Текст книги "Части целого"

Автор книги: Стив Тольц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 41 страниц)

Терри покачал головой. Складывалось впечатление, что Гарри воодушевился возлагаемой на него миссией. Его понесло, он едва мог сдерживать чувства.

– Вот это и будет вашим первым заданием – достать оружие. Оно вам необходимо. Причем много. Таков ваш первый урок. Когда оружие окажется в ваших руках, устройте по всему городу схроны: в задних комнатах баров, на деревьях, в канализационных люках, в почтовых ящиках. Ибо если вы займетесь криминалом, никто заранее вам не скажет, когда на вас нападут. Вам придется идти по жизни, оглядываясь через плечо. Вы к этому готовы? Тренируйте шею, учитесь у меня. Куда бы ни пришли – в паб, в кинотеатр, в банк, к зубному врачу, – едва попали в помещение, ищите стену. И становитесь к ней спиной. Будьте начеку. Не позволяйте, чтобы вам заходили за спину. Вы меня слушаете? Даже в парикмахерской требуйте, чтобы мастер работал лишь спереди.

Гарри стукнул ладонью по столу и пронзил нас взглядом.

– Таков будет ваш образ жизни, ребята. Это потрясение основ существования обычных людей, но мы должны быть крутыми и жить спиной к стене, не смыкая век и шевеля пальцами. Вскоре это станет подсознательным актом. У вас выработается шестое чувство. Я не шучу. Паранойя дает толчок развитию человека. Готов поспорить, ничему подобному в школе не учат. Предчувствие, экстрасенсорное восприятие, телепатия – у нас, преступников, пророческие души. Мы чувствуем приближение события до того, как оно происходит. И вам нужно этому учиться. Таков механизм выживания. Ножи, пули, кулаки – все это возникает откуда ни возьмись. Всем захочется прочитать ваше имя на надгробии. Так что будьте готовы, ребята. В этом мерзость нашей жизни. Но есть и награды. Вам не хочется прозябать серыми личностями? Выгляньте в окно и все увидите сами. Я вам скажу, что там на воле: кучка рабов, влюбленных в свою свободу, которая, по их мнению, у них есть. Они приковали себя к работе или к ползающим по коврам соплякам. Они такие же заключенные, только не знают об этом. И туда же скатывается криминальный мир. В рутину! В однообразие! Ни в ком искры Божьей. Воображения. Хаоса. Все запечатаны изнутри. Прикованы к колесу. Ничего неожиданного не происходит, поэтому, если вы станете следовать моим советам, получите все преимущества. К этому никто не будет готов. Самое умное, на что вы можете рассчитывать, – это неожиданность, в ней ключ к успеху. Ум, мускулы, отвага, налитые кровью глаза, алчность – все это необходимые качества. Но воображение! Вот чего недостает криминальному миру. Каковспектр нашей деятельности? Воровство, кражи, грабежи, взломы, азартные игры, наркотики, проституция – где, скажите на милость, здесь новшества?

Мы с Терри беспомощно переглянулись. Ничто не могло остановить поток речи Гарри Уэста.

– Господи, как же я рад вам, ребята! Благодаря вам я снова полон энергии. И воодушевления. Я уж было совсем приуныл, но вы дали мне надежду. Организация лежит в руинах. Никому не нужны новые идеи. Все хотят того же самого, только больше. Эти люди – самые страшные враги самим себе. Их аппетит неутолим! И вот вам второй совет. Держите в узде аппетит, и жизнь наградит вас. Копите, что необходимо для удобства, и какое-то время наслаждайтесь жизнью. Полыхните, как пламя в очаге, но затем скройте свой жар от мира. Имейте силу задушить свой огонь. Вам понятно? Отступайте и нападайте. Отступайте и нападайте. И пусть ваша банда остается небольшой – это следующий урок. Чем больше банда, тем больше шансов, что кто-нибудь предаст и ваши трупы окажутся в придорожной канаве. Хотите знать почему? Потому что все стремятся наверх. Каждый! И вот еще урок: избегайте быть наверху. Оставайтесь в стороне. Именно так. Вы правильно расслышали. Пусть другие наскакивают друг на друга, как бык на быка. Затаитесь и занимайтесь своим делом. Нет ничего, ничего более важного, что бы я мог вам посоветовать, замечательные, плюющие на закон ребята, – сторонитесь предательской лестницы! Ничего более значимого я вам сказать не могу. Хотел бы я, чтобы и мне дали такой же совет, когда я был в вашем возрасте! Меня бы тогда здесь не было. Если бы я знал, куда приведет меня эта лестница! Лестница, у которой вместо ступеней ножи!

