Текст книги "Части целого"

Автор книги: Стив Тольц

III

Получается, что я бросил школу потому, что был всей душой предан погибшему другу? Поступил таким образом по велению сердца? Хотел бы я, чтобы так оно и было. Но ничего подобного. Думаю, лучше сразу все прояснить.

В день похорон я получил по почте посылку. В ней находилась одна красная роза и письмо от Бретта, моего холодного, бездыханного друга:

«Дорогой Джаспер!

В классе на год старше нас учится высокая девочка с огненно-рыжими волосами. Я не знаю ее имени. Ни разу с ней не разговаривал. Вот и сейчас, когда я пишу эти строки, я смотрю на нее. Прямо на нее. Она читает. Она всегда настолько поглощена чтением, что не поднимает головы, даже когда я мысленно ее раздеваю.

Сейчас я раздел ее до нижнего белья. Меня приводит в неистовство, что она вот так продолжает читать, читать на солнце. Совершенно голая. Голая на солнце.

Пожалуйста, отдай ей эту розу и скажи, что я ее люблю. И буду любить всегда.

Твой друг

Бретт».

Я свернул записку и положил на дно ящика. Затем возвратился на могилу Бретта и оставил там розу. Почему я не отдал ее девушке, которую он любил? Почему не исполнил последнюю волю мертвого товарища? Во-первых, я не сторонник идеи носиться по всему городу, расставляя точки над i ради знакомых усопших. Во-вторых, я посчитал жестокостью впутывать в историю самоубийства Бретта несчастную девчонку, которая даже не подозревала, что он жил на свете. Кем бы она ни была, я не сомневался: у нее хватало своих проблем, и нечего ее винить в смерти незнакомого человека – ведь окажись перед ней толпа всего из двоих, она и тогда бы не сумела сказать, который из них он.

На следующий день я поднялся на плато над школой – ровный, безлесный участок выжженной земли, где слонялись чванливые старшеклассники. Они держали себя так, словно дойти до выпускного класса было равносильно тому, как если бы они прослужили три срока во Вьетнаме и остались в живых. Меня потянуло туда любопытство. Бретт покончил жизнь самоубийством из-за высокой девчонки с рыжими волосами. Но была ли она причиной его смерти? Кто она вообще такая? Неужели Бретт умер не потому, что его унижали хулиганы, а сломленный чувством неудовлетворенности? Втайне я на это надеялся, ибо всякий раз, когда видел у школы Харрисона, мне становилось нехорошо от мысли, что Бретт погиб из-за него. Я с готовностью бы поменял его на более достойную причину смерти.

Вот что я искал. Девушку, ради которой стоило бы умереть.

И, к несчастью для себя, – нашел.

Хотя у меня хорошая память, я первый признаю, что некоторые мои воспоминания вызывают вопросы. Я не в состоянии подняться над самообманом и, рассказывая о девчонках своей школьной поры, видимо, романтизирую их. В моих глазах они олицетворяли сексапильность, утонченность, развращенность, были чем-то вроде школьниц из музыкального видеоклипа. Это, разумеется, не соответствовало действительности. В своем воображении я рисовал их в рубашках с расстегнутыми пуговицами, из-под которых угадывались черные кружевные бюстгальтеры, в темно-зеленых мини-юбках, кремовых чулках и черных туфлях с пряжками. Они проплывали по коридорам на своих бледных ногах, и их волосы развевались, как языки пламени на сильном ветру. Это тоже не соответствовало действительности.

Но несомненный факт, что девушка, которую любил Бретт, была высокой и отличалась бледной кожей и огненно-рыжими волосами, которые ниспадали на спину и гладкие, как яйцо, плечи. Еще у нее были длинные, словно подземный трубопровод, ноги. Но ее секретным оружием были темные глаза, нередко прятавшиеся за неровно подстриженной челкой: ее взгляд обладал способностью свалить правительство. И у нее была привычка вращать язычком вокруг кончика шариковых ручек. Это выглядело очень эротично. Как-то я стащил ее пенал и расцеловал все, что в нем лежало. Понимаю, как глупо это звучит. Но тот день был для меня особенно личным: только я и ее ручки. Когда я вернулся домой, отец спросил, почему мои губы в синей пасте. Я хотел ответить: потому что она пишет синим. Всегда только синим.

