Текст книги "Части целого"

Автор книги: Стив Тольц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 41 страниц)

– Мистер Дин? – Голос был мужским.

Я решил, что мне следует привыкать к подобным звонкам, и ответил:

– Послушайте, я не даю интервью, ничего не комментирую, не объясняю и не разрешаю себя цитировать. Так что мой вам совет: охотьтесь лучше за каким-нибудь отличившимся в групповом изнасиловании футболистом.

– Я не журналист.

– Кто же вы в таком случае?

– Я интересуюсь, не могли бы мы с вами встретиться?

– А я интересуюсь, кто вы такой.

– Не могу об этом говорить. Ваш телефон скорее всего прослушивается.

– С какой стати надо прослушивать мой телефон? – Я подозрительно посмотрел на аппарат, но определить, прослушивается он или нет, не смог.

– Вы можете прийти на Центральный железнодорожный вокзал завтра в девять утра?

– Но если мой телефон прослушивается, те, кто нас слышат, тоже там будут.

– Об этом не беспокойтесь.

– Я и не беспокоюсь. У меня такое впечатление, что беспокоитесь вы.

– Так вы придете?

– Хорошо. Приду.

Мой собеседник повесил трубку. Я еще какое-то время не сводил глаз с аппарата, надеясь, что он заговорит сам по себе и объяснит все, что я не понимал. Но он не заговорил.

На следующее утро в девять часов я явился на Центральный вокзал и стал ждать бог весть кого. Сел на скамью и смотрел на людей, спешащих на платформы к поездам и тех, кто спешил с платформ в город. Казалось, это одни и те же люди.

Раздался автомобильный гудок. Я обернулся и увидел черный «мерседес» с притемненными стеклами. Из окна высунулся водитель и поманил меня пальцем. Он был мне не знаком. И поскольку я не двинулся с места, он оставил попытки подманить меня и начал махать рукой. Я подошел. Кто сидел на заднем сиденье, мне было не видно.

– Мистер Дин, – обратился ко мне водитель, – не угодно ли вам сесть на заднее сиденье?

– С какой стати? – вскинулся я.

– Джаспер, залезай! – раздался голос из машины, и я улыбнулся, что было очень необычно, поскольку я давным-давно вообще не улыбался. Открыл черную дверцу и нырнул в салон.

Мы десять минут обнимались с Анук и никак не могли разнять рук. А потом смотрели друг на друга, разинув рты. Нам надо было так много сказать, что мы не знали, с чего начать. Анук вовсе не была похожа на богатую вдову. Носила шелковое сари темно-красного цвета и снова обрила голову. Ее огромные зеленые глаза безумно смотрели из черепа, как символы древней катастрофы. Лицо казалось одновременно старым и юным, знакомым и чужим.

– Думаешь, я помешалась на таинственности? – спросила она. – Но все это так ужасно! От меня хотят, чтобы я изображала стойкость, но у меня нет такого лица. Только безумное. После смерти Оскара и твоего отца другим не располагаю.

Я обдумывал, как начать разговор, но вместо этого лишь крепче сжал ее руку.

– Я владею всем, Джаспер. Не знаю, как это случилось, но я стала самой богатой женщиной в Австралии.

– Самой богатой женщиной в мире, – поправил ее водитель.

– Прекрати подслушивать.

– Извините, Анук.

– Я запрещаю называть меня миссис Хоббс. Но это другая история. Скажи, разве не смешно, что я разбогатела? – Это было не только смешно, это была ирония судьбы. Я не забыл, как мы познакомились: Анук поцарапала ключом спортивную машину моего отца, потому что ненавидела богатых. – Но какой ты худющий! – воскликнула она. – Что с тобой приключилось? До меня дошли отрывочные сведения.

