Текст книги "Части целого"

Автор книги: Стив Тольц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 41 страниц)

– Чтоб я знал.

– Джаспер считает тебя философом, который загнал себя в угол.

– Вот как?

– Скажи, что это за угол? На что он похож? Как ты в нем оказался? И как, по-твоему, можно из него выбраться?

– Помоги подняться, – попросил отец и, оказавшись на ногах, продолжал: – Вкратце все выглядит следующим образом. Поскольку люди до такой степени не хотят признать свою конечность, что превратились в порождающие смыслы машины, я никогда не мог быть уверенным, не является ли сверхъестественное или религиозное по своей природе порождением моего отчаянного желания поверить в собственную особенность и стремления к бессмертию.

– Может быть, это от того, что у тебя не было мистического опыта?

– У него был, – вступил я в разговор. – Однажды он увидел все сразу во Вселенной. Но не разобрался в увиденном.

– Теперь тебе понятна природа угла? Если люди генерируют смыслы, чтобы таким образом отрицать смерть, как я могу утверждать, что мой опыт – не мое порождение? И поскольку уверенности нет, приходится признать, что мое.

– Следовательно, всю жизнь ты даже не относился с серьезностью к своей душе?

– Прекрати разговоры о душе. Я не верю в нее, и Джаспер тоже не верит.

Терри повернулся ко мне. Я пожал плечами. Если честно, я не мог составить на сей счет мнения. Отец был прав: бессмертная душа не мылась со мной в одной бадье. Ее срок годности я считал сильно преувеличенным. Сам я верил в смертную душу, которая после рождения постоянно изнашивается и умирает вместе с человеком. Каковы бы ни были недостатки смертной души, мне она казалась вполне совершенной.

– Вот и прикинь, Марти. И пошли подальше свой разум, который стремится познать загадки мироздания. Ты проиграл.

– Нет, это ты прикинь, Терри, – устало отмахнулся отец. – Если я жил неправильно, совершал просчеты и еще буду их совершать, то сохранять статус-кво своей убогой личности намного менее трагично, чем взять и измениться в одиннадцатом часу. Я не хочу быть тем смертным, который за пять минут до кончины понимает, как следовало жить. И рад, что смешон, но не хочу, чтобы мою жизнь назвали трагической, покорнейше благодарю.

Я перезарядил оружие, прицелился и в первый раз за весь день попал в «десятку». Повернулся к отцу и Терри, но ни тот ни другой не заметили моего успеха. Они не шевелились, братья, стоявшие бок о бок, но жившие в абсолютно разных мирах.

В ту ночь я как можно глубже зарылся под одеяло. Выстрелы, которыми Терри метил в отца, видимо, не попали в цель и вместо него угодили в меня. Я понял, что когда-нибудь, как отец, я займу такую же бескомпромиссную позицию пред ликом смерти. Несмотря на желание стать его зеркалом наоборот, я должен был признать, что между нами существовало тревожащее сходство. Мой ум, как и его, без устали пытался проникнуть в тайну творения, и я, как и он, не представлял, как устроить себе передышку от этих бесконечных бесплодных поисков. У меня не было уверенности, что Терри не раскачивал мою лодку нарочно. Он должен был понимать: отец не изменит ни единого атома своей личности, и поэтому вытаскивал меня на прогулки. Терри метил в меня, решив поквитаться со мной за брата. Я знал, что у меня внутри присутствовала некая душевная склонность, которая отсутствовала у отца, но она была расплывчатой и недооформленной. Я бы не удивился, если, однажды проснувшись, обнаружил бы, что отошел от собственной сущности и, как зомби, вышагиваю по стопам родителя.

Раздался стук в дверь. Я не ответил, но створка тем не менее отворилась. Терри боком протиснулся в спальню.

– Черт бы их побрал, эти узкие проемы. Привет, Джаспер! Хочу прибегнуть к твоим мыслительным способностям. Что нам предпринять, чтобы дни казались твоему отцу восхитительными?

– Ты меня задолбал! Мы ничего не можем поделать. Оставь его в покое.

– Понимаю. Может, нам отправиться в путешествие?

– Всем вместе?

