на меня словно душ искорок. Я созерцал их, пытался проникнуть в суть, старался определить не куда они летели, а откуда взялись – их прошлое.

И понимал, что именно они сплачивают меня в единое целое и не дают распасться. Они и есть истинная закваска Джаспера.

Я пошел вперед, и меня сопровождала тишина сознания, хотя это была не та тишина, когда отсутствуют звуки. Это была огромная, оглушающая, видимая тишина. Никто никогда не говорил мне о такой тишине. Она казалась необыкновенно громкой. И, шагая через джунгли, я без труда достиг необходимого прозрения.

Затем мой мозг успокоился – стал по-настоящему отрешенным. Это случилось внезапно – я как-то сразу освободился от внутреннего трения. От страха. И эта свобода помогла мне избавиться от безволия. Я подумал: мир разбухает, он взрывается у меня во рту, катится по пищеводу, наполняет глаза. Как ни странно, он, такой большой, вошел в меня целиком, хотя я нисколько не увеличился. Даже уменьшился. И мне приятно, что я маленький. Понимаю, как нелепо это звучит, но, поверьте, это был не мистический опыт. Я не обманывал себя. Я не святой. За все груди Калифорнии я бы не стал, как Франциск Ассизский, вылизывать языком язвы прокаженных. И вот к чему я клоню: я испытал нечто такое, что мне раньше не приходилось испытывать, – любовь. Вы можете не поверить, но я действительно возлюбил врагов: Эдди, моих родных и спешащую покончить с моей семьей злобную толпу, даже недавнюю отравляющую ненависть австралийцев. Сразу уточню: это не было похоже на обожание, и, возлюбив их, я не почувствовал, что в них влюблен. Зато больше почему-то не испытывал к ним инстинктивной антипатии. Меня слегка напугало неистовство любви, пробившей себе дорогу сквозь ненависть. Похоже, Анук ошибалась: истинная цель медитации – не внутренний покой, а любовь. Когда жизнь впервые предстает во всей полноте и созерцатель начинает испытывать к этой полноте любовь, достижение состояния покоя представляется второстепенной задачей.

Но как бы ни было приятно мое состояние, я сознавал, что не установил связи с отцом. Я уже хотел бросить свое занятие и начал размышлять, куда подевалась толпа, как передо мной, без всяких усилий с моей стороны, возникло отцовское лицо. Затем я увидел его сгорбившуюся фигуру – он сидел, скорчившись над столом. Я присмотрелся. Отец писал письмо в редакцию одной из сиднейских газет. Мне было видно только обращение. «Уважаемые говнюки!» – зачеркнуто, вместо него выведено: «Многоуважаемые говнюки!» Я не сомневался, что это не игра моего воображения, а подлинный отец в реальном времени. «Отец! Отец! – подумал я. – Взбунтовавшаяся толпа спешит убить Эдди, а вместе с ним и всех остальных в доме. Бегите! Спасайтесь». Я постарался отправить ему образ разбушевавшейся толпы, чтобы у него было представление, как она выглядит, когда появится возле дома. Толпа получилась единым, рвущимся вперед организмом, вооруженным сельскохозяйственными инструментами. Боже! Они держали в руках косы!

Без моего вмешательства видение померкло. Я открыл глаза – вокруг царила кромешная тьма. У меня возникло ощущение, что я оказался под землей. Сомкнувшиеся джунгли издавали громкие стенания. Сколько времени я пробыл в этом месте? Непонятно.

Я снова тронулся в путь, отводя от лица ветви, а в глазах по-прежнему стояли видения. Нос полнился нездешними запахами (корицей и кленовым сиропом), рот – нездешним вкусом (зубной пастой и овощным ароматизатором). Я, как никогда, чувствовал себя растворенным в мире.

Найдут ли нападающие дом пустым? – размышлял я. Услышал ли отец мое предупреждение? Или я зря оставил попытки спасти родных обычным способом? Я двигался, не понимая, где нахожусь, и, предоставив инстинкту выбирать путь, ступал по источающим сладкие ароматы пышным растениям. Остановившись у небольшого водопада выпить холодной, восхитительной воды, я двинулся опять, спотыкаясь о кочки и продираясь сквозь густую листву.

Страх я не испытывал. Настолько ощутил себя слившимся с джунглями. Со стороны зверей было бы просто неприличным попытаться меня сожрать. Наконец я вышел на просеку, тянувшуюся по склону холма, и увидел восходящую луну. Казалось, все глаза цветов, губы деревьев и подбородки причудливых скал указывали, что я иду в правильном направлении. Я с облегчением вздохнул, поскольку не видел никаких троп. Каким-то образом молчаливая масса мстительных людей ничего здесь не потревожила, будто проплыла сквозь джунгли наподобие бесформенной древней сущности.

Добравшись до дома Эдди, я увидел, что окна пылают ярким светом. Ветер неистово стучал створками рам и дверей. Вид дома сразу развеял ощущение моей единственности в мире, а сам мир снова безнадежно развалился на куски. Исчезло чувство связи со всем живым. Мне больше не было до него дела – нас снова разделяла стена из костей и хрящей. С одной стороны я, с другой – все остальное. Ясно и дураку.