Я старался сохранять бодрый вид. Почему я слушаю этого ненормального, в то время как должен быть в школе?

– Вслушайтесь в то, что я говорю. Не афишируйте себя – оставайтесь насколько возможно безликими. Вам будут жужжать в уши о вашей репутации – это ловушка! Все хотят стать Капоне, или Нетти, или Сквиззи Тейлором [11]11
  Тейлор, (Джозеф) Лесли Теодор «Сквиззи» (1888–1927) – одна из наиболее колоритных фигур в криминальном мире Мельбурна. Знаменит дерзкими ограблениями. Убит в перестрелке.


[Закрыть]. Чтобы их имена отзывались в вечности, как имя Неда Келли [12]12
  Келли, Нед (Эдуард) (1854–1880) – австралийский бандит, чья личность овеяна романтизмом из-за его непокорности колониальным властям.


[Закрыть]. Скажу вам одно: чтобы прославиться, как они, потребуется, чтобы вам устроили бойню и ваши тела разорвали десятки пуль. Вы этого хотите? Разумеется, нет. Следующий урок. Вы готовы? Пусть никто не знает, кто ваш босс. Пусть окружающие ломают себе головы и терзаются в догадках. Будьте бандой без главного. Производите впечатление демократического преступного сообщества. У ваших врагов сгорят пробки – они не будут знать, кого должны отстрелить. Это очень важный совет, ребята. Не выставляйтесь. Оставайтесь безликой сущностью. Или вообще кажитесь фикцией. Вот парадокс преступного мира: чтобы что-то провернуть, требуется репутация, однако репутация убивает. Но если ваша репутация загадочна, если вы – тайное общество, как, например, тамплиеры… вы хоть знаете, кто такие тамплиеры? Конечно, не знаете.

– Тамплиеры – военный орден, основанный в 1118 году в эпоху крестовых походов, – ответил я.

Гарри поднял на меня глаза.

– Сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

– Образованный парень. Замечательно! Вот чего недостает криминальному классу. Чуточки мозгов.

– Я здесь ради моральной поддержки. Преступление – увлечение Терри.

– Жаль, жаль. Позаботься, чтобы брат получил образование. Не нужно, чтобы пустые головы крутились вокруг нашего дела, – вот это точно. Терри, слушайся брата, ладно?

– Ладно.

– Вот и отлично. Хорошо, ребята, что вы пришли ко мне. Другой наплел бы вам кучу всякой заезженной ерунды, и вы бы оказались здесь со мной или еще хуже – на том свете.

– Время вышло! – крикнул из коридора охранник.

– Похоже, на сегодня с уроками покончено. Приходите на следующей неделе, и я объясню, как добиться лояльности со стороны полицейских и сохранять ее.

– Время вышло! – снова крикнул охранник. Теперь он стоял в дверях и недовольно сверкал на нас глазами.

– Вот что, ребята: слышали приказ? Давайте уходите. Но возвращайтесь – мне надо вам еще очень многое сказать. Как знать, может, когда-нибудь придется работать вместе. Если мне дали пожизненный срок, это не значит, что я вообще не выйду на свободу. Пожизненный срок – это не целая жизнь. Это просто фигура речи. Пожизненный срок короче жизни, если вам понятно, что я имею в виду.

Гарри продолжал говорить, но нас уже вывели из комнаты.

* * *

Бруно и Дейв решили, что советы Гарри – полная чушь. Анонимное подпольное формирование? Демократическое объединение преступников? Что за вздор! Разумеется, их имена отзовутся в вечности. Скандальная репутация была первым пунктом в числе их приоритетов. Единственное, что пришлось им по душе из того, что предложил Гарри, – добывать и прятать оружие.

