Текст книги "Части целого"

Автор книги: Стив Тольц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 41 страниц)

– Дом. Осталось только сделать проект. Что ты об этом думаешь?

– Потрясающе!

– И знаешь что, Джаспер? Я хочу, чтобы это стало и твоей мечтой. Хочу, чтобы ты мне помог. Внес свой вклад. Свои идеи.

– Да. Согласен. Здорово! – ответил я.

Сработало. В своей буре в пустыне отец придумал новое занятие. Он решил построить дом.

V

Следуя инструкциям отца, я скупил ему все книги по теории и истории архитектуры, какие только сумел найти, включая увесистые тома, посвященные жилищам животных: птичьим гнездам, запрудам бобров, пчелиным сотам и паучьим сетям. Он с восторгом принимал литературу. Нам предстояло соорудить вместилище для наших заплесневелых душ.

Вошел доктор Грег и заметил гору книг по архитектуре.

– Что здесь происходит, в конце концов?

Отец с гордостью изложил ему свою идею.

– Великая австралийская мечта. Так?

– Не понял.

– Вы собираетесь гнаться за великой австралийской мечтой. Очень хорошая мысль.

– Вы о чем? Разве существует коллективная мечта? Почему мне об этом не сказали? И какова же она?

– Иметь собственный дом.

– Иметь собственный дом? Это великая австралийская мечта?

– Вам это известно не хуже меня.

– Постойте. Разве мы не присвоили великую американскую мечту, подставив название нашей страны?

– Не думаю, – встревожился доктор Грег.

– Ну, как скажете, – ответствовал отец, вращая глазами так, чтобы мы с врачом оба могли это видеть.

В следующий раз я пришел через неделю. Книги были открыты, страницы вырваны и раскиданы по всей комнате. Когда я появился, отец держал голову, как наполненный ветром парус.

– Рад, что ты здесь. Что скажешь, если мы объявим символический рай утробы – огромный, сияющий дом, мы похороним себя внутри, где сможем спокойно, без помех догнивать.

– Заманчиво! – Я снял со стула стопу книг, освобождая себе место.

– Скажи, это тебе что-нибудь говорит: французский шато [36]36
  Замок(фр.).


[Закрыть], английский коттедж, итальянская вилла, немецкий замок, крестьянская непритязательность.

– Пожалуй, нет.

– А геометрическая простота – подойдет? В основе элементарный, не обремененный деталями, яркий, претенциозный, кричащий, но без угнетающей безвкусицы стиль.

– На твое усмотрение.

– И кроме того, мне не хочется угловатости, поэтому, может, остановимся на круге?

– Неплохая мысль.

– Ты так считаешь? Ты бы хотел жить в сфере?

– Почему бы нет?

– Нам надо будет слиться с окружающей средой. Органичный синтез – вот наша цель. А внутри, как я полагаю, необходимы две спальни, две ванные, гостиная и темная комната, но не для того, чтобы проявлять фотографии, а чтобы можно было посидеть в темноте. Что еще? Давай поразмышляем о пороге.

– О чем?

– О главном портале в дом.

– То есть о парадном входе?

– Сколько раз мне повторять одно и то же?

– Одного раза вполне достаточно.

Глаза отца сузились и превратились в щелочки, уголки губ опустились вниз.

– Если будешь относиться к нашему делу подобным образом, можно сразу распрощаться с замыслом. Как тебе понравится жить в пещере?

– В пещере?

– Я считал, мы договорились: наш дом будет представлять собой символ утробы.

– Отец…

– Можно поселиться в стволе дерева, как Мерлин. Или подожди – знаю! Построим на деревьях платформы. Ты древесный житель?

– Не сказал бы.

– Следовательно, ты не стремишься жить в лиственной чувственности?

В палату вошел доктор Грег и посмотрел на нас, словно был судьей Верховного суда и, остановившись на перекрестке, обнаружил, что парочка неонацистов норовит вымыть его машину.

– Папа, давай заведем себе обычный дом. Нормальный, красивый, обыкновенный.

– Ты прав. Нам нельзя переусердствовать. Хорошо. Что ты предпочитаешь? Кубический обыкновенный или цилиндрический обыкновенный?

Я вздохнул.

– Кубический.

– Тебе приходилось видеть спиралевидный минарет в Самарре в Ираке?

– Нет. А тебе?

– Нам предстоит решить строительную проблему: я хочу слышать эхо своих шагов, но не твоих. Как с этим справиться?

– Не знаю.

