Текст книги "Части целого"

Автор книги: Стив Тольц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 41 страниц)

– Я тебе кое-что готовлю, – говорила она, и, как бы широко ни улыбалась, никакая улыбка не могла скрыть бушующего за ней океана угрозы.

Когда я появился, Анук лежала на кушетке и готовила вывеску «Берегите лес». Я не удосужился спросить, какой именно лес.

– Свободен сегодня вечером? – спросила она.

– Сегодня неудачный день, чтобы приглашать меня что-то сберегать, – ответил я. – По моему настроению сейчас бы впору все оптом уничтожить.

– Речь не о том. Я готовлю освещение для спектакля.

Ну еще бы! Анук была чрезвычайно занятым человеком. Каждый день начинала с того, что составляла список дел, и к вечеру выполняла все, что намечала. Заполняла каждую минуту своей жизни встречами, протестами, йогой, лепкой, возрождением чего-то, японской терапией рейки, занятием танцами; она писала памфлеты, и у нее еще оставалось время заводить безнадежные знакомства. Я не знал другого человека, который настолько погрузил бы свою жизнь в деятельность.

– Я ничего об этом не знал. Это профессиональный спектакль?

– Что ты хочешь сказать?

Что я хотел сказать? Я хотел сказать, что уважаю право любого человека выйти на сцену и говорить громким голосом, но для меня вечер от этого не становится нисколько приятнее. Руководствуясь прошлым опытом, могу без обиняков утверждать: Анук со своими друзьями превратили любительский театр в нечленораздельное мычание.

– Отец с тобой разговаривает? – спросил я.

– Конечно.

– А я думал, после вчерашнего он готов тебя убить.

– Нет. С ним все в порядке.

– Все в порядке? Мне казалось, он в депрессии и помышляет о самоубийстве.

– Такты придешь на спектакль? Хотя нет: я не оставляю тебе выбора – придешь, и все.

Существует театр, существует любительский театр, а еще бывает, что собирается кучка людей, они толкаются в темном помещении, а других заставляют платить за право злиться два часа кряду. Театр Анук был из этого сорта, и каждая секунда спектакля невероятно раздражала.

Сама Анук отвечала за действие единственного прожектора, лучом которого с такой интенсивностью водила по сцене, будто выискивала перелезшего через стену сбежавшего из тюрьмы заключенного. Сорока минут мне вполне хватило, чтобы надоедливые апокалипсические фантазии мне вконец осточертели, и я принялся вертеться на стуле, разглядывая лица зрителей. И по их виду готов был заключить, что представление им нравилось. Моему недоумению не было предела. И тут я решил, что глаза меня обманывают: в заднем ряду устроившись на краешке стула, притаился Оскар Хоббс и, если я не ошибался, тоже получал от пьесы удовольствие.

Меня отвлек невероятно громкий смех одного из актеров. Такого неестественного смеха мне слышать не приходилось, и я непременно захотел узнать, кто так смеется. И следующие двадцать минут мое внимание было приковано к второстепенному герою – его фальшивой улыбке, откровенно нелепому подергиванию бровями и тому, как он ухитрялся всхлипывать без слез. Когда спектакль кончился и зажегся свет, зрители принялись хлопать (не исключено, что искренне), а я обвел помещение взглядом, и как раз вовремя, чтобы заметить, как Оскар Хоббс выскользнул из задней двери.

На следующий день, хотите – верьте, хотите – нет, в утренней газете появилась рецензия на спектакль. Все участвовавшие в постановке были несказанно удивлены: обычно такие отнюдь не грандиозные, но претенциозные представления в захолустных вонючих театришках не вызывают интереса профессиональных критиков, скорее привлекают бездомных, рассчитывающих на бесплатную похлебку, и организаторы, не веря в собственный профессионализм, не заботятся о том, чтобы оповестить прессу. Самым странным и подозрительным было не появление отзыва, а его содержание: он касался исключительно световых эффектов – «создающих атмосферу», «определенный настрой», «захватывающих», «смелых и двусмысленных». Все, кто видел текст, соглашались, что ничего глупее им не приходилось читать. Ни актеры, ни режиссер, ни сценарист упомянуты не были. Анук расстроилась, ибо расхвалили только ее, товарищи же заподозрили, что она сама организовала рецензию – подкупила журналистов и «без стеснения выдрючивалась пред ними со своим фонарем».