Она была на полфута выше меня и со своими огненно-рыжими волосами казалась огненным небоскребом. Поэтому я звал ее Адской Каланчой, но не в лицо. Разве я бы осмелился? Такая симпатичная мордашка, и меня с ней никто не познакомил. Я не мог поверить, что не замечал ее раньше. Может быть, потому, что каждый третий день прогуливал школу? Видимо, и она поступала точно так же, но наши дни не совпадали. Я ходил за ней на расстоянии по школьной территории, стараясь разглядеть со всех возможных углов и мысленно составить достойный своей фантазии трехмерный образ. Иногда, двигаясь настолько легко, будто весила не намного больше собственной тени, она чувствовала мое присутствие, но я был быстрее ее. Когда она оборачивалась, я уже смотрел на небо и делал вид, что считаю облака.

Но черт побери! Внезапно в моей голове раздался скрипучий голос отца: он говорил, что я пытаюсь обожествлять человека, поскольку не имею влечения к Богу. Что ж, может быть. Не исключено, что я расплескиваю себя перед этой эротичной особой, чтобы снять напряжение и избавиться от довлеющего надо мной отчаяния одиночества. Это мое право. Только я бы хотел забыть о своих подсознательных мотивах и, как все остальные, радоваться собственной лжи.

Я не мог думать ни о чем, кроме нее и составляющих ее частей. Например, ее рыжих волосах. Но неужели я настолько примитивен, что позволил увлечь себя волосами? Увлечь – до глубины души. Волосы! Это всего лишь волосы! Волосы есть у всех.

Она их взбивает, рассыпает по плечам. Ну и что из того? И почему все ее остальные составляющие заставляют меня сжиматься от восторга? Ведь любой человек может похвастаться и спиной, и подмышками, и животом. От этого наваждения деталей я испытываю унижение даже сейчас, когда пишу эти строки, но так ли было необычно мое состояние? Полагаю, в этом и заключается суть первой любви. Человек встречает объект влечения, и дыра у него внутри начинает саднить, дыра, которая постоянно там, но человек ее не замечает до тех пор, пока кто-то не сунет туда затычку, а потом выдернет и убежит с ней.

На тот момент роли в наших отношениях были совершенно ясны: я был влюбленный, ловчий, солнцепоклонник; она – возлюбленная, дичь, предмет поклонения.

Так прошло немного времени.

Сразу после самоубийства Бретта мистер Уайт вернулся к преподавательской работе. Это было неудачное решение с его стороны. Он не делал того, что принято после огромной личной трагедии: не бежал от людей, не отращивал бороду и не спал с девушками ровно вполовину моложе себя (если только потерпевшему не двадцать лет). Мистер Уайт так не поступал. Он вошел в класс как обычно. У него даже не хватило соображения распорядиться убрать парту Бретта, и она так и стояла пустой, преумножая до крайности горе отца.

В самые удачные моменты он выглядел так, словно очнулся от глубокого сна. А обычно – будто его только что извлекли из собственной могилы. Он больше не кричал. Мы с удивлением обнаружили, что приходится напрягать слух, чтобы понять, что он говорит, как будто пытаешься уловить биение слабого пульса. Хотя он страдал до такой степени, что превратился в карикатуру страдальца, ученики, что и следовало ожидать, не испытывали к нему жалости. Только подметили, что раньше он бушевал, а теперь совершенно ушел в себя. Как-то потерял написанные нашим классом сочинения. Указал на меня и попросил:

– Они где-то в машине. Сходи посмотри… – Он бросил мне ключи, и я отправился к его пыльному «фольксвагену». В салоне я обнаружил пустые коробки из-под еды, мокрую одежду, креветку, но сочинений не было. Когда я вернулся с пустыми руками, мистер Уайт растерянно пожал плечами. Вот как он себя вел. А когда звенел звонок и ученики торопливо рассовывали по портфелям книги, разве не мистер Уайт первым собирал свои вещи? Это казалось чем-то вроде соревнования, и учитель постоянно побеждал. Но по каким-то причинам он не ушел с работы на следующий день после трагедии.