– Без оружия мы ничто. Надо подниматься на следующий уровень, – прогундосил Бруно. При мысли, что это будет за уровень, я покачал головой: не знал, как их отговорить, тем более что сам им предложил повидаться с Гарри. И брата не мог вырвать из мира насилия. Увещевать его было все равно что уговаривать коротышку вырасти. Я знал, что Терри не жесток, но безрассуден. Его не заботит собственное физическое здоровье, но и к телам окружающих его людей он относится с таким же безразличием. Хотя он звал меня с собой и хотя в разглагольствованиях заключенного был определенный смысл, я отказывался ходить с ним в тюрьму. Решил, что Гарри – опасный маньяк или несносный идиот. И предпочитал больше не слушать его россказни.

Но через шесть месяцев после первого визита я снова попал в тюрьму, только на этот раз без Терри. Хочешь знать почему? Сам Гарри попросил. Терри меня умолял, и я согласился. Когда Гарри, припадая на ногу, появился в комнате свиданий, я заметил на его лице свежие царапины и синяки.

– Ты выглядишь не таким, каков есть. Очень даже приятным, – сказал он, опускаясь на стул. Гарри смотрел на меня пытливо, я – с нетерпением. Наши взгляды были совершенно разными. – Хочешь знать, Мартин, кого я вижу, когда на тебя смотрю? Подростка, который хочет остаться незамеченным. Ты прячешь кисть в рукав. Сутулишься. Так поступают те, кто не хочет привлекать к себе внимание.

– Вы позвали меня, чтобы сказать это?

– Терри много говорил о тебе, рассказывал обо всем. И ты меня заинтересовал.

– Приятно слышать.

– Он сказал, что у тебя нет друзей.

Я не знал, что ответить.

– Что же ты так морщишься? Это невежливо. Осуждаешь меня, мой юный мизантроп? Давай, давай! Меня и раньше осуждали, затем судили и дали срок. Мне не приходилось видеть, чтобы подросток был таким вздрюченным. Не рановато ли?

– Что вы от меня хотите? Я уже сказал, что меня не интересует криминал.

– Зато ты меня интересуешь. Хочу посмотреть, как ты справишься в большом, недобром мире. Уж точно не как твой брат. Он хамелеон, прекрасно приспосабливается, верен, как собака, весел, как жаворонок. Прекрасный характер, вот только, – Гарри подался вперед, – есть в нем какая-то неуравновешенность. Ты ведь это, конечно, заметил?

Я заметил.

– Готов поспорить, от тебя ничто не укроется. Нет, я не собираюсь произносить избитую фразу, что ты такой, каким я был в детстве. Хотя бы потому, что ты на меня в детстве совершенно не похож. Ты напоминаешь меня теперешнего – взрослого заключенного, и меня пугает такое сравнение. Учитывая, что ты всего лишь подросток.

Я понимал, куда он клонит, но притворился, что ни о чем не догадываюсь.

– Вы с вашим братом уникальны. Ни на тебя, ни на него сколько-нибудь серьезно не повлияло окружение. Вы не стремитесь никому подражать. Стоите в стороне, даже друг от друга. Такой индивидуализм характера встречается очень редко. Вы оба – прирожденные лидеры. Ты знаешь об этом?

– Терри, может быть, и лидер.

– Ты тоже, Марти. Проблема в том, приятель, что вы прозябаете в глуши. Здесь просто нет возможностей, чтобы вы взрастили последователей. Скажи мне, ты ведь недолюбливаешь людей?

– У меня с людьми все нормально.

– Считаешь себя выше их?

– Нет.

– Тогда почему ты их не слишком жалуешь?

Я обдумывал, стоит ли мне открываться этому свихнутому. И тут мне пришло в голову, что до этого никто не проявлял интереса к тому, что я думаю или чувствую. Ни один человек не интересовался мной.

– Ну во-первых, – ответил я, – я завидую их счастью. Во-вторых, меня бесит, что они сначала принимают решения и только потом думают.

– Продолжай.

– Такое впечатление, что они готовы заняться чем угодно, только бы отвлечься от мыслей о собственном существовании. Зачем еще они расшибают головы болельщикам другой команды во время футбольного матча, как не для того, чтобы не думать о своей неминуемой смерти?