Я попросил водителя остановиться, и он затормозил в тупике. Мы с Анук вылезли из машины и, стоя рядом со спящим, вцепившимся в сломанный телевизор пьяницей, я рассказал ей все: про Эдди и Терри, про демократический кооператив и Таиланд, про яд, про беснующуюся толпу и Кэролайн, про контрабанду людьми. Когда я дошел до плаванья на траулере, Анук прикусила нижнюю губу, а выслушав мой рассказ о смерти отца, вообще всосала ее в рот. Закрыла глаза и печально улыбалась от горькой радости. Я не упомянул о рисунках матери, поскольку хотел что-то сохранить для себя.

– Что касается меня, – заговорила она, – я прячусь. Все хотят, чтобы я приняла решение, что делать дальше. Заниматься мне мегабизнесом или нет.

– А ты сама хочешь?

– Кое-что из этого было бы занятно. Например, интересно иметь свою киностудию. Помнишь, однажды я произвела на свет короткий фильм?

Я помнил. Это была ужасная, претенциозная чушь из абстрактных образов и откровенного символизма – рассказ о богаче, который убеждает бедную женщину продать ему грудь, а купив, устраивается со своим приобретением в любимом кресле, гладит, целует, стараясь возбудить сосок, когда же ему это не удается, разочарованный, швыряет грудь в мангал и съедает с томатным соусом.

– Как ты считаешь, Джаспер, могла бы я управлять киностудией?

– Несомненно.

– Очень многое я раздаю друзьям: музыкальные компании, книжные магазины, рестораны, сети гостиниц, круизные суда. Отец всегда мечтал об острове, но я хочу подождать до его дня рождения.

– А себе хоть что-нибудь оставляешь?

– А как же! Я не круглая идиотка. Оставляю газеты, журналы, радиостанции, кабельное и эфирное телевидение, для себя лично – киностудию. Ты способен поверить, Джаспер? Самая мощная в истории цивилизации пропагандистская машина свалилась нам в руки.

– Что значит нам?

– Вот об этом я и хочу с тобой поговорить. Чем ты собираешься заняться?

– Хочу отправиться в Европу и отыскать родных матери. Но мне нужны деньги. Ты мне дашь, Анук? Только учти, я тебе не верну.

Анук стрельнула глазами из конца в конец тупика. Я подумал: не важно, кто ты есть – знаменитость или преступник, чрезмерное внимание сводит с ума. Она подалась вперед и торжественно объявила:

– Разумеется, Джаспер, я дам тебе все, что ты пожелаешь.

– Правда?

– Но на одном условии.

– Ой-ой!

– Ты должен меня выручить.

– Нет.

– У тебя много энергии.

– Энергии? Вот еще!

– Пожалуйста!

– Понимаешь, я в самом деле хочу покинуть эту страну и провести остаток дней, витая в безымянном тумане, и вовсе не горю желанием тебе помогать. Кстати, какая тебе требуется помощь?

– Со средствами массовой информации.

– Какими?

– Всеми.

– Уволь. Я отправляюсь в Европу. Не желаю торчать в кабинете.

– Мы живем в двадцать первом веке. Так что если захочешь…

– Почему мне со всех сторон твердят, в каком я живу веке? Я и без того это знаю.

– Если захочешь, можешь перемещаться, как тебе угодно. У тебя будет ноутбук, помощник, мобильный телефон. Все вопросы можно решать в пути. Пожалуйста, Джаспер, больше я никому не доверяю. Никогда не видела столько людей, которые, так открыто и страстно чего-то от меня хотят. Тянут руки, в том числе и мои старинные друзья. И ни один не даст мне честного совета. Ты единственный, на кого я могу рассчитывать. Кроме того, мне кажется, твой отец всю жизнь готовил тебя к чему-то вроде этого. А может быть, именно к этому – знал все заранее. Может быть, это судьба? Мы с тобой совершенно не подходим для подобных занятий, и это здорово.

– Анук, ты сошла с ума! Я совершенно не разбираюсь ни в газетах, ни в телевидении!