Однажды он попросил меня задержаться после занятия. Одноклассники подмигивали мне, давая понять, что я попал в переплет и они этому рады. Но мистер Уайт всего-навсего хотел получить рецепт шоколадного торта, который мы ели с Бреттом. Я рецепта не знал, и мистер Уайт неестественно долго кивал.

– Ты веришь в Библию, Джаспер? – внезапно спросил он.

– В такой же мере, в какой я верю в «Собаку Баскервиллей».

– Думаю, что понимаю тебя.

– Дело в том, что большую часть времени, когда Бог должен проявлять себя героем, он выступает злодеем. Вспомните, что он сделал с женой Лота [39]39
  Согласно Библии, жена Лота была превращена в соляной столб за то, что оглянулась во время бегства из горящего Содома.


[Закрыть]. Что это за божество, которое превращает женщину в соляной столб? В чем, спрашивается, ее преступление? Повернула голову не туда, куда надо? Надо признать, что этот Бог заперт во времени и несвободен, иначе он превратил бы ее в телевизор с плоским экраном или, на худой конец, в столб-«липучку».

По выражению лица учителя я понял, что он не следит за моими бесстыдно стянутыми из ночной проповеди отца рассуждениями. Но зачем я все это говорил? С какой стати разглагольствовал перед человеком, который больше напоминал гнилой пень старого дерева? Похоже, я готов был на все ради страдающего человека, но только не потакать его божеству.

Я должен был сказать совершенно иное: почему вы не уходите? Убирайтесь отсюда. Смените работу. Смените школу. Смените жизнь.

Но я этого не сделал.

Позволил ему биться в клетке.

– Иди на следующий урок, – бросил мистер Уайт, и я чуть не расплакался, глядя, как он теребит галстук. Вот в чем проблема, когда вы смотрите на страдающих людей. Стоит им почесать нос, и даже это кажется душераздирающим.

Вскоре после этого отец пришел забрать меня из школы. Делал он это чаще, чем можно было подумать. Покончив с дневными занятиями: проснувшись (занимает час), позавтракав (полчаса), почитав (четыре часа), погуляв (два часа), поглазев на то на се (два часа), проморгавшись (сорок пять минут), он «от нечего делать» явился за мной.

Когда я приблизился к школьным воротам, отец меня уже ждал – одежда нестираная, лицо выбрито неряшливо.

– Что это за мрачный тип на меня таращится? – спросил он.

– Кто?

Я повернулся и увидел, что из окна класса на нас смотрит мистер Уайт. У него был такой потрясенный вид, словно мы делали нечто странное и завораживающее, и я внезапно почувствовал себя обезьянкой на шарманке отца.

– Это мой учитель английского. У него умер сын.

– Кажется мне знакомым.

– Естественно. Был случай, когда ты его доводил минут сорок.

– Вот как? Что ты имеешь в виду?

– Явился в класс и наехал на него без всяких причин. Неужели не помнишь?

– Честно говоря, нет. Но ты сам знаешь, такие вещи в голове не держатся. Итак, ты говоришь, он потерял сына?

– Бретта. Он был моим другом.

Отец удивленно покосился на меня:

– Ты мне об этом не рассказывал.

– Не лучшим другом, – поправился я. – Просто нас не любили одни и те же люди.

– Как он умер? Передозировка наркотиков?

– Самоубийство.

– Покончил с собой, устроив себе передозировку?

– Прыгнул со скалы.

Отец посмотрел на окно, в котором маячило грустное лицо мистера Уайта.