– Знаешь, чем ты сейчас занимаешься?

– Нет.

– Философствуешь.

– Ничего подобного.

– Именно так. Ты – философ.

– Нет! – закричал я. Мне не хотелось быть философом. Философы занимаются только тем, что сидят и думают. И от этого толстеют. Не способны ни на какие практичные действия – не могут даже очистить от сорняков собственный сад.

– Не спорь, Мартин, ты философ. Не стану утверждать, что хороший. Ты – философ от природы. И не воспринимай это как обиду. Послушай: мне много разлепили ярлыки «преступник», «анархист», «бунтарь», иногда – «человеческие отбросы», но никогда «философ». Весьма жаль, ибо я и есть философ. Я предпочитаю жизнь в стороне от общего потока не только потому, что меня от него тошнит, но потому, что я ставлю под сомнение логику этого потока и – более того – не знаю, существует ли он вообще. С какой стати я стану приковывать себя к колесу, если не исключено что это колесо – мысленное построение, изобретение, призванная нас поработить всеобщая мечта. – Гарри снова подался вперед, и я почувствовал его отдающее табаком несвежее дыхание. – Ты это тоже ощутил, Марти. Сам сказал, что не понимаешь, почему люди начинают действовать, не обдумав свои поступки. Ты спрашиваешь почему? Это важный для тебя вопрос. А я тебя спрошу: почему «почему»?

– Не знаю.

– Знаешь. Ну давай, Мартин, ответь мне, почему «почему»?

– Сколько себя помню, мать каждый день давала мне стакан холодного молока. Почему не теплого? Почему молока? Почему не кокосовое молочко или коктейль с соком манго? Однажды я ее спросил. Она мне ответила, что молоко – именно то, что пьют дети в моем возрасте. В другой раз она сделала мне выговор во время обеда за то, что я поставил локти на стол. Я спросил почему? Она объяснила, что это невежливо. Я удивился: «Невежливо по отношению к кому? К тебе? Чем невежливо?» Мать снова встала в тупик, а я, отправляясь в кровать, потому что «семь вечера – время ложиться спать детям до семи лет», понял, что слепо повинуюсь приказам женщины, которая сама слепо повинуется общепринятому. И подумал: а может быть, не обязательно все делать именно так? Можно и по-другому? Как угодно?

– То есть ты почувствовал, что люди могут принять то, что не является правдой?

– Им приходится принимать, иначе будет невозможно вести повседневную жизнь. Им необходимо кормить семьи, возводить крыши над головой. У них нет возможности сидеть сложа руки, размышлять и спрашивать почему.

Гарри от удовольствия захлопал в ладоши.

– Ты перешел на противоположную точку зрения, чтобы выслушать контраргумент. Ты споришь сам с собой! Это тоже характерная черта философа.

– Хрен я собачий, а не философ!

Гарри встал, подошел ко мне и сел рядом, его устрашающе избитое лицо оказалось совсем близко от моего.

– Марти, позволь мне тебе кое-что сказать. Твоя жизнь не станет лучше. Вспомни свой самый ужасный момент. Вспомнил? А теперь учти: твоя жизнь от этой метки покатится под гору и дальше.

– Не исключено.

– Тебе прекрасно известно, что у тебя нет ни малейшего шанса на счастье.

Это была неприятная новость, и я плохо ее принял – может быть, оттого, что сознавал: Гарри меня понимает. У меня на глаза навернулись слезы, но я с ними справился. А затем стал размышлять о свойстве слез. В чем состояла цель эволюции, которая привела к тому, что человеческое тело лишилось способности скрывать огорчения? Разве так важно для выживания, чтобы особь не имела возможности прятать печаль? В чем тут загвоздка? Каково эволюционное преимущество в способности проливать слезы? Вызвать к себе жалость? Такое впечатление, что эволюция не лишена коварства. После хорошего рева человек чувствует себя выжатым, опустошенным, а иногда и сбитым с толку, особенно если слезы вызваны рекламным роликом чайных пакетиков. Неужели эволюция направлена на то, чтобы нас унизить? Смирить?

Черт!