– А я не представляю, что значит быть медиамагнатом, но вот же, приходится. Как я оказалась в этом положении? И почему? Я не карабкалась сюда. Шлепнулась на это место и чувствую, что необходимо что-то предпринять.

– Например?

Анук состроила деловое и очень серьезное лицо. Когда окружающие смотрят на такое лицо, их лица тоже невольно становятся деловыми и серьезными.

– Джаспер, я верю, что жизнь зиждется на любви. И эта организованная любовь является основой Вселенной.

– Какой Вселенной и где она находится? Я бы туда заглянул сказать ей «Привет!».

Анук села на край пустого бочонка из-под пива. Эта женщина излучала неподдельную радость и энтузиазм. Она могла сколько угодно притворяться, что ненавидела обстоятельства, превратившие ее в богатую и могущественную даму, но я этому не верил.

– Я считаю, что мысли человека реализуются в реальных поступках и превращаются в реальные вещи. Так? Подумай вот о чем. Одна из болезней, ставшая на Западе эпидемией, – это пристрастие человека к новостям. Газетам, Интернету, работающим круглые сутки каналам радио и телевидения. Но что такое новости? Новости – это творимая история. Ты следишь за моей мыслью?

– Да. Продолжай.

– В последние пару десятков лет новости преподносят в виде развлечения. Поэтому пристрастие людей к новостям является пристрастием к их развлекательной функции. Если соединить силу мысли с пристрастием к развлечению, то ту часть сотен миллионов новостной аудитории, которая желает мира на земле, затмят те, кто просто алчет продолжения истории. Если человек включает новости и не видит развития событий, его постигает разочарование. Он подходит к телевизору раз, второй – ему требуется драма, а драма – это не просто смерть, это смерть сотен, поэтому новостной наркоман втайне надеется на катаклизм, чтобы было больше мертвецов, больше красочных войн, больше нападений мерзких террористов, и эти желания ежедневно выплескиваются в мир. Понимаешь? Теперь больше, чем когда-либо в истории, вселенское желание превратилось в чернуху.

Бездомный в сточной канаве проснулся и теперь переводил взгляд полуоткрытых глаз с меня на Анук. На его губах играла усталая улыбка, словно он хотел ей ответить, что слышал все эти теории раньше. Не исключено, так оно и было.

– И что ты намерена предпринять?

– Мы должны избавить людей от этой пагубной привычки, иначе всем придется расплачиваться.

– Мы?

– Да, Джаспер.

Я посмотрел на пьяного, чтобы убедиться, что не воображаю все происходящее. Хотел ли я помочь Анук с ее планами? Без сомнения, я мог руководить газетами и, ради хохмы, стряпать заголовки вроде «Эта газета запрещает свободное мышление». Бороться с пристрастием людей к новостям, публикуя скучные, сухие материалы, ограничивая радиовещание и сообщая о всяком положительном и банальном (бабушки разбивают новые скверы, футбольные звезды обедают со своими семьями). И ни в коем случае не допускать массовых убийц на «чертово колесо» знаменитостей.

Но мне вовсе не хотелось светиться. Сограждане все еще были способны проникнуться дикой яростью при одном упоминании имени моего отца и возненавидеть меня, что бы я ни предпринял. Моим единственным желанием было раствориться в толпе тех, кто не говорил по-английски, испытать аромат женщин в обтягивающих майках в самых разных городах мира. А Анук просила, чтобы я занялся ее средствами массовой информации!

– Анук, вот что я тебе скажу. Начинай-ка без меня. Я позвоню тебе через полгода – посмотрим, как пойдут у тебя дела. И может быть, я приду к тебе на помощь. Но это под большим вопросом.

У нее странно булькнуло в горле, она тяжело задышала. Глаза округлились. Я почувствовал слабость. Трудно идти по жизни, постоянно испытывая разочарования, но разочаровывать других – это тоже отнимает силы. Поэтому не следует отвечать на телефонные звонки и открывать дверь. Тогда не придется говорить «нет» тем, кто стоит по другую сторону.