– Надо бы пойти поговорить с ним.

– Не стоит.

– Почему? Человек в горе.

– Вот именно.

– Вот именно, – согласился отец, хотя думал совершенно не о том, о чем я, потому что повернулся и направился к окну класса. Двое мужчин изучали друг друга через стекло. Мне все было прекрасно видно. Как отец постучал в окно. Как мистер Уайт открыл раму. Как они разговаривали – сначала дружелюбно, потом учитель посерьезнел, потом заплакал, как отец протянул руку через окно и, хотя угол показался мне странным и неестественным, положил ладонь ему на плечо. Затем отец вернулся ко мне. Я заметил, что он сложил губы, будто хотел свистнуть. Но он не свистел – просто шел с надутыми губами.

После этой невразумительной встречи мистер Уайт совершенно слетел с катушек. Коллеги, наблюдавшие его срыв, нисколько этому не удивились, сколько бы ни вздыхали и ни причитали: «Не может быть!» Они не замечали того, что заметил я, – влияния отца.

Вот как это случилось. Однажды утром учитель явился в школу с лицом, сморщенным, как большой палец, который слишком долго вымачивали в ванне. Урок он начинал так: выбирал учеников, подходил вплотную и пристально смотрел широко раскрытыми глазами, не позволяя подняться, затем нацеливался на других. Его взгляд не выдерживал никто. Оставалось потупиться и ждать, когда ангел смерти оставит несчастного в покое. Вот он наклонился над своим столом, опустошенный человек с рентгеновским взглядом. Стояло утро, и мне запомнилось, что окна были открыты; в класс вплывала молочная дымка и воздух был настолько наполнен морем, что во рту только что не ощущался планктон. Тишина была гнетущей, слышался лишь рокот набегающего на берег и отступающего океана. Ученики затаили дыхание и ждали, что последует дальше.

– Как странно, что для того, чтобы стать врачом или адвокатом, необходимо учиться, а отцом – нет. Каждый болван на это способен – не требуется даже однодневного семинара. Вот ты, Симон, сможешь стать отцом прямо завтра, если пожелаешь.

Все рассмеялись, и не без основания: Симон был не из тех, о ком говорили, что он половой гигант.

– Зачем ты здесь? Не в классе, а вообще в мире? Думаешь, твои родители сомневаются в том, что правильно сделали, когда тебя зачали? Только послушайте, что говорят папаши и мамаши, когда у них появляются дети? «Самые прекрасные на свете, несравненные и бла-бла-бла». Но они сотворили их ради собственного развлечения, удовлетворяя свои чувственные потребности. Вы когда-нибудь об этом задумывались? Что вы отражение родительских желаний? Как вам это нравится?

Никто не ответил. Учитель говорил правильные вещи. Мистер Уайт шел от парты к парте в глубину класса. Мы не знали, смотреть ли нам на доску, поворачивать ли головы вслед за ним или вырвать себе глаза.

– Что родители хотят от вас? – выкрикнул он от задней стены. Мы поспешно обернулись. – Чтобы вы учились. Зачем? У них на ваш счет самолюбивые планы. Почему? Потому что они считают вас своей собственностью, вот почему! Вы и их автомобили, вы и их стиральные машины, вы и их телевизоры. Вы принадлежите им. И каждый из вас для них всего лишь средство реализовать их уязвленное честолюбие. Ха-ха-ха! Ваши родители вас не любят! Не слушайте, когда они говорят: «Мы тебя любим!» Это отвратительно. Они лгут. Это дешевое оправдание постоянного желания пользоваться вами в собственных интересах. «Я люблю тебя» другими словами – «Ты у меня в долгу, сукин сын! Ты смысл моей жизни, потому что сам я не способен наделить свою жизнь смыслом, так что поворачивайся, не обмани моих ожиданий!» Нет, ваши родители вас не любят! Они в вас нуждаются. И уверяю: больше, чем вы нуждаетесь в них!