– Знаешь, что, по-моему, ты должен сделать?

– Что?

– Убить себя.

– Время вышло! – крикнул охранник.

– Еще две минуты! – зычно попросил Гарри.

Мы сверлили друг друга взглядами.

– Да, я советую тебе совершить самоубийство. Это самый лучший для тебя выход. Не сомневаюсь, в округе найдется скала или что-нибудь в этом роде, откуда ты можешь прыгнуть.

Моя голова дернулась, но осталось непонятным, то ли я согласно кивнул ею, то ли отрицательно покачал. Получилось что-то вроде слабой реверберации.

– Иди один. Когда с тобой никого не будет. Записки не пиши. Многие потенциальные самоубийцы так старательно составляют последнее обращение к живым, что в итоге умирают от старости! Не делай подобной ошибки. Когда речь идет о том, чтобы отнять жизнь у себя самого, подготовка – это отсрочка. Не прощайся. Не собирай вещи. Иди на скалу под вечер – вечер самое подходящее время, поскольку это период, которым завершается день, когда ничто в жизни не может измениться к лучшему и ты не испытываешь ложных иллюзий и не ищешь скрытых в тебе потенциалов и возможностей, которые несет в себе утро. Вот ты на обрыве, и ты один и не станешь считать ни до десяти, ни до сотни – не будешь придавать событию особого значения – просто делаешь шаг вперед и ни в коем случае не прыгаешь: это не Олимп, а самоубийство, словно ступаешь на подножку автобуса. Ты когда-нибудь ездил на автобусе? Да? Вот и отлично. В таком случае ты понимаешь, о чем я говорю.

– Я сказал, время вышло! – На этот раз охранник крикнул от самой двери.

Взгляд Гарри вызвал в моем кишечнике цепную реакцию.

– Ну вот, – сказал он, – теперь мы можем проститься.

Если живешь в такой долине, как наша, нет недостатка в местах, откуда может прыгнуть решившийся на самоубийство. Наш город был окружен скалистыми стенами. Я взошел на самый крутой отрог, который только мог обнаружить. Почти вертикальный подъем на окруженный высокими деревьями обрыв отнял у меня много сил. Покинув тюрьму, я скрыл от всех, что Гарри был прав: я, наверное, в самом деле философ или по крайней мере что-то вроде вечного аутсайдера и жизнь не будет становиться для меня сколько-нибудь легче. Я отделил себя от потока, отсоединил капсулу от корабля-носителя и теперь странствовал в открывающейся передо мной бесконечности пространства.

Настроение яркого дня не соответствовало идее самоубийства, но, может быть, от меня просто требовались такие мысли. Я обвел округу прощальным взглядом. Вдали в легком тумане виднелись зазубренные отроги скал, а над ними – небо, которое казалось высоким, недостижимым зеркальным оконным стеклом. Легкий ветерок приносил теплое благоухание раскачивающихся цветов, и я подумал: цветы на самом деле очень красивы, но недостаточно красивы, чтобы оправдать гнетущую мощь вдохновленной ими живописи и поэзии, а ведь до сих пор почти нет произведений ни живописи, ни поэзии, которую бы вдохновили бросившиеся со скалы дети.

Я подошел к обрыву и услышал в кронах деревьев птиц. Они не щебетали – просто шевелились, и от этого там все шелестело. Ниже, на земле в грязи, возились коричневые жуки и совершенно не думали о смерти. Я решил, что ничего не теряю. Существование унизительно. Если Кто-то наблюдает, как мы строим, ветшаем, созидаем и вырождаемся, он, пока все это происходит, не в силах сдерживать смех. Так почему бы и нет? Что мне известно о самоубийстве? Только то, что это мелодраматический акт и признание, что стало слишком сильно поджаривать, поэтому человек бежит с этой сумасшедшей кухни. Почему четырнадцатилетний подросток не может совершить самоубийство? Шестнадцатилетние кончают с собой сплошь и рядом. Может, я просто опередил время? Так почему не кончить все разом?

Я шагнул к краю пропасти. Думаю, Кэролайн заметила меня именно в этот момент.

– Смотри-ка, нализался в прах! – закричала она.

