Текст книги "Части целого"

Автор книги: Стив Тольц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 41 страниц)

Раздался стук в дверь. Пришла Кэролайн. Она попала под дождь и промокла с головы до пят.

– Джаспер, ты же не хочешь, чтобы твой отец умер?

– Я не задумывался об определенной дате, но мне не по нраву мысль, что он может жить вечно. Поэтому, если ты ставишь вопрос таким образом, да, я хочу, чтобы он умер.

Она приблизилась и села на край кровати.

– Я была в деревне. Здешние жители полны предрассудков, и, мне кажется, не без оснований. Еще можно найти способы его вылечить.

– Ты хочешь, чтобы он опоздал к положенному судьбой рубежу?

– Я хочу, чтобы он натер себе все тело вот этим. – Кэролайн протянула мне небольшой сосуд с клейким, цветом напоминающим молоко веществом.

– Что это?

– Масло, вытопленное из жира с подбородка умершей во время родов женщины.

Я покосился на баночку. Меня не интересовало, то ли в ней содержание, о каком сообщила Кэролайн. Я не думал о несчастной роженице, я представлял себе человека, который взялся вытопить жир с подбородка умершей.

– Где ты это взяла? И что важнее – сколько ты за это заплатила?

– Взяла у женщины из деревни. Она сказала, что это отлично помогает от рака.

Отлично помогает от рака?

– Почему ты сама его не натрешь?

– Твой отец меня не слушает. Не хочет, чтобы я ему помогала. Не примет от меня даже стакана с водой. Заставь его растереть этим маслом тело.

– Как ты себе это представляешь? Он ни за что не согласится втирать в себя чей-то жир, да еще с подбородка.

– Добейся.

– Почему именно я?

– Ты его сын.

– А ты его жена.

– Сейчас не самый лучший период в наших отношениях, – ответила Кэролайн, но не стала ничего пояснять. Да этого и не требовалось. Я был прекрасно осведомлен о любовном треугольнике с острыми углами, грозящими порезать всех нас на мелкие кусочки.

Немного помешкав в коридоре, я все же вошел в отцовскую спальню. Он склонился над столом – не читал, не писал, просто сидел.

– Папа, – позвал я.

Он ничем не показал, что заметил мое присутствие. По всей комнате были расставлены цитронелловые свечи, над кроватью и креслом в углу висели москитные сетки.

– Тебя беспокоят насекомые? – спросил я.

– А ты думаешь, я рад им, как старым приятелям? – Отец так и не повернулся ко мне.

– Я просто хотел предложить тебе репеллент.

– У меня есть.

– Это другой. Местного производства.

Он посмотрел на меня. Я подошел и вложил ему в руку баночку с растопленным подбородком.

– Размажь по всему телу.

Он открутил крышечку и понюхал содержимое.

– Забавно пахнет.

– Папа, как ты считаешь, мы с тобой похожи?

– В каком смысле? Физически?

– Не знаю. Как люди.

– Это стало бы твоим худшим кошмаром? Так?

– У меня есть парочка и похуже.

Мы оба слышали гудение, оглядывались, но не могли понять, откуда шел звук. Отец снял рубашку, набрал полную пригоршню топленого жира с подбородка и начал втирать себе в грудь и живот.

– Тебе надо?

– Нет, спасибо.

Думая об умершей во время родов женщине, я почувствовал дурноту. Интересно, жив ли ее ребенок и не настанет ли такой день, когда он почувствует жалость, что не унаследовал жир с материнского лица?

– А Эдди оказался малым совсем не того сорта, как мы считали, – заметил отец, размазывая снадобье по подмышкам.

Меня подмывало пересказать ему монолог тайца и упомянуть о его угрозах, но я не хотел добавлять стресса и без того измученному потрясениями отцовскому телу.

– Все-таки хорошо, что рядом с тобой находился настоящий друг, даже если это было неправдой.

– Знаю.

– Эдди первым сообщил мне что-то ценное об Астрид.

– Вот как?

– Навел меня на твой парижский дневник.

– Ты его читал?

– От корки до корки.

– Тошно не стало?

– Ужасно.

– Расплата за то, что суешь нос куда не положено. – Сказав это, отец снял сандалии и принялся втирать подбородок между пальцев ног. Послышались похожие на чмоканье звуки.

– В дневнике ты пишешь, что я – твоя преждевременная инкарнация.