– Ладно. Обсудим потолки. Ты предпочитаешь высокие?

– Конечно. Разве есть люди, которым больше нравятся низкие?

– А если захочется повеситься? Как тогда? Постой, ну-ка поглядим… – Отец полистал книги. – Индейский вигвам?

– Папа, что с твоими мозгами? Больно уж тебя заносит из стороны в сторону.

– Ты прав, ты прав. Нам надо сосредоточиться. Быть практичными. Мыслить логично. Так что давай быть логичными. Какие задачи решает проект дома? Чтобы он отвечал физическим потребностям: есть, спать, испражняться и трахаться. Это предполагает комфорт, полезность и отдачу. То есть фактически одно и то же. Не понимаю, почему в этом смысле мы должны отделять себя от примитивного человека. Наша цель – жить в приемлемом климате и не допускать до себя тех, кто охотится на нас.

– Здорово.

– Но учти, что форма нашего жилища будет оказывать чрезмерное влияние на наше поведение. Надо основательно пораскинуть мозгами. Что скажешь об иглу?

– Нет.

– Дом на колесах! Разводной мост! Ров!

– Папа, мы пошли вразнос!

– Хорошо, будь по-твоему: построим что-нибудь простенькое. Но на одном я все-таки настаиваю – в основе идеологии проекта должна лежать старинная итальянская пословица.

– Что еще за пословица?

– Лучшая защита – оставаться вне досягаемости.

Его идеи оборачивались против нас. Доктор Грег спокойно наблюдал за нашими мозговыми штурмами полузакрытыми оценивающими глазами. Отец излучал идеи, но при этом совершил нежелательный скачок от маниакальной депрессии к навязчивой компульсивности.

Между тем я решил подыграть обстоятельствам и, став послушным временным сиротой, вернуться в дом для брошенных детей. В этом был смысл, поскольку иначе меня бы подкарауливали каждый раз, когда я навещал отца, и войти в сумасшедший дом было бы так же трудно, как и выйти из него. Кроме того, мне надо было ходить в школу. Миссис Френч возила меня на занятия по утрам, а я в течение дня старательно избегал говорить о болезни отца и о том, что мы с ним жили в разных домах для выбитых из колеи людей, иначе это означало бы, что я сдался реальности. Я продолжал вести себя так, словно все шло как обычно. Но каждое возвращение из школы было настоящим кошмаром, хотя никто в приюте не собирался меня насиловать, и не происходило ничего интересного, если не считать того, что я поддался грызущему меня любопытству и выслушал истории всех вокруг, и каждая из них оказалась намного трагичнее моей. Брошенные дети лишали меня жалости к себе. И я докатился до самого дна: без жалости к себе во мне вообще ничего не осталось.

Более того, шизанутые из психушки время от времени подпускали отца к телефону. Я отвечал на звонки и страдал вот от таких разговоров.

* * *

Мой голос:Слушаю.

Голос отца:Задача такова – как сделать, чтобы нам в доме было удобно, но гости не выдерживали бы в нем больше сорока пяти минут?

– Затрудняюсь сказать.

– Джаспер! Это серьезное, практическое дело. Так что думай, не отлынивай. Дом должен отражать мою личность, мою дилемму, мою ложь, которая и является моей личностью. И цвет. Я хочу белый. Ослепительно белый!

– А нельзя сделать что-нибудь попроще?

– Согласен с тобой на все сто. Нам необходимо нечто простое, что способно разлагаться на составные элементы. Не нужно ничего такого, что может просуществовать дольше, чем мы.

– Хорошо.

– Открытое жизненное пространство. Нет, это мешает человеческой близости. Подожди… я хочу, я хочу…

Долгое молчание.

Снова я:Отец, ты слушаешь?

Он:Арена для боя быков! Готический собор! Мазанка!

– Ты принимаешь лекарства?

– И никаких каминов. Они напоминают мне урны с прахом.

– Господи, согласен!

– Что ты предпочитаешь: крытую галерею или веранду? Хотя какая разница? Подожди. Мне все равно. Давай сделаем то и другое. И вот что я тебе скажу: к дьяволу все элементы украшения! Мы сами элементы украшения.

Я вешал трубку и клял себя за то, что, как мне казалось, снова направил отца на пагубный путь. Разговоры все эти, разумеется, не могли подготовить меня к грядущей внезапной перемене.