– Хорошо, Джаспер. Но прежде чем ты уедешь, я хочу, чтобы ты сделал одну вещь.

– Какую?

– Напиши некролог на смерть отца, а я его опубликую в газете.

– Зачем? Это никому не интересно.

– Мне интересно. И тебе тоже. Понимаю, ты не позволяешь себе оплакивать отца. Он тебе сильно досаждал, но он тебя любил и сделал тебя таким, какой ты есть. Поэтому ты обязан ему и себе написать о нем. Не важно, лестное или оскорбительное. Только бы было правдой и шло от сердца, а не от ума.

– Ладно.

Мы снова сели в машину. Бездомный смотрел нам вслед, и его улыбающиеся глаза недвусмысленно говорили: он только что подслушал разговор людей, которые слишком серьезно относятся друг к другу.

«Мерседес» остановился у моего дома, но мы продолжали сидеть в машине не шевелясь.

– Неужели я не сумею убедить тебя хотя бы на несколько месяцев задержаться в Австралии?

Мне было очевидно: больше всего Анук хотела видеть рядом с собой дружеское лицо и теперь расстраивалась, что свое я увозил в Европу.

– Извини. Не могу.

Она кивнула и выписала мне чек на 25 тысяч долларов. Я был бесконечно благодарен, но не настолько, чтобы не пожалеть, что сумма не оказалась больше.

Мы поцеловались на прощание, и, глядя, как удаляется черный «мерседес», я почувствовал себя почти безутешным. Но по привычке собрался, отправился в банк и положил обозначенную на чеке сумму на свой счет. Теперь придется ждать три дня, прежде чем я сумею воспользоваться деньгами, чтобы купить билет на какой-нибудь рейс в один конец. Три дня казались мне очень большим сроком.

Дома я лег на диван и, уставившись в потолок, старался не думать о том, что на диванных подушках появились кошачьи волосы, которых вчера не было. Кошки в доме не водилось, и я не мог объяснить сего факта. Очередная бессмысленная и непостижимая загадка жизни.

Я шагнул в сон и не заснул. Попробовал призвать сон к себе, но из этого тоже ничего не получилось. Встал, выпил пару банок пива и снова улегся на диван. Мозг пытался ухватить и изъять из глубин сознания несколько хрупких образов, готовых тут же рассыпаться, если о них как следует задуматься. Вместо этого я стал думать о будущем. Через три дня я полечу на самолете в Европу, как когда-то мой отец и примерно в том же возрасте. Он тоже покидал Австралию после того, как умерли почти все, кого он знал. Иногда приходится идти по стопам родителей. Нельзя рассчитывать, что каждый чих, кашель или царапина – ваши собственные.

Примерно в полночь я начал работать над некрологом на смерть отца, который Анук собиралась напечатать в своей газете. Два дня смотрел в чистый лист бумаги, затем написал следующее:

«Мартин Дин, 1956—2001

Кем был мой отец?

Потрохами Вселенной.

Ее жировой прослойкой.

Язвой во рту времени.

Он жалел, что не обладал великим историческим именем, например, папа Иннокентий VIII или Лоренцо Великолепный.

Он первый мне сказал, что ни один человек в мире не приобрел бы страховой полис, если бы речь шла не о страховании жизни, а о страховании смерти.

Он считал, что лучшее определение завершенности – погребенный прах.

Он полагал, что те, кто не читает книг, не знают: сколько бы ни существовало бесплодных гениев, все они ждут, когда их востребуют.

Он думал, что не бывает любви к жизни, а только – к стилю жизни.

О Боге: если человек живет в доме, то лишь формально интересуется фамилией архитектора, построившего его жилище.