Анук была в недоумении, зато я сразу все понял. Я видел в зале Оскара Хоббса и без труда разглядел в деле с рецензией отпечатки его пальцев. И какое сделал заключение? Забавно, не более. Ведь боги иногда сходят на землю, и у них, как у всех остальных, при взгляде на смертных тоже могут потечь слюнки. Анук обладала телом, которое приковывало внимание, если на него смотрел мужчина, а Оскар Хоббс был как-никак мужчиной. Да, забавно – и только. Но я получал удовольствие, глядя, как недоумевали мои родные, друзья и сверстники. Подолгу хранить секреты я не умел и вечером, когда Анук кончила ругаться по телефону с продюсером постановки, все ей рассказал.

– Почему ты мне об этом не сообщил? – возмутилась она.

– Вот, сообщаю.

Анук сморщилась, и ее лицо вместе с глазами, носом и губами сделалось не больше мандарина.

– Что ему надо? – тихо спросила она.

Я сделал жест в ее сторону:

– Догадайся.

– Но он может получить любую, кого только пожелает.

– Может, его забрало от того, что ты сказала ему в казино?

– Я ничего ему не сказала.

– Ну же, колись.

– Так и быть: я ему сказала, что на его душе пятна, которые, сколько ни пытайся стереть, только размазываются.

Спустя два дня я был на работе, курил на улице со своим начальником Смити и думал, что вскорости надо рвать отсюда когти и что я никогда себе не прощу, если, уходя, не распишу пороки моих сослуживцев. Я размышлял, какую мне после этого устроят «теплую» отвальную, когда заметил «порше спайдер», который подъехал и остановился в месте, где остановка запрещена. Машина была вроде той, в которой умер Джеймс Дин [43]43
  Дин, Джеймс Байрон (1931–1955) – американский киноактер, кумир молодежной аудитории 50-х годов XX века.


[Закрыть]. Я бы тоже умер в такой, если бы хватило денег.

– Ты только полюбуйся! – предложил мой босс.

– Любуюсь.

Из автомобиля вышел Оскар Хоббс и направился в нашу сторону.

– Джаспер!

– Так вы же Оскар Хоббс! – потрясенно проговорил Смити и получил в ответ:

– Совершенно верно.

– Вот в чем трудности знаменитостей, – вмешался я. – Каждый норовит сообщить им их имя.

– Джаспер, можно тебя на минутку?

– Конечно. – Я извинился перед Смити, и тот энергично закивал, но по-прежнему с таким ошарашенным видом, словно обнаружил вместо своих гениталий вагину.

Мы с Оскаром отошли на солнце. Он нервничал.

– Мне даже смешно, что я приехал к тебе и собираюсь говорить об этом деле.

– О каком деле? – спросил я, хотя знал ответ.

– Анук явилась ко мне в офис и отчитала за ту рецензию.

– Вот как?

– Я устроил, чтобы пресса осветила демонстрацию в защиту окружающей среды, в которой она принимала участие. Но она пришла в неистовство. Я ничего не понимаю. Она что, ненавидит меня?

– Ничего личного. Она ненавидит всех богатых.

– Как мне ей понравиться?

– Покажите, что вы чем-то угнетены. Это должно помочь.

Он ритмично кивал, словно отбивал такт.

– А что вы хотите от Анук? Уж больно много вы прилагаете усилий. Я видел ваших женщин. Анук славная, у нее свой стиль. Но в этом нет никакого смысла. Вы по первому желанию можете получить любую женщину. Чего еще надо?

– Дело в том, Джаспер, что мир населен обыкновенными людьми: одни – красивы, другие – нет. Настоящая редкость – исключительные, интересные, оригинальные, изобретательные, с собственным мышлением. Я ищу именно такую исключительную женщину, и неужели ты думаешь, что стану тратить время на обыкновенных – красивых или некрасивых?

Отвечать на этот вопрос не было необходимости, я и не ответил.

– Такие женщины, как Анук, встречаются реже, чем ты думаешь.

Когда он ушел, Смити спросил с наигранным безразличием:

– Как ты познакомился с Оскаром Хоббсом?