Я посмотрел вниз, в пугающую глубину, в животе у меня похолодело, ноги подкосились, и я с ужасом подумал: «Жизнь – твое личное переживание; ты можешь быть как угодно близок с другим человеком, но какая-то часть твоего существа сокрыта от посторонних. Каждый умирает в одиночку, и это его личный опыт. За человеком могут наблюдать десятки тех, кто его любит, но, как ни крути, изоляцию от рождения до смерти преодолеть невозможно. Что, если смерть – такое же одиночество, только вечное? Непроницаемое, жестокое, бесконечное одиночество.

Нам не дано знать, что такое смерть. Может быть, именно это…» Я отступил от края скалы и бросился бежать назад, остановившись только тогда, когда споткнулся о здоровенный булыжник.

Я вернулся к Гарри Уэсту поделиться своими мыслями. Он не удивился, увидев меня.

– Что, не послушался? Решил, прежде чем отнять у себя жизнь, долететь до самого дна пропасти? Могу сэкономить тебе немного времени. Дна не существует. Отчаяние бездонно. Тебе не удастся достигнуть дна, и поэтому я уверен, ты не покончишь жизнь самоубийством. Другой – может быть, но не ты. Лишь те, кто привязан к тривиальным вещам, лишают себя жизни. Тот, кто боготворит жизнь, семью и все такое прочее, первым сунет голову в петлю. Зато другие, те, кто не слишком высоко ценит близких и то, чем владеет, понимая бессмысленность того и другого, не пойдут на самоубийство. Знаешь, что такое ирония? Вот тебе пример: если веришь в бессмертие, то способен себя убить. Но если считаешь, что жизнь – короткая вспышка между двумя огромными отрезками безмолвия, к которой незаслуженно приговорено человечество, – никогда не осмелишься. Понимаешь, Марти, ты в безвыходном положении: с одной стороны, у тебя нет сил жить полнокровной жизнью. С другой – ты не в состоянии заставить себя совершить самоубийство. Каков же выход?

– Не знаю. Мне всего четырнадцать лет.

– Мы с тобой оказались в одной лодке. В тюрьме человек не может жить нормальной жизнью. У него нет возможностей знакомиться с девушками, готовить себе еду, заводить друзей – в общем, снимать сливки жизни, от которых остаются весьма приятные воспоминания. Я, как и ты, не могу жить. И как и ты, не могу умереть. Что же в таком случае остается человеку?

– Не знаю.

– Созидать!

– О!

– Ты умеешь рисовать карандашом или красками?

– Совершенно не умею.

– Сочинять и записывать рассказы?

– Нет.

– Писать стихи?

– Ни в коей мере.

– Играть на музыкальных инструментах.

– Не в состоянии извлечь ни одной ноты.

– Проектировать здания?

– Боюсь, нет.

– И все-таки кое-что тебе доступно. Думаю, ты уже понял, что именно.

– Нет.

– Да.

– Уверяю вас, нет.

– Ты все прекрасно знаешь. А теперь поспеши – уходи. Не сомневаюсь, тебе не терпится начать.

– Как я могу начать, если не понимаю, о чем вы говорите?

Я покинул тюрьму оглушенный и опустошенный, на грани то ли истерики, то ли прекрасного открытия. Мне дали совет созидать.

Но что?

Требовалось поразмыслить. Мне нужна была идея. С тяжелой душой я вернулся в город и принялся прохаживаться по всем нашим пяти убогим улицам. Доходя до конца, где уже начинались заросли кустарников, я поворачивал и шел обратно. И так снова и снова. Почему я не решался войти в окружавшие наш город со всех сторон дебри? Хотел бы я быть способным черпать вдохновение у Матери Природы, но, откровенно говоря, эта дама оставляет меня равнодушным. Всегда так было и всегда так будет. В моей голове не вызрело ни одной великой идеи, когда я глядел на деревья или спаривающихся опоссумов. Конечно, зрелище потрясающего заката или бурлящего ручья не оставляет равнодушным спящего и в моей душе ангела, но дальше никуда не ведет. Приятно смотреть на колеблющиеся стебли травы, но в мозгу как была, так и остается пустота. Сократ, видимо, подразумевал то же самое, когда говорил: «Деревья во дворе не способны ничему меня научить». Подсознательно я понимал, что могу черпать вдохновение только у людей и сотворенных людьми вещей. Совсем неромантично, но так уж я устроен.