Отец наклонил голову и на мгновение закрыл глаза. Затем посмотрел на меня так, словно только что проделал фокус, во время которого я должен был исчезнуть, и теперь досадовал, что трюк не удался.

– Что дальше?

– Ты до сих пор в это веришь?

– Считаю, что это вполне возможно, при том, что не верю в реинкарнацию.

– В этом нет смысла.

– Ни малейшего.

Я почувствовал, как во мне поднимается прежняя злость. Ну что за несносный человек! Я вышел из спальни и хлопнул дверью. Но снова ее открыл.

– Это не средство от насекомых.

– Знаю. Неужели ты полагаешь, что я не способен распознать топленый жир с подбородка?

Я застыл, ничего не соображая.

– Успокойся, малолетний тупица. Я всего лишь подслушал, – признался отец.

– Что с тобой происходит? Зачем ты намазался этой дрянью?

– Я умираю, Джаспер. Неужели не ясно? Какая мне разница, чем натираться? Жиром ли с подбородка, жиром из живота или козлиными фекалиями? Когда умираешь, даже отвращение теряет смысл.

Отец торопился в могилу – это было очевидно. С каждым днем слабел. И умом тоже. Не мог отделаться от страха, что Кэролайн хочет вернуться к Терри и что мы за его спиной обсуждаем такую возможность. Нервничал, считая, что мы только о нем и говорим. И его страх вскоре стал жареной темой наших бесед. Собравшись, мы обсуждали, как он вдохнул жизнь в свои мании и выпустил их на свободу.

Обеды проходили в таком же молчании, как первый, – слышалось лишь громкое дыхание отца между ложками острого супа. Оценивая его вздохи, я понимал: он в ярости, ибо не ощущает с нашей стороны достаточного сострадания. Многого он не хотел и довольствовался бы малым. Терри помочь ничем не мог: он все еще носился с мыслью развлечь и поддержать брата. На Кэролайн надежды было и того меньше – она притворялась, что вообще не верит в предстоящую смерть мужа. И посвятила себя невыполнимой задаче обратить развитие рака вспять – обращалась ко всякого рода ведовству: психоспиритизму, визуализации, чистке кармы. Отца окружали самые отталкивающие формы позитивизма – этого проклятия умирающего. И поскольку Кэролайн задалась целью спасти его тело, а Терри – его душу, отец стал бредить самоубийством, повторяя, что умирать от естественных причин – не что иное, как проявление лени. Чем больше его старались вернуть к жизни всевозможными нелепыми средствами, тем он больше проникался уверенностью, что дело собственной смерти необходимо брать в свои руки.

Как-то вечером я услышал крики и, выйдя из спальни в гостиную, увидел, что Терри с подушкой в руках гоняется за отцом.

– Что здесь происходит?

– Он хочет меня убить.

– Неправда! Я не хочу твоей смерти. Ты сам желаешь себе смерти, а я пытаюсь тебя из этого вытащить.

– Не приближайся ко мне, мерзавец! Я заявлял, что собираюсь совершить самоубийство, но вовсе не желаю, чтобы меня укокошили.

Бедный отец! Дело не в том, что у него путались мысли. Просто их было слишком много, они вступали в противоречие и вытесняли одна другую. Он противился тому, чтобы брат его задушил, но и сам не мог решиться лишить себя жизни.

– Позволь оказать тебе услугу, – повторял Терри. – Я всегда был рядом с тобой и никогда тебя не оставлю.

– Тебя не было рядом, когда меня пыталась убить мать.

– Ты о чем?

Отец пристально посмотрел на брата.

– Ни о чем.

– Вот что я тебе скажу: ты не способен разобраться с собственной смертью, потому что понятия не имеешь, кто ты есть.

– И кто же я есть?

– Это ты мне скажи.

После некоторого колебания отец назвал себя «пророком ограниченного спектра прозрения». Мне понравилось. Но Терри считал, что его брат – нечто совершенно иное: христианин, неспособный собраться с мужеством для самопожертвования, Наполеон, не решающийся дать сражение, Шекспир – без дара владения словом.

Отец тихо простонал и опустил глаза. Терри положил на его плечо толстую, широкую ладонь.

– Признай, что, хотя ты так долго живешь на земле, ты не знаешь, кто ты такой. А если ты не знаешь, кто ты такой, то как можешь быть тем, кто ты есть?