Наш класс не слышал ничего подобного. Мистер Уайт возвышался над нами и дышал так шумно, словно у него засорилась труба.

– Господи! Пора убираться отсюда! – внезапно воскликнул он и вышел за дверь.

Неудивительно, что через несколько часов вся школа смаковала скандал, только пересказывали все не так: одни утверждали, что мистер Уайт напал на своих учеников, другие говорили, что он попытался выпороть ремнем несколько человек. Но многие шепнули то самое слово, которое так ненавидят (читай: так любят) в наши дни, – педофил.

Как было бы хорошо, если бы на этом все кончилось. Как было бы хорошо, если бы я мог завершить свой рассказ на этой радостной ноте. Радостной? По сравнению с тем, что произошло потом, – безусловно. Событие того утра прочно вошло в историю моей жизни как мое первое официальное раскаяние и остается таковым по сей день. Все, что я сделал хорошего до того дня, пошло насмарку, а все, что я сделал хорошего в последующем, стало попыткой оправдаться в своем грехе.

Вот как это случилось. Я весь день ходил за Адской Каланчой, наблюдая, как она читает на солнце (это подметил еще Бретт), то и дело подтягивая ярко-синим ногтем чулок. Следовал за ней по всему школьному двору, видел, как она взялась за руки с девчонкой, лицо которой напоминало лопату. Во время перерыва стоял в столовой за ее спиной, когда она заказывала пирог с мясом, и заметил, как, улучив момент, когда женщина на раздаче отвернулась, схватила полную горсть пакетиков с томатным соусом и опустила в карман. А затем, обеспечив себя ворованным сопутствующим продуктом, отошла.

Потом я следовал за учителем биологии Смартом, который гнался за ней по пахнущим плесенью коридорам. Когда он настиг Каланчу, она вскинула голову и держала ее с таким видом, словно это была фамильная реликвия.

– Почему ты не была на занятии? – спросил мистер Смарт.

– У меня месячные, – дерзко, словно поддразнивая, ответила она. Мол, докажи, что это не так! Неплохо! Бедняга-учитель потупился, искренне жалея, что он не дома, со своей коллекцией лишайников, которую он как-то приносил в школу.

После занятий мы имели обыкновение часами болтаться на станции (пробуйте развлечься этим лет в двадцать с чем-то, уверяю, удовольствия не получите). Вокзальные работники уговаривали нас идти домой, но поделать ничего не могли: не существовало закона, запрещающего находиться на платформе, но не садиться в поезда. В тот день я шел тенью за Адской Каланчой до самого дальнего конца перрона. Ее окружала обычная компания, а я, спрятавшись за колонной, не мог оторваться от навязчивой мысли: вот если бы ей грозила опасность, я мог бы ее спасти, пожертвовав ради боготворимой незнакомки собой. Страстно желал я принять от нее сувенир, который хранил бы как священную реликвию, и предавался эротическим фантазиям, в которых мы соединялись самым естественным образом, и вообще планировал, как буду систематически исследовать ее подобное храму строение.

Компания удалялась по платформе, и, чтобы не потерять ее из виду, я был вынужден выйти из укрытия. Один из приятелей Каланчи – это был Тони, сутулый парень, которого я знал, потому что дал ему как-то пачку сигарет за то, что он заметил, что мои глаза посажены слишком близко, – расстегнул молнию на ширинке и стал крутить перед ней бедрами. Адская Каланча с отвращением отвернулась и наткнулась на мой пристальный взгляд. Это застало врасплох и ее, и меня. Затем произошла странная вещь: она так же пристально посмотрела на меня. Глаза были дикими, немигающими, и я не решился отвернуться. Мгновение растянулось до бесконечности, затем сжалось до наносекунды, снова раздвинулось и в общей сложности продолжалось примерно восемь с половиной секунд.

Я отвернулся, подошел к телефону-автомату, опустил в щель несколько монет и набрал наобум номер.

– Алло?

– Алло.

– Кто это?

– Я. А это ты?