– Конечно. В деревню. Мы могли бы поехать к Эдди, посмотреть, как он живет.

– Идея не из лучших.

– Твоему отцу сейчас паршиво. Я подумал, общество старинных друзей – это то, что ему требуется. А деревенский воздух его взбодрит.

– Его уже не взбодрить. Он разлагается.

– Я собираюсь предложить это всем.

– Подожди, а как же твой кооператив? Разве тебе не нужно руководить проститутками, растить опиум и торговать оружием?

– Об этом, пока я не вернусь, позаботятся другие.

– Видишь ли, Терри, отец не умеет растворяться в красоте природы. Естественные явления погружают его в самые жуткие формы самосозерцания. Его надо отвлекать, а не устраивать ему путешествие в глубь себя. Кроме того, ты спишь с его женой, и он знает об этом.

– Не сплю.

– Перестань, Терри, я видел, как она выходила из твоей спальни.

– Понимаешь, Кэролайн разочарована. Твой отец не знает, как правильно обниматься. Он пользуется только одной рукой!

Разговаривать с ним было бесполезно. Он себя настроил, и нам всем предстояло ехать в отдаленную горную деревушку и пару недель провести в доме Эдди. Я рвал на себе волосы, слушая, как Терри объявлял эту новость отцу и Кэролайн. И хотя его идея никому не понравилась, на следующее утро он погрузил нас в джип.

IX

Во время поездки я пережевывал в уме то, что Терри рассказал мне об Эдди. Его отец был единственным врачом в дальней горной деревне, где жила их семья. И все ждали, что юный Эдди пойдет по стопам родителя. Родные мечтали, что сын продолжит дело отца, когда тот уйдет на покой, и такова была сила их воли, что их мечта стала и его мечтой. Годами они экономили и копили, чтобы отправить юношу на обучение в медицинский институт, и он отвечал им благодарностью и усердием.

К сожалению, все рухнуло в тот самый день, когда Эдди впервые открыл учебник по медицине. Он горел желанием следовать за мечтой и угодить родителям, но обнаружил, что оскорблен тем фактом, что у человека внутри находится мерзкая слякотная грязь. Поэтому почти все время в интернатуре провел, давясь рвотой. Он не переносил ни одну составляющую человеческого организма: ни легкие, ни сердце, ни кровь, ни кишки – во всем этом не только находил символы отталкивающего животного начала, но, понимая, насколько хрупки и подвержены болезням человеческие органы, не мог себе представить, каким образом люди способны прожить хотя бы минуту.

На втором курсе он женился на очаровательной студентке института журналистики, сердце которой завоевал, бесстыдно хвастаясь своей будущей карьерой врача и обещая прекрасную совместную жизнь. Это событие не принесло ему счастья, а стало тайной пыткой. У него возникли серьезные сомнения в своих способностях овладеть медицинской профессией, но он считал, что привлекателен сам по себе. Однако его мучило чувство вины: жизнь в браке он начал со лжи.

А затем он встретил человека, изменившего его жизнь. Это случилось в два часа ночи. В приемный покой отделения «Скорой помощи» ввалился Терри Дин, из его поясницы торчал перочинный нож, причем под таким необычным углом, что он не мог извлечь его сам. За дело принялся Эдди. Тишина ночной смены и радушные, искренние манеры пациента располагали к откровенности, и он излил Терри душу: как он разрывается между отвращением и чувством долга, между ответственностью и опасением, что не справится. Быть или не быть ему эскулапом? – рефлексировал Эдди. Эти мысли ему претят, сказал он, и скорее всего доведут его до самоубийства. А что еще остается? Он не знает, как по-другому зарабатывать деньги. Терри сочувственно слушал, а затем предложил высокооплачиваемую, но не совсем обычную работу – ездить по миру и присматривать за его братом, чтобы в случае необходимости ему помогать. Короче, превратиться в друга и защитника Мартина Дина.