Отец промолчал, однако издал очередной стон, словно животное, увидевшее в окне мясной лавки своих родителей.

Я отправился спать, задавая себе вопрос: а я-то знаю, кто я такой? И ответил: конечно, знаю – Каспер. То есть Джаспер. Кроме того, я не мой отец. Я не превращаюсь в него. Я не преждевременная инкарнация отца. Я – это я, вот и все. Ни больше ни меньше.

От этих мыслей мне стало тошно, и даже показалось, что у меня изменилось лицо. Встав с кровати, я посмотрел в зеркало. Я выглядел не лучше и не хуже, а по-другому. Появилась мысль: скоро я вовсе перестану себя узнавать. Что-то странное происходило с моим лицом, и причиной тому был не просто процесс старения. Я превращался в кого-то не меня.

Снаружи послышался громкий шум. Откуда-то из курятника. Кто – или что это? Я выглянул, но из окна ничего не разглядел, кроме отражения в стекле моего не совсем знакомого мне лица. Выключил свет, но, несмотря на то что светила луна, было слишком темно. Грохот продолжался. Я, разумеется, не собирался никуда выходить, разбираться, в чем дело. Кто знает, какие существа обитают в джунглях Таиланда, и кто знает, насколько они голодны? Оставалось одно – крепко зажмуриться и попытаться заснуть.

Утром я опять посмотрел в окно. Курятник по-прежнему стоял на месте. А я почти в уверенности ждал, что увижу, как его мусолит в пасти великан. На улицу я вышел через заднюю дверь.

Трава под ногами была холодной и мокрой. Воздух отдавал странным ароматом: казалось, будто пахло засохшей, потерявшей большую часть своего букета мятой. Я осторожно продвигался вперед, готовый каждую секунду бежать в дом, если на меня бросится зверь. В курятнике царил хаос. Банки с краской открыты, их содержимое на полу и на моем в клочья разорванном рисунке парящего в воздухе лица. Кто уничтожил мою картину? И зачем? Не оставалось ничего другого, как возвращаться в постель.

Но я не пролежал и пяти минут, как услышал чье-то дыхание. Закрыв глаза, притворился спящим. Не помогло. Дыхание приближалось и приближалось, пока я не почувствовал его на своей шее. Я надеялся, что это не Эдди. Но это был именно он. Перевернувшись, я увидел, что он наклонился надо мной, и в испуге подскочил:

– Что тебе надо?

– Джаспер, чем ты сегодня занимаешься?

– Рассчитываю поспать.

– Я собираюсь помотаться по округе, посмотреть, не удастся ли поправить дела.

– Желаю успеха, хорошего тебе дня.

– И тебе тоже.

Но он не уходил. Хоть это сильно утомляло, я невольно испытал к нему жалость. Иначе не скажешь. Вид он имел бледный, ему явно не хватало любви.

– Не думаю, что ты захочешь составить мне компанию.

Обескураживающее предложение. Мне совершенно не светило провести целый день наедине с Эдди и таскаться с ним по больным. Но куда хуже казалась перспектива оставаться в доме, где властвовала отцовская смерть.

Мы бродили по окрестностям под неумолимым солнцем, и я подумал: «А еще говорят, что в Австралии жарко!» Влажность в горах зашкаливала, и я чувствовал, что даже в желчном пузыре образуются капельки пота. Мы кружили, почти не разговаривая. Когда Эдди молчал, мне казалось, что я единственный на свете живой человек, впрочем, меня не покидало это чувство и когда он говорил. Где бы мы ни оказались, смотрели на нас удивленно. Люди не могли понять, почему мужчина на пятом десятке лет воспылал желанием стать врачом, – видели в этом вызов естественному законопорядку. Эдди старался относиться к их недоумению спокойно, однако его выдержка явно кончалась, и он костерил почем зря пышущих здоровьем, миролюбивых жителей тихой деревни. Не мог снести их благополучия. Даже сопротивлялся тайской традиции по-идиотски улыбаться во всех мыслимых ситуациях, хотя должен был бы себя пересилить, если хотел заполучить пациентов. Улыбка занимала только часть его раздвоенного лица. Истинное лицо характеризовали зло опущенные уголки губ и суицидальное бешенство моргающих глаз.

Мы пообедали у дороги. Ветра я не ощущал, но видел, как качаются ветви деревьев. Поев, Эдди спросил:

– Ты сказал Терри, что вам всем необходимо уезжать?