– С кем я говорю? Что тебе надо?

– Не важно. Как поживаешь?

– Кто это?

– Я же сказал – я.

Я чувствовал на себе взгляд Адской Каланчи и интуитивно понял, как себя вести: энергично встряхнул головой и громко, неестественно рассмеялся, затем выдержал паузу и глубокомысленно кивнул, как будто собеседник на другом конце провода сказал нечто смешное и обидное, но, по зрелом размышлении, правильное. Я покосился на Каланчу, но она уже стояла ко мне спиной, и я почувствовал укол самолюбия.

Темнело. Все пришли к молчаливому согласию, что болтаться дальше по платформе нет смысла – лучше разойтись до завтрашнего дня. И когда подошел следующий поезд, гурьбой повалили в вагон.

В другом конце переполненного салона возникла сумятица – образовался кружок: нехороший для кого-то знак. Такие кружки всегда не к добру. Иногда мне кажется, что людям следует запрещать сбиваться в кучки. Я не фашист, но не стал бы возражать, если бы мы шли по жизни гуськом.

Я слышал радостные возгласы и веселый смех. Это означало, что кто-то страдал. Мое сердце заныло от сочувствия к несчастному малому. Хорошо еще, что Чарли болел и остался дома, а Бретт умер, поэтому, над кем бы там ни издевались, меня это никак не касалось. Но я все-таки протиснулся к тому месту узнать, кто стал жертвой на этот раз.

Мистер Уайт.

Ученики сорвали шляпу с его головы и, демонстрируя свою власть над учителем, размахивали ею в воздухе. Обычно даже самые безбашенные школяры-бунтари не решаются физически напасть на педагога. Эмоционально и психологически – другое дело, но физически – нет. Однако мистер Уайт, по слухам, совершил злое дело и благодаря этому превратился в добычу.

– Эй! – крикнул я, и все повернулись в мою сторону. В первый раз я бросил, вызов хулиганам, протестуя против бесчеловечности этих вьючных скотов в людском обличье, и я не хотел себя разочаровывать. Дальше все происходило молниеносно.

Сначала я заметил, что шляпу мистера Уайта держит не кто иной, как Адская Каланча.

Затем мой возглас «Эй!» был истолкован не как героическая попытка помочь несчастному, а совсем иначе: «Эй, кинь мне ее сюда!»

И она кинула.

Я принял шляпу щекой. Она покатилась по полу к двери, а вслед за ней, неуклюже ковыляя, поспешил мистер Уайт.

Третье событие – Адская Каланча закричала:

– Хватай ее, Джаспер!

Оказывается, она знала, как меня зовут! Боже, она знала мое имя! Я погнался за шляпой как ненормальный. Схватил ее. А мистер Уайт остановился на середине вагона.

И вот произошла четвертая вещь, самая неприятная: нежный, высокий голос Каланчи приказал: «Бросай ее из вагона!» Я был словно околдован. Приоткрыл дверь, чтобы просунуть руку. Поля шляпы отплясывали на ветру вальс. Лицо мистера Уайта превратилось в безразличную маску. Мне стало скверно. Скверно, скверно, очень скверно. Так сильно себя ненавидеть мне еще не случалось. Зачем я это делаю? Не надо, Джаспер! Не надо, не надо!

Но я сделал.

Отпустил шляпу. Ветер подхватил ее, и она тут же исчезла из поля зрения. Мистер Уайт бросился ко мне, я припустил к двери в тамбур. В лицо мне ударил дождь. Я открыл дверь следующего вагона, перескочил в него и закрыл за собой дверь. Учитель попытался меня догнать, но я заблокировал дверь ногой. Мистер Уайт стоял под дождем на подпрыгивающем и лязгающем мостике между вагонами и дергал ручку. Но я привязал к ней ремень сумки и наступил на другой конец ногой, предоставив все остальное физике. В считанные секунды он промок до нитки. Клял меня сквозь стекло, но наконец сдался и повернул назад. Но дверь с другой стороны была тоже заблокирована. Дождь усиливался, и мистер Уайт стал снова стучать в мою дверь, но я понимал: стоит мне его пустить, и он слопает меня на обед. Дождь превратился в ливень. Мистер Уайт перестал кричать и только смотрел на меня взглядом старой собаки. Я почувствовал, как во мне что-то оборвалось, но ничего не мог изменить. На следующей станции Адская Каланча вышла на платформу. И сквозь пыльное стекло улыбнулась мне и сказала:

– Никогда не забуду, что ты сделал для меня, Джаспер Дин, Гроза Шляп.

Следующим утром я шел по душным коридорам и притихшим лестницам на специальное собрание. На сцену вышел директор школы.

– Вчера после занятий учитель английского языка мистер Уайт подвергся травле со стороны учеников нашей школы! – Среди собравшихся пополз шепоток. Директор продолжил речь: – Я хочу, чтобы те, кто в том участвовал, вышли вперед. – Все стали переглядываться: решится ли кто-нибудь признаться? Я тоже крутил головой. – Хорошо. Значит, придется проводить расследование. Не сомневайтесь, мы найдем виновных. Все свободны. Пока.

Я шел и думал, что мое время в этой школе на исходе. Не успел я провести и двадцати минут в лаборатории, как раздался звонок. Он звенел не переставая, а затем я услышал знакомый восторженный крик: «Кто-то прыгнул! Кто-то прыгнул!» Все повыскакивали из классов – звонок не умолкал. Колокол самоубийства. Наверное, мы были первой школой в стране, где появился такой; зато теперь они превратились в последний писк моды. Все побежали на обрыв – смотреть, у меня же возникло не просто дурное, а самое нехорошее чувство, ибо я знал, кто там лежит, и отправил туда его я.

Взгляд с края скалы подтвердил: на камнях, у самой кромки воды лежало искалеченное тело мистера Уайта.

В то утро я чувствовал себя так, словно взирал на жизнь сквозь скрученную трубкой газету. И вычерпал из сердца последний осадок невинности. Я загнал человека в могилу, по крайней мере подтолкнул его к краю ямы и отныне навсегда стал себе противен. А как же иначе? Невозможно прощать себе все, что совершаешь, и относиться к своим поступкам слишком легко. Есть такие вещи, какие прощать непростительно.

Я сидел за гимнастическим залом, обхватив голову руками, когда меня нашел староста школы, парень, напоминающий юного, еще не заматеревшего Гитлера, и сообщил, что меня вызывает директор. Началось, подумал я. Лицо директора являло собой картину усталой безысходности.

– Здравствуйте, мистер Силвер, – начал я.

– Я так понимаю, ты был другом Бретта.

– Совершенно верно.

– Полагаю, ты не откажешься прочесть псалом на похоронах мистера Уайта?

Я? Убийца читает псалом на похоронах жертвы? Пока директор рассказывал мне о моей роли на печальной церемонии, я ломал голову, уж не является ли его поручение изощренным наказанием? Я чувствовал себя абсолютно прозрачным – более того, насквозь просматриваемым – местом археологических раскопок, и глиняный кувшин моих мыслей красноречиво свидетельствовал о том, какая здесь царила невежественная и обреченная цивилизация.

Я ответил, что для меня большая честь прочитать псалом на похоронах мистера Уайта.

А что еще я мог сказать?

Вечером я внимательно изучил псалом. В нем содержалось все, что присуще этому жанру: тяжеловесность, оглушающие метафоры и символизм ветхозаветного мира. Я вырвал его из Библии и подумал: нет, я не стану читать своим голосом эту несусветную чушь. И выбрал отрывок из любимой поэмы отца – той, которой он потряс меня пару лет назад и которая опалила и ожесточила мой мозг. Это был отрывок из «Города беспросветной ночи» Джеймса Томсона.