Хотя это разбило родительские сердца и создало необыкновенное напряжение в отношениях с молодой женой, Эдди согласился и, поселившись в Париже рядом с Кэролайн, стал ждать, когда объявится подопечный. Но самым удивительным открытием для нас стало то, что с момента знакомства и по сей день он терпеть не мог брата Терри. Все прошедшие годы он ненавидел Мартина, но ни разу этого не показал. Немыслимо! Чем больше я об этом размышлял, тем больше приходил к убеждению, что его притворство граничило с гениальностью. А затем вспомнил: люди всю жизнь делают вид, что любят родных, друзей, коллег, соседей. Так что двадцать лет – срок не такой уж большой.

На выезде из Бангкока движение было интенсивным, потом дорога стала свободной. Шоссе тянулось среди рисовых полей. Терри вел машину быстро. Мы обгоняли маленькие мопеды, на которых ехали все поколения от мала до велика, и автобусы, так опасно вилявшие, что казалось, ими никто не управляет. Некоторое время пришлось плестись за трактором – его водитель в это время скручивал сигарету. Затем начался горный серпантин. И чтобы совершенно вскружить мне голову, Терри рассказал, что произошло с Эдди после того, как он возвратился в Таиланд.

Его ликование по поводу окончания двадцатилетней миссии быстро развеялось, поскольку все тут же пошло наперекосяк. После ста сорока месяцев разлуки потребовалось всего шесть недель совместной жизни, чтобы расстроить брак. Эдди съехал с квартиры жены в Бангкоке и поселился в родной деревушке. Это стало величайшей ошибкой: его повсюду преследовали призраки родителей и упрекали за то, что он разбил их сердца. И как же поступил этот идиот? Вернулся к прежней мечте. А мечты, как и все остальное, могут представлять опасность. Идут годы, человек с опытом и возрастом меняется, и, если не скорректировать мечту, можно оказаться в незавидном положении Эдди – сорокасемилетнего мужчины, мечтающего, как двадцатилетний юноша. Но в его случае все было еще хуже. Он забыл, что мечта вообще была не его – что он принял ее уже поношенную. И вернувшись в свою изолированную от мира общину с намерением обустроить магазин, обнаружил, что смерть шестидесятипятилетнего отца открыла вакансию и он обеспечен работой совершенно иного рода.

Солнце уже заходило, когда мы подъехали к дому Эдди – приютившемуся на небольшой поляне покосившемуся строению. Окрестные холмы покрывали густые джунгли. Когда Терри выключил мотор, я услышал, как журчит река. Мы буквально оказались посреди нигде. От уединенности этого места мне сделалось слегка не по себе. Прожив столько времени в хижине в северо-западном конце лабиринта, я привык к аскетизму одиночества, но это было нечто иное. От вида дома у меня по коже пошел мороз. Может быть, я слишком много читал или слишком много смотрел кинофильмов, но если, подобно мне, рассматривать жизнь сквозь призму драматических символов, все моментально наполняется смыслом. Дом – не просто дом: это то место, где режиссируются эпизоды жизни человека, и эта уединенная постройка представляла собой идеальную декорацию для самых зловещих сцен, а если прожить здесь достаточно долго, не исключено – и для трагической развязки.

Терри посигналил. Эдди вышел и как-то очень яростно помахал нам рукой.

– В чем дело? Что вам надо?

– Ты не сообщил ему, что мы приезжаем? – спросил я у Терри.

– Зачем? Вот теперь он узнал. Эдди, мы приехали справиться, как у тебя дела. Готовь комнаты. Принимай гостей.

– Я больше на вас не работаю. Вы не можете заявляться вот так и требовать… Послушайте, Терри, я здесь врач и не хочу участвовать ни в каких аферах.

– Мои шпионы мне донесли, что у тебя нет ни одного пациента.

– Откуда такие сведения? Хотя понятно… Здесь подозрительно относятся к приезжим. Я отсутствовал много лет. Требуется время, чтобы заработать уважение, вот и все. Да и какое вам до этого дело? Вам нельзя здесь оставаться. Мое положение шаткое. Я вовсе не хочу, чтобы вы подмочили мне репутацию!

– Господи, Эдди, мы не собираемся бегать по деревне в исподнем. Нам требуется только мир, покой и немного хороших пейзажей. И что странного в том, что врач на несколько недель приютил умирающего и его родных?