Об эволюции: он отказывался признавать, что человек занимает верхнее место в пищевой цепи, коль скоро он до сих пор верит газетным заголовкам.

О боли и страдании: он считал, что все это можно вынести. Непереносим страх боли и страдания».

Я прервался и перечитал написанное. Справедливо. И неплохо. Текст был гладким, но следовало держаться ближе к личности. В конце концов, отец был не извергающим идеи заключенным в колбу мозгом, а человеком с эмоциями, от которых ему было плохо.

«Он так и не добился такого уединения, которое не пугало бы его одиночеством. Его уединение его страшило.

Он не мог слышать, как какая-нибудь мать зовет в парке своего ребенка, а тот не отзывается. Ему немедленно приходило в голову, что с маленьким Хьюго (или как его там) случилось нечто ужасное.

Он всегда гордился тем, чего другие стеснялись. У него был довольно сложный комплекс Христа. Его взгляд на мир, казалось бы, говорил: „Местечко пропащее! Требуем подновления“.

Он был исключительно энергичен, но не имел такого хобби, которое бы требовало энергии, поэтому часто читал во время прогулок, перед телевизором и когда бродил из комнаты в комнату.

Он всем сочувствовал и если обнаруживал, что кто-то страдает, возвращался домой и ложился на диван».

Хорошо. Что еще?

Я пробежал глазами по строкам и решил: пора переходить к сути. В чем его суть как человека?

«Его восприятие смерти разрушило всю его жизнь. Сама мысль о смерти валила отца с ног не хуже ядовитой тропической лихорадки».

Боже! Стоило мне затронуть эту тему, как я почувствовал во всем теле тяжесть. Как и Терри, я понял – отца убивал страх. Он часто повторял, что, согласно его убеждениям, страх – основа всех человеческих верований. Я же развил в себе уродливую мутацию его недуга: страх страха смерти. В отличие от отца и в отличие от Терри я боялся не столько смерти, сколько страха смерти. Страха, который заставляет людей верить, убивать друг друга, самих себя. Боялся страха, благодаря которому мог создать себе утешительную или отвлекающую ложь и положить ее в основу всей жизни.

Зачем я уезжаю? В погоне за лицом, преследовавшим меня в кошмарах?

Еду, чтобы больше узнать о нем? О матери? О самом себе?

Так или нет?

Отец считал, что люди вообще не ездят в путешествия, а проводят жизнь, отыскивая и собирая свидетельства, которые помогут им дать разумное объяснение тому, во что они верят с первогодня. Им, разумеется, полагаются новые откровения, но они редко потрясают изначальную систему верований – скорее, служат для них надстройкой. Он верил: если основа не затронута, не важно, что на ней возводить, и это вовсе не путешествие. Это – наслаивание одного на другое. Он не соглашался, что человек вообще начинает с нуля. Зато часто повторял: «Люди не ищут ответов. Они ищут факты, способные подтвердить их доводы».

Я стал размышлять о его путешествии. В чем его суть? Отец, хоть и странствовал по миру, но далеко не удалился. И хоть окунался в различные озера существования, его дух не сменил аромата. Все его планы, задумки и замыслы вращались вокруг одного и того же: отношений человека и общества – в более широком плане человека и цивилизации, в более узком – человека и его окружения. Он стремился изменить мир, но считал его устойчивым и неизменным. И не пытался выявить пределы внутри себя. Насколько способен человек развиваться? Возможно ли изучить его суть и расширить ее границы? Способно ли к распрямлению сердце? Можно ли излить через рот душу? По силам ли мысли управлять автомобилем? Последнее ему вряд ли приходило в голову.

Наконец я понял, как восстать против образа жизни отца. И мне стала понятна природа моего анархизма. Подобно Терри, я существовал словно на грани смерти, а там – будь, что будет.

Цивилизация? Общество? Кому до них какое дело? Я повернусь к прогрессу спиной и в отличие от отца сосредоточусь не на внешнем, а на внутреннем мире.