Я стоял на перекрестке и наблюдал, как люди плетутся по своим делам. Перевел глаза на кинотеатр. На главный универмаг. Скользнул взглядом по бару, китайскому ресторану. Как все эти предметы произросли из первичного доисторического бульона, оставалось для меня величайшей загадкой. То, что покрытый листьями куст получился в результате большого взрыва, меня нисколько не трогало, зато горели пробки от сознания, что почта в нашем городе функционирует потому, что когда-то на сверхновой звезде взорвался углеводород.

И тут меня осенило.

Это называют озарением: идея вспыхивает в сознании, когда ты окончательно убеждаешь себя, что ты полный идиот.

Мысль пришла ко мне и была очень важной. Я бросился домой, решив, что Гарри в разное время проинструктировал нас обоих – и меня, и Терри, и тут же, откровенно говоря, подумал, что брат мало что понял из его слов. Усвоил какие-то практические детали, но не философию, не саму суть.

Первый проект

Я по своей натуре не мастер на все руки. Созданные мною объекты материального мира немногочисленны. В разных концах страны на мусорных свалках валяются: уродливая пепельница, незаконченный шарф, кривое распятие подходящего размера, чтобы на кресте могла пожертвовать жизнью кошка во искупление грехов всех нерожденных котят, кособокая ваза и предмет, который я изготовил вечером после свидания с Гарри в его вонючей тюрьме, – ящик для предложений.

Я сделал его оптимистических размеров: в виде емкости шириной пятьдесят сантиметров и тридцать глубиной – достаточно пространства, чтобы вместить тысячи предложений. Он был похож на огромную квадратную голову. Покрыв ящик лаком, я взял пилу и удлинил щель, загнув ее на пару сантиметров вверх с каждой стороны, чтобы было похоже на улыбку. Первое, что пришло мне в голову, прибить ящик к палке, а палку воткнуть где-нибудь в городе, но когда строишь что-то для общего пользования, необходимо принимать в расчет вандалов. Их с лихвой хватает в любой точке планеты.

Учти и планировку нашего городка: в нем была одна большая улица с трехрядной мостовой и отходящие от нее в середине четыре улицы поменьше. Между перекрестками эпицентр жизни – городская ратуша. Куда бы человек ни шел по своим делам, он не мог ее миновать. Именно ратуша должна была придать ящику для предложений официальный вид. Но чтобы обеспечить моей затее долговременность, чтобы ящик сразу не сорвали, следовало сделать его частью конструкции, то есть самой городской ратуши. Соединить воедино со зданием – это казалось очевидным. Но попробуй соедини дерево и бетон или дерево и кирпич.

Я стал рыться на заднем дворе в поисках остатков ржавого металла, которые не пошли в дело, когда крыли садовый домик отца. На родительском точильном кругу разрезал железо на четыре куска и при помощи его паяльной лампы запечатал ящик в металл сверху, снизу и с боков. Закрыл на висячий замок и в три утра, когда все спали и в окнах не горел свет, прикрепил к нижней точке перил на лестнице, ведущей к входу в ратушу.

Ключ от замка я поместил в конверт, а конверт положил перед дверью Патрика Аккермана, не слишком заметного члена городского совета. На конверте я написал его имя, а внутри следующие слова:

«Доверяю вам ключ от потенциала нашего города. Теперь вы хранитель ключа. Не злоупотребляйте своим положением. Проявите сноровку, не ленитесь, не будьте небрежным. Город рассчитывает на вас».