– Недель? Вы собираетесь остаться здесь на несколько недель?

Терри расхохотался и шлепнул Эдди ладонью по спине.

– И он тоже? – Эдди покосился в сторону отца. Тот ответил холодным, безжизненным взглядом. Эдди повернулся ко мне, его губы растянулись в подобии улыбки, которая намекала на теплоту, но теплой отнюдь не была. Недавно в Австралии я ощутил на себе, что значит ненависть по ассоциации, и теперь почуял ее носом. Терри схватил сумку и направился к дому, остальные осторожно последовали за ним. Я задержался на пороге и посмотрел на Эдди. Он не двинулся с места – как застыл, так и остался стоять рядом с джипом. По его лицу можно было определить, насколько мы ему неприятны. Я не стал бы его за это осуждать. Поодиночке мы были милейшими людьми. Но вместе – нестерпимы.

Не понимаю, что такого заключено в моем теле, но оно неизменно притягивает комаров всех вероисповеданий и рас. Я буквально искупался в репелленте, сжег тысячу цитронелловых свечей, но кровососущие все равно налетали стаями. Пришлось снять с кровати москитную сетку и обмотаться ею, как саваном. Только тогда я сумел осмотреться, глядя сквозь прозрачную ткань. Сказать, что мебели было мало, значило ничего не сказать. В моем распоряжении оказались четыре белых стены, скрипучий стул со сломанной ножкой, шаткий стол и тонкий, как вафля, матрас. Окно выходило на густые джунгли. Я настоял, чтобы мне предоставили самую дальнюю спальню. В ней была еще одна, задняя дверь. Пригодится, чтобы входить и выходить, ни с кем не встречаясь, подумал я.

Москиты пробрались к руке – все-таки нашли дорогу сквозь сеть. Я с отвращением сорвал ее с себя и подумал: чем мне предстоит заниматься в этом месте? В Бангкоке с его буддийскими храмами и секс-шоу я находил чем развеяться. Здесь же мысли об умирающем отце вытеснят все остальные мысли. И мне останется одно: наблюдать, как угасает человек.

После обеда в молчании, когда каждый подозрительно поглядывал на других, воздух стал плотным от тайных желаний, и никто не решался высказать невыразимое, поэтому говорить было не о чем, и Эдди показал мне дом.

Смотреть особенно было нечего. Отец Эдди, кроме того, что был врачом, стал еще художником-любителем и, к несчастью, нашел способ совместить два своих увлечения. На стенах были развешаны навязчиво реалистические изображения кишок, сердца, легких и почек. С одного из полотен, хоть судьба его была незавидна, озорно улыбался изъятый во время аборта плод. Я не стал притворяться, что картины мне нравятся, да Эдди того и не ждал. Он провел меня в кабинет – опрятную комнату с деревянными ставнями. Такую чистоту и порядок обычно находят у педантичных людей или у людей, которым некуда девать время. Поскольку я знал, что Эдди просиживал здесь неделями и не дождался ни одного больного, то сразу понял, какую из двух возможностей выбрать.

– Это был кабинет моего отца. Здесь он принимал пациентов, занимался медицинскими исследованиями и скрывался от матери. Все осталось как при нем. Зачем я так говорю? Ведь это неправда. Когда он умер, мать собрала все в коробки, и мне пришлось все восстанавливать по памяти.

Кабинет представлял собой обычную приемную врача – непомерных размеров стол, удобное кресло для хозяина и неудобный стул для пациента, высокий смотровой стол, книжная полка с толстенными медицинскими томами и на отдельном столике аккуратно разложенные хирургические инструменты не только нашего, но и двух предыдущих веков. Но и здесь на стенах красовались натуральные изображения внутренних органов, способные развенчать миф о том, что человеческий организм все-таки может функционировать. Атмосфера в кабинете была тяжелой – то ли потому, что здесь медленной смертью умирал отец Эдди, то ли потому, что терпел крах его сын.

– Когда твой дядя сделал мне предложение, родители перестали со мной общаться. И вот теперь они здесь.

– Кто?

– Отец и мать. – Эдди указал на два глиняных горшочка, про которые я решил, что это подпорки для книг.

– Их прах?