Чтобы достигнуть собственного дна. Достигнуть дна мысли. Выйти за пределы времени. Как все, я насыщен временем. Пропитан им и тону в нем. Уничтожить эту абсолютную, всеохватывающую физиологическую уловку – вот мой козырь про запас.

В джунглях Таиланда я успешно передал свою мысль отцу, но он предпочел в это не поверить. Значит, мыслью можно управлять. Следовательно, думая, надо соблюдать осторожность. Поэтому большинство врачей молчаливо признают, что стресс, депрессия, горе, как и одиночество, действуют на нашу иммунную систему. А одиночество даже вызывает смертельные недуги: заболевание сердца, рак и способно стать причиной случайной смерти, поскольку ему часто сопутствует роковая неловкость. Если ощущение одиночества не проходит, необходимо непременно обратиться к врачу.

Мы невежественно даем волю дурным мыслям, не понимая, что твердить: «Мне плохо» – значит обрекать себя на риск заболеть раком. Это так же опасно, как пачками высасывать «Кэмел» без фильтра. Не стоит ли изобрести устройство, которое будет лечить электрошоком, как только у человека появляются дурные мысли? Окажет ли это благоприятное воздействие? А как насчет самогипноза? Даже в фантазиях, мыслях, верованиях и галлюцинациях возможно ли заставить мозг свернуть с привычной колеи? Способен ли я к самоосвобождению? К самообновлению? Сбросить с себя старую клеточную оболочку? Или такое желание слишком честолюбиво? Обладает ли самопознание рубильником разъединения? Понятия не имею. Новалис утверждал, что атеизм – это когда человек не верит в себя. Допустим. Тогда, в этом смысле, я скорее агностик. Но в этом ли мое предназначение? Исследовать пределы могущества мысли и понять, каков на самом деле реальный мир? А что потом? Останусь ли я в мире сем и буду ли от мира сего, когда прорвусь сквозь время и пространство? Или мне предстоит жить на горном пике? Я этого не хочу. Меня тянет оставаться на дне и заставлять семилеток покупать мне билеты в кино за полцены. Как соединить такие несопоставимые желания? Я понимаю: чтобы достигнуть просветления, мне, вероятно, придется стать свидетелем их крушения, но мои желания мне дороги. Так где же выход?

* * *

Я собрал сумки, положил рукопись и фотографию Астрид, моей матери. Она была удивительно красива. Это было мне на руку. Люди разевают рты, если видят смазливую мордашку. И эти рты сами разъяснят все, что мне требуется знать. Эта женщина была связана с чьими-то жизнями – не только с моим отцом. Кто-то уже умер, кто-то сильно постарел. Но где-то найдутся друзья детства, приятели, любовники. Кто-то ее вспомнит. Где-нибудь.

Ни отец, ни я не слишком чтили религию, поскольку предпочитали, чтобы тайна оставалась чудом, но отец не особенно любил и тайну – она была для него будто камешек в ботинке. Я не пойду по его стопам и не стану закрывать на тайны глаза. Мне хочется узнать, что случится, если проникнуть в ее суть. Я буду следовать собственным глупым, неверным путем. Обойду землю, отыщу родных матери и того, кому принадлежит лицо в небесах. Тогда мне станет ясно, куда завело меня это таинственное родство и что мне удалось понять – мать или некое невообразимое зло.

Я выглянул в окно. Занимался рассвет. Я сварил себе кофе и снова перечитал некролог. Требовалось какое-то заключение. Но разве можно подытожить подобную жизнь? Что она значила? Какой мыслью закруглить мой рассказ? Я решил обратиться к тем несведущим, ни в чем не разбирающимся людям, которые называли отца фальшивым, сами того не подозревая, что он таким и был.

«Мартин Дин был моим отцом».