Однажды я навестил отца и был поражен: все книги он сложил в аккуратную стопку. Листы с эксцентрическими проектами выбросил, и когда я опустился на стул в его навевающей жуть палате, он протянул мне страницу с шокирующе нормальным рисунком шокирующе нормального семейного дома. Никаких рвов, подъемных мостов, иглу и сталагмитов. Никаких арен для боя быков, крытых катков, траншей и подводных гротов. Обычный дом. Конструкция ясная и простая: классическая коробкообразная форма с разделенным на несколько комнат центральным жилым помещением. Я даже, пожалуй, решусь утверждать: благодаря верандам по обеим сторонам этот дом воплотил в себе национальный характер австралийцев.

Отец наконец оценил свое положение: чтобы построить дом, ему необходимо выйти из больницы, но для этого требуется убедить администрацию, что он вновь душевно здоров и подходит для жизни в обществе. И он пошел на обман. Должно быть, это далось ему нелегко: приходилось вкладывать все силы в то, чтобы притворяться нормальным. Он делал это вполне целенаправленно: рассуждал о великой австралийской мечте и процентных ставках, о выплатах по ипотеке, спортивных командах и собственных перспективах устроиться на работу. Выражал гнев по поводу того, чем были недовольны вез соотечественники: по поводу живущих за счет налогоплательщиков министерских кровососов, алчности корпораций, фанатичных защитников окружающей среды, логических доводов и жалостливых судей. Он был настолько убедителен, изображая среднего австралийца, что доктор Грег принимал за чистую монету всю ерунду, которую он ему вываливал, и при каждом обходе раздувался от гордости.

В результате через четыре месяца отца выпустили. Мы отправились с ним к Эдди и взяли у него взаймы. Произошло это так.

– У тебя есть деньги? – спросил отец.

– Да, – ответил Эдди.

– Я тебе верну, – сказал отец после долгого молчания. – Вдвойне. Расплачусь с тобой вдвойне.

– Не беспокойся об этом, Мартин.

– Знаешь, Эдди, что сказал Ницше по поводу признательности?

– Нет, Мартин, не знаю.

– Взявший в долг желает благодетелю смерти.

– Хорошо, ты вернешь мне деньги.

После того как мы ушли, отец разорвал проект дома своей мечты на мелкие кусочки.

– Что ты делаешь?

– Это была мистификация. Чтобы придурки решили, что я нормален, – рассмеялся он.

– Но теперь тебе лучше, правда?

– Да, я чувствую себя хорошо. Размышления о доме привели меня в порядок.

– Но если то была мистификация, каков настоящий проект?

– Такого не существует. Какой смысл мучить себя строительством? Пусть об этом болит голова у первых колонистов.

– Значит, у нас не будет дома?

– Будет. Мы его купим.

– Рад слышать. Давай.

– А затем спрячем. – Отец так горделиво улыбнулся, что я сразу понял, почему гордыня считается одним из семи смертных грехов. Сила его улыбки была столь отталкивающей, что я удивился, почему она не является всеми семью грехами.

VI

По словам отца, эта мысль пришла ему целиком и полностью сформулированной: мы купим дом и спрячем его в лабиринте. Его осенило во время ассоциативных упражнений со словами, которыми занимался с ним доктор Грег.

– Здоровье.

– Болезнь.

– Шар.

– Яйцо.

– Идея.

– Запутанность.

– Домашний очаг.

– Дом. Спрятанный в лабиринте моего замысла, который я построю на большом участке в лесу.

– Что?

– Ничего. Мне надо на некоторое время вернуться в палату. Давайте продолжим позднее.

Почему вообще ему в голову пришла такая идея? Не потому ли, что лабиринты – самая легкодоступная метафора человеческой души, или состояния человека, или сложности какого-либо процесса, или пути к Богу? Все это я отбросил как слишком глубокое. Если я что-то и усвоил в жизни, то только то, что люди ничего не делают исходя из глубоких причин. Их дела могут быть глубокими, но причины – никогда. Нет, это я воодушевил его на такой план тем, что подарил книгу с лабиринтами. Отец не сумел разгадать детскую задачку; это его настолько разозлило, что отложилось в мозгу. И когда ему в голову пришла мысль построить дом, одновременно возникла концепция окружающего его лабиринта и обе идеи слились в одну.

– Папа, а разве нельзя просто, как все, купить дом и не прятать его?

– Нет.

Никто не сумел бы его переубедить: ни я, ни Эдди и уж тем более ни доктор Грег, который понял, в чем дело, когда отец пришел к нему на осмотр. Он недвусмысленно заявил, что лабиринт – это не великая австралийская мечта, и был совершенно прав, но ему особенно и не возражали, поскольку никто, кроме меня, не думал, что отец что-либо построит.