– Нет, их дух.

– Что ж, меньше грязи.

Вот так: Эдди держал дух своих родителей на высокой полке, чтобы не достали дети.

– Я жду здесь каждый день, но ни один больной не явился. Я обошел деревню и всем представился, но здешние жители не верят ни во что новое. Я вообще не уверен, что здесь это занятие может процветать. Никто не обращается к врачам по поводу мелких недугов. Да и по поводу серьезных тоже. Но я намерен это переломить. Все-таки я учился в медицинском институте. Почему же мне не работать врачом? И как поступить? Вычеркнуть из жизни пять лет обучения?

Эдди не замечал разительного противоречия в своих рассуждениях об утраченном времени. Все внимание он сосредоточил на пяти годах в медицинском институте, но забыл о тех двадцати, в течение которых таскался по миру за моим отцом и за мной.

Он сел на край стола и начал что-то выковыривать пальцем из зубов. При этом смотрел на меня с такой серьезностью, будто этой процедуре его научили в медицинском институте.

– Я тебе столько всего хотел сказать, Джаспер, но не мог, поскольку это противоречило условиям моей работы.

– Например?

– Как ты, вероятно, заметил, я ненавижу твоего отца. И то, что австралийцы купились на его аферу, умаляет их как нацию. И вообще род людской.

– Вероятно.

– Как бы то ни было, я его ненавижу. Нет, я испытываю к нему отвращение.

– Это твое право.

– Но ты, наверное, не знаешь, что и сам нравишься мне не больше.

– Нет, я этого не знал.

– Вот видишь! Ты даже не спрашиваешь меня почему. Вот что мне в тебе не нравится. Ты самодовольный и снисходительный. И был таким с пяти лет.

– Это мое право.

Эдди угрожающе сверкнул на меня глазами. Ему больше не требовалось притворяться, что мы ему нравимся, и в нем, словно за одну ночь, проснулась злоба.

– Самодовольный и снисходительный. Я наблюдал за тобой всю твою жизнь и, наверное, понимаю тебя лучше, чем ты сам себя. Ты гордишься тем, что знаешь людей и разбираешься в их мыслях, но ты не знаешь себя. Не знаешь одного – что ты продолжение своего отца. Когда он умрет, ты станешь им. У меня на этот счет нет ни малейшего сомнения. Люди могут наследовать мысли и даже сознание. Ты в это веришь?

– Не очень, хотя все может быть.

– Когда я познакомился с твоим отцом, он был ненамного старше, чем ты теперь. И знаешь, что я вижу в тебе? Точно такого же человека! Если временами он тебе не нравится, это значит, ты не нравишься себе. Ты считаешь, что отличаешься от него по сути? Это лишь доказывает, что ты себя не знаешь. Если ты что-то говоришь и в своих словах слышишь эхо речи отца, то считаешь, что это просто традиция. Нет, это он говорит в тебе и только и ждет, чтобы появиться наружу. Вот где твоя мертвая зона. Вот в чем ты не способен разобраться, Джаспер.

Я невольно почувствовал в горле ком. Мертвая зона. Чертова мертвая зона. У каждого человека, даже у гениев, есть своя мертвая зона. Были мертвые зоны и у Фрейда, и у Ницше и портили какие-то аспекты их работы. Так какова же моя мертвая зона? Что я до тошноты напоминаю отца, что превращаюсь в него и унаследую не только его антиобщественное поведение, но и болезненный образ мышления? Меня еще в Австралии тревожило, не являются ли мои депрессии отражением его депрессий.

Эдди, болтая ногами, сидел на смотровом столе.

– Это очень освежает – говорить то, что думаешь. Ведь устаешь хранить секреты! Я хочу рассказать не только о тебе, но и о себе – что ты, твой отец и твой дядя сделали с моей жизнью. Очень важно, чтобы ты об этом узнал. Потому что, когда я кончу, ты поймешь, почему тебе необходимо убедить остальных, чтобы они немедленно покинули этот дом. Мне не важно, как ты это сделаешь, но они должны уехать. Иначе будет поздно.

– Поздно для чего?