Написав эту фразу, я почувствовал, что совершенно выдохся. Внезапно ощутил, что мне досталось гораздо больше, чем миллионам других сыновей, – меня взрастили на очень странных, бескомпромиссных, клокочущих идеях. Ну и что, что мой отец оказался загнавшим себя в угол философом? Он обладал таким чувством сопереживания, что скорее разрешил бы похоронить себя заживо, чем позволил своим недостаткам причинить кому-нибудь боль. Он был моим отцом. Глупым. Но глупым на мой манер.

Его жизнь не подытожить. Я на это не способен. Если я – только его часть, то откуда мне знать, частью кого являлся он сам? И я написал:

«Моего отца в нашей стране обзывали разными именами. Он не был ни Ганди и ни Буддой, но, с другой стороны, ни Гитлером и ни Сталиным. Он находился где-то в середине. Но мне хочется знать вот что: насколько понимание моего отца способствует самопониманию того, кто о нем рассуждает?

Если явившийся в мир человек падает так низко, как только возможно в обществе, о нем говорят, что он – монстр, или зло, или воплощение зла, но никто не допускает даже намека, что в нем имеется нечто сверхъестественное или потустороннее. Он может быть злым человеком, но всего лишь человеком. Но тот, кто, как Иисус или Будда, действует на другом полюсе, там, где творимое добро перехлестывает через край, неизменно превращается в наших глазах в святого, сверхъестественного, личность не от мира сего. Это является отражением того, как мы видим самих себя. Мы легко допускаем, что самое злобное создание – это человек, но не способны предположить, что совершеннейшее существо, тот, кто вдохновляет воображение, пробуждает творческое начало и учит состраданию, – тоже один из нас. Мы не способны думать о себе настолько хорошо, а плохо думать готовы».

Сгодится. Получился хорошо запутанный итог. Я молодец. Отправив текст по почте Анук в новое управление империи Хоббсов, я проверил в банке, поступили ли на мой счет деньги, взял такси и отправился в аэропорт. На этот раз я покидал страну под своим именем.

– Мне нужен билет в Европу, – сказал я неулыбчивой девушке за конторкой.

– Куда в Европу?

– Интересный вопрос. Я об этом как-то не подумал.

– Вот как? – Девушка откинулась на спинку стула и посмотрела куда-то вдаль за мое плечо. Я решил, что она ищет взглядом телекамеру.

– Какой следующий рейс на европейский континент?

Пару секунд она сверлила меня глазами и только после этого что-то с молниеносной скоростью настучала на клавиатуре компьютера.

– Через полтора часа вылетает самолет в Чехию.

– В Чехию? – Я почему-то решил, что она скажет: «В Париж». – Мне кажется, что в это время года хорошо в Париже.

– Так вам нужен билет или нет?

– Само собой. Ведь в Чехии в это время года тоже хорошо?

Купив билет и зарегистрировав багаж, я съел за десять долларов овощную сомосу [53]53
  Острое индийское блюдо – треугольный пирожок с мясом и овощами.


[Закрыть]и почувствовал себя так, словно набил живот обедом из семи блюд и каждое – исключительно из почтовых марок. Затем зашел в телефонную будку и посмотрел в справочнике, существует ли еще издательство Стэнли – того человека, который много лет назад опубликовал «Учебник преступления» Гарри Уэста.

Издательство было прописано черным по белому. Я набрал номер.

– Слушаю.

– Это Стэнли?

– Да.

– Вы публикуете книги?

– Мужские журналы.

– Я написал книгу и думаю, что вы можете ею заинтересоваться.

– Вы глухой? Я сказал, мужские журналы. Книг я не публикую.

– Это биография.

– Какая разница? Чья?

– Мартина Дина.

На другом конце провода резко вздохнули. Так сильно, что меня чуть не засосало в трубку.

– Вы кто?

– Его сын.

Тишина. Затем я услышал, как по столу передвигают ворох бумаг и пришпиливают скрепкой что-то совсем непохожее на бумагу.