Мы ездили в разные от Сиднея стороны смотреть участки, и каждый раз отец бегал по границе территории, осматривал лес и одобрительно кивал деревьям и пространству, прикидывая возможности уединения. Сами дома его как будто не интересовали – он лишь с любопытством на них косился. Что за стиль? Колониальный? Эпохи Федерации? Викторианский? Современный? Ему было все равно – главное, чтобы дом со всех сторон окружала густая чаща. Он хотел, чтобы деревья, кустарники и камни так плотно обступали участок, что и без стен лабиринта дорога была бы к нему непроходимой.

Разыскивая идеальное место, отец одновременно собрал десятки планов лабиринтов – брал их из книге головоломками и из древних манускриптов от египетских до тех, что дошли до нас из средневековой Англии, – но не для того, чтобы скопировать уже построенное, а чтобы вдохновить свою мысль. Бешено работая карандашом, он представлял, как воплотит воображение в действительности. Это был его первый ощутимый шаг по изменению Вселенной силой своего разума, поэтому он придавал такое большое значение конструкции: дом должен не только прятаться за стенами лабиринта, но служить местом для размышлений, где хозяин мог бы прогуливаться и без помех строить планы, то есть пользоваться им как базой для дальнейших «операций», какими бы он их ни замышлял. Еще отец хотел, чтобы на участке были тупики и проходы, где незваному посетителю или «гостю» пришлось бы делать решающий выбор между несколькими направлениями и в итоге, потеряв ориентацию, либо погибнуть от голода, либо сойти с ума. Выражение «непроходимый проход» стало его новым девизом. Моим – «Твою мать!».

Почему? Проекты отца являлись мне ночными кошмарами. Я решил, что они – не что иное, как прообразы наших будущих крушений, и в зависимости от того, к какому он склонялся, нам грозила определенная беда. По ночам я пытался разобраться в его планах и осознать, какие в них таились грядущие катастрофы.

Как-то днем мы отправились посмотреть участок в получасе езды к северо-западу от города. Туда вела частная дорога, представляющая собой длинную петляющую грязную колею, – мы тряслись по ней среди сгоревшего леса, и обуглившиеся деревья служили нам предупреждением: жить в лесу – все равно что находиться в зоне боевых действий во время неустойчивого перемирия.

Участок был создан словно специально для отца: чаща, чаща, сплошная чаща. Холмы с крутыми склонами и неожиданными спусками, извилистые овражки, каменистые осыпи, ручейки со множеством поворотов, которые приходилось переходить вброд, а низкий кустарник и трава по пояс требовали специальной обуви. Мы заблудились, едва начав осмотр, и отец посчитал это добрым знаком. Стоя на некрутом склоне, он смотрел на грязь, на деревья, на небо. Да, он исследовал даже солнце, смотрел на него в упор. Повернувшись ко мне, он показал большой палец: найдено то, что требовалось.

К сожалению, дом его не интересовал и осмотру не подвергался. Что касается меня, я бы его безжалостно отверг: это было продуваемое со всех сторон обветшалое строение не больше классического двухэтажного шкафчика для обуви. Пол покрывал толстый ковер с длинным ворсом, и у того, кто прохаживался в гостиной, возникало ощущение, что он ступал по волосатой груди. На кухне пахло как в туалете. Туалет зарос мхом и напоминал сад. Сад служил кладбищем сорняков и мертвой травы. Лестница скрипела, словно истлевшие кости. Краска на потолке высохла и вспучилась. Каждая последующая комната, куда мы попадали, была меньше и темнее предыдущей. Коридор на втором этаже настолько сужался, что стены в конце его чуть не соприкасались друг с другом.

Хуже было другое: чтобы мне попасть на уроки, следовало полкилометра плутать по лабиринту, по частной дороге добираться до ближайшей автобусной остановки, двадцать минут ехать до станции и сорок минут на поезде на побережье, где была моя школа. Автобус ходил всего три раза в день, а по утрам – один раз; стоило на него опоздать, и я не попадал на станцию. Я отклонил предложение отца перевестись в другую школу поблизости от дома, потому что не хотел создавать себе трудности и обзаводиться новой компанией врагов. Посчитал, что уж лучше те хулиганы, которых я давно знаю.