– Слушай. Когда Терри предложил мне работу присматривать за твоим отцом, я воспринял это как способ убежать от будущего, в котором был не уверен. «Помогай им, если потребуется помощь, заботься, чтобы они не попадали в неприятности, и как можно больше снимай», – наставлял он меня. В этом заключалась моя миссия. На первый взгляд, не слишком обременительно. Разве я мог предположить, что эта работа погубит мою жизнь? Хотя признаю, виноват во всем сам. Заключил сделку с дьяволом. Ты заметил, что в книгах и кинофильмах дьявол шутит, а Господь отличается гробовой серьезностью. Мне кажется, в жизни все наоборот.

– Не исключено.

– Сколько раз я хотел уйти. Но наблюдать за вашей жизнью было все равно что рассматривать в замедленной съемке сцену аварии. Затягивало. И если я уезжал из Австралии от тебя и твоего отца, мне казалось, что я пропускаю серии моего любимого телешоу. Это сводило с ума. Я занимался любовью с женой, но при этом думал: «А что сейчас у них? Черт, я же этого не увижу!» И заметил за собой, что все чаще и чаще нахожу поводы оставаться в Австралии. Приходил слушать бесконечные, скучные тирады твоего отца и не мог оторваться. Попал на крючок. Превратился в наркомана и безнадежно пристрастился к вашей семье.

Эдди бешено болтал ногами и подпрыгивал на столе. Я, даже если бы захотел, не сумел бы его остановить. Приходилось переживать эту бурю.

– Двадцать лет я пытался вырваться, отучить себя от наркотика вашей семейки. Но не смог. Вдали от вас я сам не понимал, кто я такой. Я был нечеловеком, я был никем. Но когда возвращался в Австралию и наблюдал вас в новой, животики надорвешь, серии, снова оживал. Ощущал такой свет, что он как будто лился у меня из глаз. Жена хотела ребенка, но я не мог себе этого позволить – у меня и без того было двое детей. Именно так! Я любил вас так же сильно, как ненавидел, но этого вам никогда не понять. Могу признаться, сдав вас с рук на руки Терри, я почувствовал себя опустошенным. Миссия завершена. Оказавшись дома, я тотчас же понял, что не в состоянии жить с женой. И был прав: она не сумела понять, почему я ничем не интересуюсь и только на все раздражаюсь. Я не мог поделиться с ней своей пустотой и недостаточно сильно ее любил, чтобы заполнить пустоту любовью. Поэтому бросил ее и приехал сюда. Понимаешь? Я совершенно опустошен и вернулся в деревню, чтобы наполнить себя. Теперь тебе ясно, почему вы должны уехать? Я здесь, чтобы обрести себя, понять, кто я такой. Я строю себя с нулевого цикла. Твой отец любил рассуждать о всяких проектах. Вы были моим проектом. Теперь мне требуется другой. Вот почему я так нуждаюсь в пациентах. Продолжаю жизнь с того момента, в который ее прервал, но при вас двоих мне это не удастся.

– Так почему бы тебе просто не вышвырнуть нас вон?

– Не могу, мистер Самодовольство. Не могу, мистер Снисходительность. Тебе кажется, что твой дядя только веселится и развлекается, но я знаю, на какие он способен жестокости.

– Терри – упрямый человек. Не думаю, что у меня много шансов в чем-либо его убедить.

– Пожалуйста, Джаспер, пожалуйста! Твой отец умирает, он способен на очередную сумасшедшую выходку, и на этот раз нам мало не покажется. Ты это понимаешь не хуже меня. Чувствуешь приближение, словно надвигается гроза. Произойдет что-то дикое, опасное, непредсказуемое и глупое. Я ночи не сплю, думаю об этом. Что у него на уме – ты не представляешь? Мне было бы положено знать, но я не знаю. Вот видишь, вам надо уезжать.

– Попробую поговорить с Терри.

– Не пробуй – поговори! Что, по-твоему, произойдет, когда твой отец умрет? Ты его наследник, и тебе предстоит совершать немыслимые глупости. Но ты будешь лезть вон из кожи, стараясь превзойти своего старика. Поэтому обещаю: если вы сейчас не уедете, я стану преследовать тебя всю жизнь, и когда у тебя родится сын, я тоже рожу сына, чтобы мой сын продолжал преследовать твоего. Уяснил? Это пагубное пристрастие будет передаваться от поколения к поколению. Веками! Сейчас решающий момент, Джаспер: если я от вас не избавлюсь, то буду привязан навсегда.