– Как-то само собой получилось, – обронил я, и поскольку был таким же жалким, как все, с таким же зудящим эго, то весь остаток дня считал себя необыкновенно важным.

Но меня смутило, что Оскар не просто бросался на Анук, как огнедышащий дракон, – он влюбился в нее, а она его отшила! Власть может действовать как афродизиак, предрассудок – как отворотное, и в данном случае второе пересилило первое. Помнится, Анук однажды вытащила меня на митинг, где оратор заявил, что медиамагнаты в кармане у правительства, а через месяц – на другой митинг, и там было сказано, что правительство в кармане у медиамагнатов (она соглашалась и с тем, и с другим); я пытался ее убедить, что это просто так кажется, поскольку у правительства и прессы одни и те же задачи: сначала до смерти напугать народ, затем держать его в леденящем страхе. Ей на это было плевать. Она неизменно ненавидела и тех и других и не соглашалась ни с какими доводами. Я начал подозревать, что смазливая и богатая личность Оскара ниспослана своеобразным образом испытать силу и жизнеспособность ее предрассудков.

Домой я вернулся на закате и, глядя на удлиняющиеся тени, задумчиво шел по лабиринту. Это было мое любимое время в лесу – грань ночи. Приближаясь к хижине, я заметил дожидавшуюся меня на веранде Адскую Каланчу. Мы поспешили внутрь и занялись любовью, и я все эти мгновения пытливо вглядывался в ее лицо, стараясь разобраться, не думает ли она о ком-нибудь, кроме меня. Но, честно говоря, не понял.

Через полчаса у дверей послышался голос:

– Тук-тук.

Я поморщился. На этот раз ко мне пришел отец. Я вылез из постели и открыл дверь. На нем был банный халат, купленный им в прошлом месяце, ярлык до сих пор красовался на рукаве.

– Расскажи мне что-нибудь о своей подружке, – попросил он.

– Тсс… она спит. – Я вышел на веранду и закрыл за собой дверь. – Что рассказать?

– Она принимает противозачаточные таблетки?

– Какое тебе дело?

– Да или нет?

– Должен тебя разочаровать – нет. У нее от них аллергическая реакция.

– Превосходно!

Я вздохнул, намереваясь переносить его, пока не кончится все запасенное в моих глубинах терпение. Но его улыбка иссушила эти глубины до дна.

– Согласен, ты выиграл. Я сгораю от любопытства. Что превосходного в том, что моя подружка не принимает противозачаточные таблетки? Что в этом такого?

– Это значит, что вы пользовались презервативом.

– Папа, какого черта?

– Могу я у тебя позаимствовать?

– Презервативы? На хрена?

– Надеть на…

– Я знаю, на что их надевают. Но мне казалось, что проститутки приходят со своими презервативами.

– А ты считаешь, что я не могу переспать ни с кем другим, кроме проститутки?

– Считаю.

– Полагаешь, не в состоянии понравиться нормальной женщине?

– Я уже сказал.

– Хорош сын!

– Папа, – буркнул я, но не придумал, как закончить фразу.

– Так у тебя есть или нет?

Я пошел в спальню, взял с прикроватного столика пару презервативов и протянул ему.

– Только два?

– А ты хотел целую пачку? Бери, что дают, и развлекайся. У меня не аптека.

– Спасибо.

– Подожди. Эта женщина – она ведь… женщина?

– Разумеется, женщина.

– И она сейчас в доме?

– Да.

– Кто она такая? Где ты с ней познакомился?

– Не представляю, какое тебе до этого дело, – бросил он и слегка пружинящей походкой вышел с веранды.

Странные творились вещи. За Анук приударял мужчина, которого журнал «Угадай кто» назвал самым желанным холостяком Австралии, отец спал с непрофессионалкой или даже несколькими неизвестными мне особами. В лабиринте назревали новые драмы.

Птички, эти маленькие пернатые будильники, подняли меня около пяти. Адской Каланчи подле меня в кровати не оказалось. Она плакала на веранде. Я снова лег и стал прислушиваться к долгим, тихим всхлипываниям. Они раздавались с определенной ритмичностью, и я внезапно догадался, чем она занимается. Вскочил с постели и выбежал из спальни. Я угадал: она прижимала к щеке свой сосуд размером с баночку из-под горчицы и собирала в него новую порцию слез. Он был полон почти до краев.