– Джаспер, верно?

– Верно.

– Заглянете ко мне в издательство?

– Предпочел бы отправить рукопись по почте, если это вам подходит. Я уезжаю за границу, не знаю, надолго ли и вернусь ли вообще. Можете делать с текстом все, что заблагорассудится.

– Договорились. У вас есть мой адрес?

– Есть.

– Буду ждать с нетерпением. Да, мне жаль, что так получилось с вашим отцом.

Я, не ответив, повесил трубку. Если честно, не очень понял, было ли ему жаль, что мой отец умер или что покойный доводился мне отцом.

И вот я сижу в баре аэропорта и непонятно почему пью дорогое японское пиво. За соседним столиком отдыхает женщина с котом в дорожной корзине. Кота она величает Джоном. Меня бесит, когда люди называют животных человеческими именами. Но дальше – больше. Оказывается, кот не просто Джон. Он еще и Фицпатрик. Это уж слишком!

Рассказав историю из первых рук со всеми ее зубодробительными, на грани срыва подробностями, от которых хочется курить одну сигарету за другой, грызть ногти, скрежетать зубами и кусать губы, я задумался: а стоило ли стараться? Мне ведь вовсе не хотелось затевать революцию или завершить ту, которая тянулась уже давно. Прежде я никогда не писал, однако процесс написания книги превращает человека в писателя. Хотя не знаю, захочу ли я стать им. Герман Гессе как-то сказал: «Истинная творческая энергия обособляет человека и требует чего-то такого, что необходимо отнять у радости жизни». Меня это не вдохновляет.

Объявляют посадку. Мой рейс. Я собираюсь написать еще несколько слов, прежде чем опущу рукопись в почтовый ящик. Чем уместно завершить книгу?

Может быть, претендующими на глубину суждениями о собственной жизни?

Или упомянуть о том, как, бросая якорь, убивают медленно плывущую мимо рыбу?

Или о том, что если глотают слюну, то чаще всего, чтобы подавить обуревающее желание?

Или о том, что люди оплакивают недавно усопшего, но никогда не горюют по тем, кто умер давно?

Или о том, как идиоты-мудрецы удивляют своих врачей и что проигравшие винят отцов, а неудачники – детей?

Или о том, что если как следует прислушаться к тому, что говорят, то станет ясно: люди никогда не выступают за что-то, а только – против противного?

Или о том, что если в детстве ребенка хотят предостеречь, чтобы он не делал, как все, то говорят: «Если все начнут прыгать с моста, ты что, тоже прыгнешь?» Но когда вдруг обнаруживается, что взрослому вести себя отлично от других преступно, его спрашивают: «Все прыгают с моста, а ты почему не желаешь?»

Или о том, как, умерев, попадает на небеса женщина, перенесшая в жизни несколько пластических операций, и озадаченный Бог встречает ее словами: «Я этой женщины раньше не видел»?

Или завершить опус на положительной ноте – утверждением, что, даже если у человека не осталось ни единого родственника, кого он мог бы похоронить, надо сохранять оптимизм и, невзирая ни на что, повсюду таскать за собой лопату, так, на всякий случай?

Нет, похоже, ничего из этого не подходит. Однако мое время на исходе. Через десять минут посадка. Данный параграф будет последним. Извини, читатель, кто бы ты ни был. А ведь это большой вопрос: кто прочтет сии строки, если Стэнли их опубликует? Но должен же найтись хоть один человечишка на миллион, у которого выдастся пара свободных дней. Хотя бы единственная скучающая душа из несметного количества людей, загромождающих наш зеленовато-голубой шарик. Я где-то читал: к 2050 году на Земле прибавится еще два миллиарда человеческих особей. Какой торжествующий прирост! Уверяю, не надо быть мизантропом, чтобы похолодеть, представив, сколько их будет натыкаться друг на друга на улицах. Но это обнадеживает.