Неприятная перспектива!

– Я все сказал. Иди поговори с дядей. Если вы останетесь, я не знаю, что сделаю. Может быть, перережу вам глотки во сне. – От этой мысли Эдди рассмеялся, но не разжимая губ. – А теперь оставь меня одного. Я должен помолиться родителям.

Он положил на пол яркие цветы, встал перед ними на колени и принялся что-то бормотать. Эдди ежедневно вымаливал успех, и это не вселяло оптимизма: если ближайший к вашему дому врач вынужден молиться за успех своего предприятия, лучше, чтобы боги его не услышали.

Перед тем как лечь спать, я сунул голову в спальню Терри. Хотя я постучал и получил приглашение войти, он не удосужился накинуть на себя одежду и так и остался стоять голым посреди комнаты.

– Привет, Джаспер. Что-нибудь случилось?

– Ничего. Спокойной ночи.

Я закрыл дверь – был не в настроении трепаться с голым толстяком. Но в то же время не хотел, чтобы мне во сне перерезали горло, и снова ее открыл. Терри не двинулся с места.

– Господи, неужели тебе трудно постучаться?

– Эдди свихнулся. Грозит нам всем перерезать во сне глотки.

– Не слишком гостеприимно.

– Не думаю, чтобы он хотел нашей смерти. Но наше с отцом присутствие способно толкнуть его на крайность.

– Что ты предлагаешь?

– Не пора ли нам сматываться?

– Может быть.

– Отлично.

– Но мы этого не сделаем.

– Почему?

Его брови поползли вверх, рот открылся, словно он в любую секунду был готов заговорить. Теперь в любую секунду.

– Терри, с тобой все в порядке?

– Разумеется. Я немного возбужден, вот и все. Не привык волноваться. Понимаешь, я очень долго находился вдали от родных, и присутствие вас двоих произвело на меня забавный эффект. Я чувствую себя не совсем собой. Не совсем… свободным. Если хочешь знать правду, я стал за вас беспокоиться. А ведь я давным-давно ни о ком и ни о чем не беспокоился.

– А Кэролайн? О ней ты тоже беспокоишься?

В долю секунды Терри побагровел, и что-то странное случилось с его глазами: мне показалось, я стою на улице и вижу, как в доме то гасят, то зажигают свет.

– У тебя замечательная интуиция, парень. Что она тебе подсказывает? Моя мне говорит, что в доме должно что-то произойти. Я только не уверен что. Может быть, хорошее, хотя я в этом сомневаюсь, а может быть, плохое. Может, даже очень плохое. Не исключено, нам лучше отсюда убраться, но я безумно любопытен. А ты? Любопытство – мое любимое состояние. А острое любопытство – нечто подобное тантрическому оргазму, сведению с ума, растянутому наслаждению. Вот что это такое.

Я пожелал Терри спокойной ночи, закрыл за собой дверь и, оставив его при его наготе, стал думать о нормальных семьях с их нормальными проблемами, как, например, алкоголизмом, пристрастием к азартным играм, избиением жен и наркотиками. Я им завидовал.

Проснулся я рано. Глотка моя была цела. Уже в половине седьмого солнце жарило вовсю. Из окна я видел, как из джунглей выползает туман. Мы находились на большой высоте, и дымка скрывала от наших глаз вершины. Спал я плохо – мне не давали покоя слова Эдди. Я понимал, что он прав: отец что-то задумал, даже если строил планы подсознательно. Догадывался я или нет, что у него на уме? Мне казалось, догадывался, но ясно не понимал. Разгадка пряталась где-то в глубине мозга, в самом дальнем и темном его уголке. Я чувствовал, был момент, когда я знал, что должно произойти, но потом по какой-то причине забыл. Более того, не сомневался: каждый на этой планете когда-то знал будущее, но, как и я, забыл. И предсказатели и синоптики – это не те, у кого сверхъестественный дар прозрения, а те, у кого хорошая память.