– Так не пойдет! – возмутился я.

Адская Каланча невинно моргнула, и я сорвался – подошел и вырвал баночку у нее из рук.

– Отдай!

– Ты не заставишь его это выпить. Что ты ему скажешь? Что это лимонад?

– Отдай, Джаспер!

Я отвинтил крышку и, бросив на нее вызывающий взгляд, вылил содержимое в рот.

Каланча закричала.

Я проглотил.

Жидкость оказалась отвратительной на вкус – она плакала горькими слезами.

Каланча посмотрела на меня с такой ненавистью, что я сразу понял, что совершил непростительную вещь. И теперь буду вечно проклят, будто потревожил в могиле мумию. Я выпил слезы, пролитые не для меня. Что теперь будет?

Мы сидели каждый в своем углу и смотрели, как восходит солнце и бурно расцветает день. Лес закипал жизнью. Ветер коснулся деревьев, и они принялись перешептываться друг с другом. Я слышал, как думала Адская Каланча, как трепетали ее веки. Слышал, как билось ее сердце. В девять она без слов поднялась и оделась. Поцеловала в лоб, словно я был ее сыном и ей не оставалось ничего другого, как простить меня, и так же молча ушла.

Не прошло и десяти минут, как мне стало не по себе. Я напряг слух и различил вдали голоса. Накинув халат, я покинул хижину и поспешил на звук.

А затем увидел их вместе.

Отец, этот лабиринт в лабиринте, занимал Адскую Каланчу разговором и проявлял при этом такую живость, будто участвовал в энергичной забаве вроде той, когда надо быстрее всех распилить бревно. Следовало ли мне что-либо предпринять? Остановить его? Отпугнуть? Но как?

Вряд ли он станет ее спрашивать насчет аллергии на противозачаточные таблетки и какие она предпочитает презервативы – рубчатые или ароматизированные, думал я. Не решится. Но я не сомневался в одном: что бы отец ни говорил, мне от этого вреда больше, чем пользы. Еще пару минут я с тревогой наблюдал за ними, затем Адская Каланча пошла прочь, отец же продолжал говорить. Хорошо, она правильно поступила.

Вечер мы провели в пабе. Народу в нем было полно, и, когда я пошел за выпивкой, меня пихали со всех сторон. Люди окружили стойку, каждый пытался привлечь к себе внимание бармена. Наиболее настырные размахивали деньгами, словно хотели сказать: «Гляди, у меня твердая валюта! Обслужи меня первым. Остальные собираются расплачиваться фуфлом!»

Когда я возвратился к Каланче, она заявила:

– Нам надо поговорить.

– Мне казалось, мы и так говорили, – возразил я, и она на это ничего не ответила, даже не подтвердила и не опровергла, что мы до этого разговаривали. – И еще, – продолжал я, – какая необходимость предварять разговор заявлением, что хочешь поговорить? Желаешь говорить – говори! – Все это начинало действовать мне на нервы: я понимал, что должно последовать. Она собиралась со мной порвать. Во мне внезапно наступила зима. – Ну давай. Я слушаю.

– Ты ведь не собираешься облегчить мне задачу? – поморщилась Каланча.

– Разумеется, нет. Я же не святой. Ты держишь меня за особенно бескорыстного человека? По-твоему, я возлюбил врагов? Горю желанием поработать в благотворительной столовой?

– Заткнись, Джаспер, дай мне подумать.

– До этого ты как будто изъявляла желание поговорить. Теперь утверждаешь, что тебе необходимо подумать. Разве ты не продумала все заранее? Не составила в голове речь, прежде чем прийти со мной сюда? Не пытайся убедить меня, что импровизируешь. Что сочиняешь все на ходу.

– Господи, да помолчи ты хотя бы минуту!

Когда я чувствую, что кто-то намерен меня эмоционально обидеть, трудно устоять перед желанием вести себя подобно пятилетнему ребенку. В тот раз, например, это был единственный способ удержаться и не вести вслух обратный отсчет от шестидесяти секунд до ноля.

– Полагаю, мы должны разойтись, – начала Каланча.

– В смысле сделать долгую паузу или вовсе порвать?