Отец в тот же день подписал документы, и я вынужден был признать: безумная сделка состоялась. Я понимал, что не выдержу долго в этой ссылке, и вопрос лишь во времени, когда мне придется уехать и оставить его одного. От этой неприятной мысли я почувствовал себя ужасно виноватым. И гадал, сознает ли он это тоже.

Отец не терял даром времени – нанял строителей, и пусть был не из тех, кто мог похвастаться опытом работы на строительной площадке (хотя бы на своей), умудрился изрядно их разозлить. Строители скрежетали зубами, когда он разъяснял им свои планы. Он решил воплотить на местности проект лабиринта, но при этом требовал, чтобы пострадало как можно меньше деревьев. Отец сократил число проектов до четырех, но не выбрал из них одного, решив соединить вместе на нашей земле так, чтобы получились четыре перекрещивающиеся головоломки: лабиринты в лабиринте и посреди – наш весьма неказистый дом.

Не стану вдаваться в скучные подробности: как осуществлялась разметка на зоны, каковы были строительные нормы и правила, как проводились границы, перечислять причины задержек и непредвиденные обстоятельства вроде града и не имеющего отношения к нашему объекту исчезновения жены одного из строителей, скажу только, что стены лабиринта возводились из кустарника, бесчисленных камней, глыб, валунов, плит из песчаника и гранита и тысяч кирпичей. Поскольку отец не верил, что интенсивность работ на должном уровне, он разделил план и поручил участки разным бригадам. Строители сами часто терялись среди множества появившихся аллей и тропинок, и Эдди нередко присоединялся к нам во время спасательных вылазок. И каждый раз, когда мы находили заблудившихся, он фотографировал их злые лица.

Каменные стены и заборы из кустарника поднимались все выше и наконец скрыли дом. Это был синтез жилища и раковины. Психологически сложный для понимания и физически недоступный. Мы поселились там – добровольные жертвы безграничного и рискованного воображения отца.

* * *

Когда Анук вернулась с Бали, она не столько удивилась, сколько невероятно разгневалась, что пропустила все на свете: коллапс отца, приют для несовершеннолетних, больницу для душевнобольных и строительство в этом странном месте. Но как бы это неправдоподобно ни звучало, она приступила к работе в нашем доме, словно ничего не произошло. Заставила отца установить в лабиринте систему внутренней связи, чтобы мы могли выйти навстречу – ей или кому-нибудь другому – и проводить гостя в нашу крепость.

Вот где мы жили.

Были отрезаны от всего на свете, и нас успокаивали, подбадривали и пугали лишь естественные звуки леса. В этом месте была особенная атмосфера, и я, на удивление себе, полюбил покой (в отличие от отца, у которого сформировалась привычка не выключать радио). Я впервые ощутил справедливость выражения что небо начинается в дюйме от земли. По утрам лес пах, как лучший дезодорант для подмышек, и я быстро привык к таинственным движениям деревьев, то ритмично тянущимся вверх, то изображающим дыхание человека под хлороформом и клонящимся вниз. Временами ночное небо казалось неровным, местами ниже, местами выше, затем расправлялось, как собранная комьями скатерть. Я специально просыпался, чтобы понаблюдать за шатко балансирующими на верхушках деревьев низкими облаками. Иногда ветер был таким слабым, что можно было подумать, это детское дыхание, а иногда так усиливался, что похожие на перекрученную клейкую ленту корни едва удерживали в земле деревья.

Предчувствие катастрофы стало меньше, даже начало исчезать, и я наконец решился посмотреть с оптимизмом в наше взбаламученное будущее.

Пока я бродил по участку, на меня, словно оползень грязи, обрушилась мысль: главное отличие между мной и отцом заключается в том, что я предпочитаю простоту, а он запутанность. Не могу сказать, что я часто или вообще постигал простоту, но стремился к ней, он же мазал грязью и затуманивал все до тех пор пока не лишался возможности ясно видеть.

Однажды отец стоял на заднем дворе и смотрел вдаль. Вечер был водянистым, луна напоминала размытый мазок.

– О чем ты думаешь? – спросил я.

– Сюрприз, – ответил он.

– Не люблю сюрпризы, – посетовал я. – С некоторых пор.

– Ты слишком молод, чтобы…

– Я не шучу. Правда, не люблю.

– Я больше не собираюсь ходить на работу.

– Как же мы будем жить?

– Хорошо.

– А как насчет еды и крова над головой?

– Кров над головой у нас есть. Эдди сказал, что не торопит с возвратом долга, и благодаря ему у нас есть дом.

– Ты забыл про Анук. Из чего ты собираешься платить ей?