Наутро в день похорон меня снова вызвали в кабинет директора. И я решил, что он хочет уточнить процедуру церемонии, поэтому удивился, когда увидел в приемной подпирающую стену Адскую Каланчу. Значит, нас все-таки вычислили. Ну и к лучшему.

– Спеклись, – шепнула она.

– Туда нам и дорога, – ответил я.

– Так-то оно так. Но кто же ожидал, что он может эдакое выкинуть?

– Прекратить разговоры! – рявкнул директор и, открыв дверь, махнул рукой, приглашая нас в кабинет. Адская Каланча вздрогнула, словно ей дали пощечину, а я подумал: интересно, в каком возрасте она обнаружила, что обладает властью заставлять особей противоположного пола выбрасывать из поезда шляпы? Если я спрошу ее сейчас, запомнит ли она этот день? Этот момент? Это событие? Чего бы я только не дал, чтобы перекроить сагу о моей слабости в историю о ее силе.

В кабинете, положив руки на колени, сидела худощавая женщина, и пока я шел от двери, ее глаза с каждым моим шагом прищуривались еще на четверть дюйма.

– Вы, оба, – начал директор, – что вы можете сказать в свое оправдание?

– Она к этому не имеет никакого отношения, – ответил я. – Это все я.

– Это так? – повернулся директор к Каланче.

Та виновато кивнула.

– Не так! – вмешалась женщина и указала на меня пальцем: – Он исполнял, но приказывала ему она.

Пришлось проглотить обиду, ибо она сказала правду. Я поднялся и оперся руками о директорский стол.

– Сэр, подождите секунду и посмотрите на ту, которую вы обвиняете. Вы смотрите на нее? – Он смотрел. – Эта девушка – жертва своей красоты. А почему? Потому что красота – это сила. Мы узнали из занятий по истории, что сила развращает. Таким образом, абсолютная красота несет абсолютное развращение.

Адская Каланча смотрела на меня во все глаза. Директор кашлянул.

– То, что ты совершил, Джаспер, непростительно.

– Согласен. Но вам не придется меня исключать. Я ухожу сам. – Директор прикусил губу. – Вы все еще настаиваете, чтобы я прочитал псалом на похоронах?

– Полагаю, ты должен это сделать, – ответил он ледяным тоном.

Черт его побери! Я так и думал, что он это скажет.

Похороны были примерным повторением погребения Бретта: все стояли с таким видом, словно достоинство что-то значило, от наигранной улыбки священника начинали косить глаза, вид гроба ранил. Адская Каланча не сводила с меня глаз, хотя мне вовсе не хотелось, чтобы на меня таращились. Я желал одного: остаться наедине со своей виной. Но невольно поднимал на нее глаза – на этого ангела смерти с длиннющими ногами. Сама того не ведая, эта девушка стала главным виновником, уничтожившим целую семью.

Я покосился на холодное тело мистера Уайта и безмолвно взмолился: «Прости меня за то, что я выбросил твою шляпу из поезда. Я не знал, что твоя голова все еще в этой шляпе. Прости! Прости, что я столкнул тебя с идущего на полной скорости поезда!»

Священник кивнул мне – это был кивок человека, не сомневающегося в своем всевидении.

Я поднялся.

Все ждали, что я прочту псалом. Но вместо него я прочел вот это:

 
Кто самый жалкий в этом мире грустном?
Наверно, я. Но предпочту собой остаться
И не завидую Ему, к позору своему создавшему
Живое там, где до того все было пусто.
 
 
Последнее ничтожество не так убого,
Как тот, кто породил его на свет.
Творец греха и скорби! Нет зловредней Бога.
И пред тобою я даю обет
 
 
Не позавидовать могуществу от века
Того, кто в храмах чтим,
Но виноват уж тем,
Что ввел в наш скорбный мир такого человека [40]40
  Джеймс Томсон. Город беспросветной ночи. Глава VIII.


[Закрыть].
 

Закончив, я поднял глаза. С той стороны, где стоял священник, доносился, по выражению его любимой книги, скрежет зубовный.