– Мы должны перестать встречаться.

– Это как-то связано с моим отцом?

– С твоим отцом?

– Я видел, как вы разговаривали, после того как ты утром ушла из хижины. Что он тебе говорил?

– Ничего.

– Значит, ничего? Так-так, этот человек в жизни никогда ничего не говорит. И все-таки вы с ним разговаривали минут десять. Он что-то сказал против меня?

– Нет – честно.

– Тогда в чем дело? Это из-за того, что я выпил твои слезы?

– Джаспер, я все еще люблю Брайана.

Я промолчал. Чтобы разобраться в этом деле, не требовался ни нейрохирург, ни космический инженер. Ни Эйнштейн. Затем я добавил к ним тех, кто мог бы без труда вычертить карту человеческих чувств. Но почему нейрохирург, космический инженер и Эйнштейн? Может, заменить Эйнштейна на Дарвина или Генриха Бёлля?

– Что на это скажешь?

– Что ты любишь своего бывшего приятеля. Мне не требуется быть Генрихом Беллем, чтобы это уяснить.

– Кем?

Я покачал головой, встал и вышел из бара. Каланча окликнула меня, но я не обернулся.

На улице я расплакался. Вот незадача! Теперь мне придется добиваться богатства и успеха, чтобы она пожалела, что дала мне отставку. Придется вести активную жизнь. В общем, все одно к одному – сплошные неприятности.

Я не мог поверить, что наши отношения прекратились. И секс тоже. Что кончилось удачное соединение наших тел. Но хорошо, что все сложилось именно так. Не хватало, чтобы на меня орали: «Я отдала тебе лучшие годы жизни!» А так лучшие годы ее жизни остались у нее впереди.

Но все-таки в чем причина ее решения? Может, она на самом деле все еще любила своего бывшего дружка, и ее взбесило, что я выпил ее слезы? Но я не сомневался, отец сказал ей нечто такое, что приблизило нас к разрыву. Что же он ей все-таки сказал? Что такого наплел? Мне нет до него дела, думал я. Пусть пишет учебник для преступников, сооружает ящик для предложений, поджигает город, разносит ночной клуб, садится в сумасшедший дом, строит лабиринт, но ему непозволительно совать нос в мою половую жизнь.

Он был исчадием ада, и я не имел желания и дальше калечить из-за него свою жизнь. Если Каланча нашла в себе силы порвать со мной, то и я найду в себе силы порвать с ним. Мне было плевать на то, что обо мне скажут, – каждый человек имеет право не общаться с родственниками.

Я шел домой с намерением собрать все осколки своих сил и швырнуть в его ненавистное лицо.

И направился прямо ко входу. Свет в окнах не горел. Я открыл дверь и проскользнул внутрь. Из спальни доносились странные звуки. Судя по всему, отец снова плакал. Но это был не просто плач – звуки скорее напоминали рыдания. Ну и что? Я ожесточился, не желая поддаваться состраданию. Открыл дверь, но то, что увидел, меня потрясло. Однако у меня не хватило чувства приличия, чтобы закрыть створку и уйти. Отец лежал в постели с Анук.

– Убирайся! – завопил он.

Я даже не повернул головы, только поинтересовался:

– И давно у вас это?

– Джаспер, пошел вон! – снова закричал отец.

Я понимал, что надо сматываться, но ноги, как и голова, меня не слушались.

– Ничего себе шуточки! – брякнул я.

– Почему шуточки? – возмутился отец.

– Что ей здесь надо?

– Джаспер, оставь нас в покое! – крикнула Анук.

Я вышел за порог и хлопнул дверью. Стало до крайности обидно: Анук отказалась спать со мной, но с готовностью прыгнула в постель к отцу. Бр-р-р… и еще с моими презервативами. Что она в нем нашла, когда ее обхаживал Оскар Хоббс? Раскручивался сценарий жалкой «мыльной оперы»? Отец всю жизнь избегал отношений с женщинами и вот теперь завел их со своей единственной наперсницей, но оказался в невыгоднейшей позиции любовного треугольника. Так что, если логика возобладает, эти отношения обречены.

Но это меня уже не касалось.