Я оделся и, чтобы ни на кого не наткнуться, вышел через заднюю дверь.

Позади дома на границе джунглей стоял сарай. В нем на шатких деревянных полках хранились краски и кисти. К стене привалились несколько чистых холстов. Так вот где отец Эдди писал свои отвратительные картины! Когда-то здесь скорее всего был курятник, но я не увидел ни одной птицы. Валялись перья и старая яичная скорлупа. На полу – незаконченное произведение: пара почек. Отец Эдди, видимо, уверовал, что идеальный желтый цвет можно получить лишь с помощью яичного желтка.

Я потрогал кисть. Заляпанная засохшей краской щетина стала твердой, как дерево. За курятником я обнаружил наполненное дождевой водой корыто. Вода была грязной, словно такой, коричневой и мутной, уже падала с неба. Я старательно прополоскал в корыте кисть и растеребил пальцами щетину. В это время из дома вышла Кэролайн и зашагала вниз по склону. Она двигалась быстро, но каждые несколько шагов останавливалась и на сколько-то секунд застывала. Затем продолжала путь, словно опаздывала на свидание, которого страшилась. Я наблюдал за ней, пока она не скрылась в джунглях.

Вернувшись в курятник, я открыл банку с краской и, обмакнув в нее кисть, принялся терзать холст. Кисть скользила по нему сама, я не мешал ей. Получались глаза. Глаза, как сочные сливы, глаза, как видимые в микроскоп бактерии, глаза внутри глаз, концентрические глаза, перекрывающие друг друга глаза. Холст занедужил глазной хворью, и я вынужден был отвернуться – эти туманные глаза проникали в меня и не просто тревожили. Они что-то стронули внутри меня с места. Потребовалась еще минута, прежде чем я осознал: это глаза моего отца. Неудивительно, что мне от них стало не по себе.

Я отложил холст и водрузил на его место другой. Кисть снова принялась за дело. На этот раз она замахнулась на целое лицо. Самодовольное, надменное, с широкими, насмешливыми, кустистыми усами, искривленными коричневыми губами и желтыми зубами. Лицо то ли белого рабовладельца, то ли начальника тюрьмы. Глядя на рисунок, я ощутил беспокойство, но не сумел понять почему. Словно в мозгу ослабла какая-то нить, но я боялся ее подтянуть, чтобы не разрушить свое существо. Затем я понял: рисунок и есть то самое лицо. Лицо, которое грезилось мне с детства. Вечное, возникающее из воздуха лицо, которое я вижу всю свою жизнь. Рисуя, я вспоминал недоступные раньше детали: мешки под глазами, небольшую щель между передними зубами, морщинки по углам улыбающихся губ. У меня возникло предчувствие, что когда-нибудь это лицо сойдет с неба и будет бить меня головой. Внезапно жара в курятнике сделалась невыносимой. Не хватало воздуха. Я задыхался в сыром сарае рядом с этим надменным лицом и тысячью глаз отца.

Днем я лежал в кровати и прислушивался к шуму дождя. У меня словно выбили почву из-под ног. То, что я бежал из Австралии по подложному паспорту, вероятно, означало, что я никогда не сумею туда вернуться. Я стал человеком без национальности. Хуже того, имя на моем поддельном паспорте мне не нравилось, меня от него тошнило. И если я не сумею достать себе другой липовый паспорт, то так до конца жизни и останусь Каспером.

Я оставался в кровати весь день, не в силах выкинуть из головы слова Эдди, и обдумывал его гипотезу, что я превращаюсь в отца. Если тебе что-то в нем не нравится, значит, это тебе не нравится в себе самом. Ты считаешь, что отличаешься от него – вот тут-то ты не понимаешь себя. Это твоя мертвая зона, Джаспер. Неужели правда? Ведь это соответствует старой теории отца, что я – его преждевременная инкарнация. Я нахожу пугающие подтверждения. Разве я не ощущаю, что стал физически сильнее с тех пор, как отец снова принялся умирать? Мы – как бы на качелях: он опускается вниз, я поднимаюсь вверх.