Спрятавшись за дерево, я прислушивался, как клетки крови торопятся сквозь сердце. Вспомнил, что однажды отец пообещал научить меня, как сделать себя неаппетитным, если другие захотят меня сожрать. И понадеялся, что сам он овладел этим мастерством.

Разумеется, я опоздал. Дверь была широко распахнута, и вооруженные косами, молотками и вилами люди один за другим выходили из дома. Не было смысла появляться перед толпой или ее декристаллизированной ипостасью, поскольку, вероятнее всего, люди уже свершили то, за чем явились. Я бы ничего не добился, и меня бы тоже разорвали на части.

Кровь покрывала руки и лица людей. Одежда была настолько запачкана, что ее оставалось только выбросить. Я дождался, когда уйдет последний нападающий, после чего выждал еще несколько минут. Взглянул на дом, стараясь не испытывать страха. Даже после всего того, чему меня научил отец, я не был готов к такому моменту – войти в помещение, где искромсали моих родных. Я попытался вспомнить какую-нибудь крупицу мудрости из раннего детства, чтобы понять, как вести себя дальше, но ничего не приходило на ум, и я шагнул через порог эмоционально, психологически и морально не защищенный. Конечно, я много раз представлял, что эти люди уже умерли (как только я к кому-нибудь привязываюсь, сразу воображаю его смерть, чтобы потом не испытать слишком сильного потрясения), но в моем сознании это всегда опрятные трупы, довольно чистые, и до теперешнего момента мне не приходило в голову готовить себя к худшему, представляя, что мозги моих родных размазаны по стене, их тела в луже крови, а внутренности выпотрошены.

Первое тело, которое я увидел, принадлежало Эдди. Он выглядел так, словно по нему больше тысячи раз пронесся чемпион по бегу на коньках. Лицо настолько изрезано, что я едва его узнал. Глаза сохранили удивленный взгляд, который бывает после инъекции ботокса или в случае внезапной смерти. Эдди смотрел на глиняные сосуды с духом своих родителей, откуда они, вероятно, смотрели на него. В его глазах легко угадывался упрек. До свидания, Эдди. Скатертью тебе дорога! Ты вконец осведомился, и это обрушилось на твою же голову. Не повезло!

Нечеловеческим усилием я заставил ноги перенести меня в следующую комнату. Дядя Терри стоял на коленях и со спины был похож на «фольксваген-жук», пытающийся втиснуться на парковке в самое узкое место. Пот капал со складок на его шее. Я услышал, что он плачет. Терри повернулся, затем принял прежнее положение и показал пухлой рукой на дверь в комнату отца.

Я вошел.

Отец тоже стоял на коленях и тихо раскачивался над изуродованным телом Кэролайн. Глаза – шире некуда, словно в них вставили спички в качестве распорок. Любовь всей его жизни лежала на спине, из дюжины ран сочилась кровь. Взгляд мертвых глаз был невыносим. Мне пришлось отвернуться. Было в этих глазах нечто тревожащее. Кэролайн смотрела так, будто сказала что-то обидное и хотела взять свои слова назад. Позже я узнал, что она умерла, защищая не кого-нибудь, а Эдди, и именно ее смерть изменила настроение толпы и разбила ее на несогласные группы: считающих, что убить женщину средних лет – это нормально, и других, кто думал, что так поступать нельзя. Раздор быстро потушил неистовство, и люди разошлись по домам.

Эдди и Кэролайн мы похоронили в саду. Снова начался дождь, и нам не оставалось ничего другого, как устроить им мокрое, грязное погребение. Для Эдди ничего лучше не требовалось. Но, глядя, как тело Кэролайн исчезает в грязи, мы испытали стыд и тоску. Отцу стало трудно дышать, словно что-то преградило путь воздуху, наверное, сердце.

Мы возвращались в Бангкок молча, испытывая тот вид горя, пережив которое, человек всю жизнь потом улыбается не так искренне, как раньше. Отец притих, но время от времени издавал едва различимые звуки, давая нам понять, что все оставшиеся минуты жизни он будет испытывать невыносимую муку. Я понимал, что он винит себя в смерти Кэролайн. И не только себя – Терри тоже, хотя бы потому, что он нанял Эдди, и не только Терри – судьбу, случай, Бога, искусство, науку, человечество, Млечный Путь. Ничто не подлежало оправданию.

Возвратившись в дом Терри, мы разошлись по своим комнатам удивляться, насколько быстро человеческое сердце способно захлопываться, и размышлять, осмелимся ли мы его когда-нибудь снова открыть. Но всего через пару дней, побуждаемый то ли смертью Кэролайн, то ли завываниями черного пса в имении его сердца, то ли скорбью, вытеснившей все разумные мысли, то ли тем, что хотя он всю жизнь размышлял о смерти, но так и не смирился с неизбежностью собственной, отец внезапно вынырнул из вызванного горем гипноза и объявил свой последний план. Как и предсказывал Эдди, этот его план оказался самым безумным. Всю жизнь, наблюдая, как отец принимал одно невероятное решение за другим и в каком-то смысле становился жертвой каждого, я больше всего удивлялся тому, что еще не потерял способности удивляться.