– Отдам ей заднюю комнату под студию. Ей требуется место, где лепить.

– Нам потребуется еда.

– Мы ее вырастим.

– Отбивные? Вырастим отбивные?

– Я подумываю о том, чтобы очистить пруд, – ответил отец.

На заднем дворе у нас был пруд – в форме восьмерки, с белыми камешками по краям.

– Можно запустить туда рыб, – добавил он.

– Только этого не хватало!

– Но на этот раз я буду сам ухаживать за ними.

– Хорошо, – кивнул я.

Отец сдержал обещание: вычистил пруд и пустил в него трех редких японских рыб. Не золотых – они были настолько велики и разноцветны, что, должно быть, являлись самой прогрессивной рыбьей разновидностью, обойдя в этом смысле даже большую белую акулу. Отец кормил их раз в день, разбрасывая хлопья полукругом по поверхности пруда, словно исполнял простую, величественную церемонию.

Через месяц или два я вместе с Анук наблюдал из кухни за отцом. Он скармливал ложками в пруд белую субстанцию. И при этом довольно насвистывал.

Анук прижалась лицом к стеклу, затем повернулась и потрясение на меня посмотрела:

– Да ведь это хлорин!

– Вряд ли он принесет рыбам пользу, – заметил я.

– Мартин! – закричала Анук из окна. Отец с недоуменным видом обернулся. По его выражению можно было догадаться, что он недавно пережил психогенную депрессию и ее вкус до сих пор не вышел у него изо рта. – Что ты делаешь, идиот? – Он смотрел на нее так, словно Анук была марионеткой, которую он вырезал из дерева, и вдруг эта марионетка заговорила.

Мы выбежали из дома. Но было поздно. Осталось только стоять и смотреть, как рыбы плавали на боку с недоверчиво выпученными глазами.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – спросила отца Анук.

– Да, – тихо ответил он. – Думаю, знаю.

В ту ночь я онемел от холода. Огонь погас, я лег наверху одетый и навалил на себя гору одеял. С кровати мне был виден неяркий свет на заднем дворе. Я подошел к окну и выглянул. Отец стоял внизу в пижаме с керосиновой лампой, образовывающей в темноте золотистый круг.

Он оплакивал рыб. И зашел настолько далеко, что театрально смотрел на свои руки, словно изображал чувство вины в студенческой постановке «Макбета». Несколько минут я наблюдал за ним. Серебристый ободок луны в это время тускло освещал его мини-королевство. Ветер прокладывал путь сквозь кроны деревьев, цикады исполняли однообразную песню. Отец начал бросать в пруд камешки. Мне стало противно, но я не мог оторваться от этого зрелища.

Сзади послышался шум.

Кто-то проник в мою комнату: летучая мышь, опоссум или крыса. Я понимал, что не усну, пока это существо не умрет или его не прогонят. Буду лежать и ждать, что в пальцы ног вопьются торчащие во все стороны острые зубы. Вот вам и новый дом! Дом, где из каждой щелки, из каждого отверстия, из каждой трещины лезет что-нибудь живое.

Спустившись на первый этаж, я устроился на диване и, когда возвратился отец, сообщил:

– Буду спать сегодня внизу.

Он кивнул и скользнул взглядом по книжным полкам, выбирая, что бы почитать. Я повернулся и подумал, что завершение его проекта принесло с собой новую опасность: он снов? будет подвержен убийственному безделью. Чем он займется теперь, учитывая, что творится в его голове? Дом и лабиринт поддерживали его до сих пор и будут поддерживать еще некоторое время, но не вечно. Рано или поздно ему потребуется новое занятие, и если учесть возрастающий масштаб его проектов – ящик для предложений, «Учебник преступления», строительство лабиринта, – то следующий будет весьма впечатляющим. Нечто такое, что будет поддерживать его до самой смерти, а затем по иронии судьбы его же и убьет.

Отец сел в кресло-качалку и притворился, будто читает. Но я точно знал, что он делает – смотрит, как я сплю. Эта его бросающая в дрожь привычка обычно меня тревожила. Но теперь почему-то успокаивала – шелест переворачиваемых страниц, его сиплое дыхание и ощутимое присутствие наполняли все уголки комнаты.

Страницы он переворачивал быстро. Притворялся, что не просто читает, а пролистывает книгу. Я чувствовал его взгляд, как мешок с песком на моей голове, вытянулся на диване, что-то негромко простонал и, выждав правдоподобное время, притворился, что уснул.