На следующее утро я проснулся рано. И решил, что самое практичное найти себе жилье совместно с какими-нибудь наркоманами – доступное и недорогое, чтобы не потратить на кров все свои скудные сбережения. Позвонил по нескольким объявлениям, но их оказалось не так много, поскольку большинство имели приписку: «Для женщин». Складывалось впечатление, что мужчины не совершили того эволюционного рывка, который позволил бы им самостоятельно заботиться о себе. Разумеется, меня и раньше тянуло к уединению, но, лишь столкнувшись лицом к лицу с другими человеческими существами, я понял, насколько оно мне необходимо. Общаясь с себе подобными, надо было проявлять вежливость – и не раз в день, а целый день. А что, если мне захочется шесть часов просидеть в исподнем на кухне и таращиться на звезды? Жизнь в хижине в сердце лабиринта сделала меня непригодным для совместного проживания.

В итоге я решил остановиться на однокомнатной квартире и нанял первую попавшуюся. Она состояла из единственной комнаты, ванной и расположенной за перегородкой вдоль стены кухней. Восхищаться было нечем. Ни одной детали, которая заставила бы воскликнуть: «Только посмотрите, как здорово!» Ничего подобного – задрипанная комнатенка, и только. Я подписал договор о найме, внес арендную плату и гарантийный депозит. Взял ключи, сел в пустой квартире и выкурил несколько сигарет подряд. Затем нанял фургон, поехал в хижину и побросал в него все, что могло пригодиться.

После чего отправился в дом. Отец стоял на кухне в халате, с рукава которого так и не сорвал ярлык. Фальшиво насвистывал и варил макароны.

– Где Анук? – спросил я.

– Понятия не имею.

Не исключено, что с Оскаром Хоббсом, подумал я.

Соус к макаронам шипел и брызгал во все стороны. В другой кастрюле он настолько переварил овощи, что выпарил из них все следы аромата. Глаза, что было крайне редко, смотрели на меня с симпатией.

– Полагаю, ты был несколько поражен. Надо было тебе раньше рассказать. Но вот теперь ты знаешь. Слушай, может, сходим куда-нибудь вчетвером?

– Вчетвером?

– Я с Анук и ты со своей куколкой.

– Отец, я уезжаю.

– Я имел в виду, не сегодня вечером.

– Да нет: я уезжаю насовсем.

– Насовсем? И не вернешься?

– Я нашел себе в городе жилье. Однокомнатную квартиру.

– И жилье уже нашел?

– Да. Заплатил гарантийный депозит и внес арендную плату за две недели.

Отец не сумел унять дрожь – я заметил, как его колотит.

– Когда собираешься переезжать?

– Немедленно.

– Прямо сейчас?

– Пришел попрощаться.

– А как же вещи?

– Я нанял фургон. Собрал все, что может пригодиться.

Отец как-то странно потянулся и неестественно ровным голосом продолжал:

– Мое мнение тебя, я вижу, не интересует.

– Не очень.

– Что будет с твоей хижиной?

– Я ее с собой не беру.

– Да нет, я хотел сказать… – Он осекся, ибо и сам не знал, что хотел сказать. Тяжело задышал, раздувая ноздри, и изо всех сил старался казаться несломленным. Я запретил себе поддаваться чувству вины. Сознавал, что, теряя меня, он теряет единственного человека, который его понимал. Но я чувствовал себя виноватым и подругой причине – не представлял, что произойдет с его рассудком. Как я мог его покинуть, когда у него такое лицо? Грустное, одинокое, испуганное.

– Тебе помочь с переездом?

– Нет, все в порядке.

Мы словно всю жизнь играли в какую-то игру, и вот теперь она подошла к концу, и нам предстояло снять маски, костюмы, пожать друг другу руки и сказать: «Отлично поиграли».

Но мы этого не сделали.

Внезапно вся моя горечь и злость на него испарились. Я увидел в отце паука, который, проснувшись, решил, что он муха, и не понимал, что запутался в собственной сети.

– Мне, пожалуй, пора, – сказал я.

– У тебя есть телефон?

– Пока нет. Позвоню и сообщу тебе номер, когда обзаведусь.

– Хорошо. Тогда пока.

– До встречи.

Когда я уходил, отец что-то тихонько проворчал. Звук был такой, словно у него возникли проблемы с кишечником.