Я решил, что это небольшое послание написано изящно. Когда над холмами зарделся рассвет и на зловещем, мерцающем оранжевом фоне обозначился силуэт тюрьмы, я сел на ступени и стал писать инаугурационные предложения. Их требовалось составить красиво, они должны были воодушевлять, вдохновлять, но оставаться в пределах разумного. Поэтому я не стал включать ничего нелепого и несбыточного, вроде предложения перевести весь город целиком из этой унылой долины поближе к воде – хорошая идея, но ее реализация была бы вне компетенции нашего совета, состоящего из трех человек, одного из которых никто не видел после последнего сильного ливня. Нет, первые предложения должны были задавать тон, чтобы горожане следовали в том же русле. Вот они:

1. Обратить к нашей выгоде бестолковый ярлык «Самое неподходящее место для жизни во всем Новом Южном Уэльсе». Мы должны этим гордиться. Развесить транспаранты. Изображая свою уникальность, даже сгустить краски, чтобы надежнее привлечь туристов.

2. Специально для Джека Хилла, городского парикмахера. Похвально, что, несмотря на гнущий вас артрит, вы продолжаете работать, но результат таков, что в нашем городе больше уродливых, клочковатых и откровенно непостижимых стрижек, чем в любом другом уголке мира. Вы превращаете нас в посмешище. Пожалуйста, распрощайтесь с ножницами, которые так и ходят ходуном в вашей руке, и наймите себе ученика.

3. Специально для Тома Рассела, владельца универсального магазина «Рассел и сыновья». Прежде всего у вас нет ни одного сына. И дело не только в этом: жены у вас тоже нет, и сами вы в летах, так что не похоже, что сын появится. Правда, сами вы родились не без помощи отца, и можно предположить, что упоминаемый в названии сын – это вы, однако известно, что ваш отец давно умер, за десятилетия до того, как вы переехали в наш город, поэтому название вводит в заблуждение. Во-вторых, Том, кто у вас отвечает за ассортимент товаров? Я только вчера был в вашем магазине: там есть вещи, от которых ни одному человеку не может быть никакого проку. Пустые бочки, непомерных размеров оловянные кружки, мухобойки в виде плети, и – Господи! – какие же у вас странные сувениры: макет Эйфелевой башни покупают во Франции, а не в захолустном австралийском городке. Понимаю, ваш магазин – универсальный, однако вы зашли слишком далеко. Он стал универсальным до странности.

4. Специально для Кейт Милтон, заведующей нашим городским обожаемым кинотеатром «Парамаунт». Кейт, если фильм крутят полгода, можете не сомневаться, что его уже все посмотрели. Ради Бога, заказывайте новые фильмы. Раз в месяц будет в самый раз.

Я перечитал предложения и решил, что требуется еще. Что-то большое.

Трудно было выразить словами, что мне казалось неправильным в людях нашего города – причем на уровне более глубоком, чем стрижка и нелепости в магазинах, и связанном с экзистенциальными проблемами. Я не мог придумать ничего, что бы имело отношение непосредственно к этому. Разве можно, указав на коренную основу нашего существования и обнаруженную в ней трещину, надеяться, что все оценят значение предложения? Ведь каждый требовал к себе самого деликатного отношения. И я решил взяться за вопрос опосредствованно. Мне казалось, что проблемы сограждан связаны с приоритетами, которые необходимо поменять местами, а если так, подоплекой всего была иерархия предпочтений: какую часть мира они принимают, а какую отторгают.

Моя идея заключалась в следующем: я намеревался, если это было в моих силах, скорректировать их взгляд на будущее. И из этого вытекало мое пятое предложение.

5. На Фермерском холме построить небольшую обсерваторию.

Я не стал ничего объяснять, но привел следующие цитаты из Оскара Уайлда и Спинозы: «Мы все в сточной канаве, но некоторые смотрят из нее на звезды» и «Зрите на мир сквозь призму вечности».

Перечитав предложения, я с глубоким удовлетворением опустил их в алчущий рот моего только что сконструированного дополнения к нашему городу.

Ящик для предложений стал главной темой городских разговоров. Патрик Аккерман провел импровизированное собрание и зачитал предложения таким мрачным голосом, словно они исходили свыше, а не снизу, то есть от меня. Никто не знал, кто прикрепил ящик к перилам на лестнице в ратушу. Строили догадки, но не могли сойтись во мнениях. Горожане урезали список знакомых и соседей примерно до восьми кандидатов, но никто не мог похвастаться, что что-то знал наверняка. Конечно, меня, разлюбезного, не подозревал ни один человек. Поскольку я столько лет провел в коме, меня так и воспринимали как спящего мальчика.