– Он хочет остаться. Считает, что в доме должно что-то произойти, и желает узнать, что именно.

– Вот как – он так считает? Плохая новость для нас.

Прежде чем Эдди успел что-либо добавить, мы услышали рев мчащегося на полной скорости мотоцикла.

– Видишь, кто там? – спросил Эдди.

– Кто?

– Старый доктор – честолюбивый, ограниченный человек.

Мотоцикл взвизгнул шинами и поднял тучу пыли. Трудно было поверить, что старик способен водить с такой скоростью двухколесный экипаж. Когда мотоцикл затормозил, Эдди приосанился. Неудачнику трудно выглядеть победителем, но и ему хочется принять позу, которая бы ясно говорила, что он тоже что-то да значит.

Врачу было на вид лет шестьдесят, но он отличался мускулатурой олимпийского пловца, и я не заметил в нем никакого самодовольства. Они обменялись с Эдди несколькими словами. Я не понял их смысла, видел только, как расширились глаза моего спутника и потемнело его лицо, и даже испытал облегчение от того, что не понимал языка. Когда врач умчался, я поинтересовался у Эдди, что он сказал, и спросил:

– Он скоро уйдет в отставку?

– Будь все проклято! У него есть молодой ученик, готовый занять его место.

Это был конец. Община не нуждалась в Эдди, и он это понял.

Все, чего мне хотелось, когда я вернулся домой, это поскорее заснуть. Но, оказавшись в спальне, я понял, что это невозможно – главным образом потому, что на краю кровати сидела Кэролайн.

– Сегодня я ходила в деревню, – сообщила она.

– Только, пожалуйста, больше никакого жира с подбородка!

Она подала мне перетянутый нитью кожаный мешочек. Распустив нить, я извлек на свет бусы с тремя нанизанными на них странными предметами. И предположил:

– Кусочек слоновьего бивня и чей-то зуб?

– Тигра.

– Ну конечно. А третий?

– Сушеный кошачий глаз.

– Замечательно. Полагаю, мне необходимо убедить отца, чтобы он носил их на шее?

– Нет, это для тебя.

– Для меня?

– Амулет. – Кэролайн надела на меня бусы и, отклонившись назад, стала разглядывать, будто застыла перед витриной зоомагазина, а я был сидевшим за стеклом щенком с грустными глазами.

– Зачем?

– Оберегать.

– От чего?

– Как ты себя чувствуешь?

– Я? Вроде нормально. Немного устал.

– Как я хотела бы, чтобы ты познакомился с моим сыном!

– Я тоже.

Бедная Кэролайн! Похоже, она сгорала от желания затеять сразу несколько разговоров, но не знала, какой выбрать.

Внезапно она распрямилась.

– Ну ладно. – И вышла через заднюю дверь. Я уже приготовился снять бусы с шеи, но вдруг мне стало страшно остаться без них. Я подумал: человека сводит с ума не одиночество и не страдание – он сходит с ума, если постоянно испытывает страх.

Следующие несколько дней я провел у зеркала и, трогая себя рукой, сопоставлял с тем, что видел. Нос? Здесь. Подбородок? Здесь. Губы? Зубы? Лоб? Здесь! Здесь! Здесь! Бессмысленная перекличка частей лица казалась мне единственным достойным способом скоротать время. Где-то в других комнатах кружили, словно бешеные собаки, вокруг друг друга Кэролайн, Терри и мой отец. Я держался от них подальше.

Много времени проводил с Эдди в его кабинете. Мне казалось, что это он, а не я стал похож на демонстрируемый в замедленной съемке несчастный случай, и я не хотел пропустить представление. Кроме того, подарок Кэролайн пробудил во мне сомнения в собственном здоровье, и я решил: пусть Эдди наблюдает меня. Он устроил мне тщательный осмотр: послушал ленивые удары сердца, проверил вялые рефлексы. Я даже позволил взять у себя кровь, хотя в округе не было ни одной лаборатории, куда бы он мог послать ее на анализ. Эдди просто налил ее в пузырек и отдал мне на память. В итоге он объявил, что со мной все в порядке.

Мы сидели в его кабинете и через стетоскоп слушали радио, когда произошло нечто неожиданное и из ряда вон выходящее – явилась пациентка! Явно расстроенная и взволнованная. Эдди напустил на себя торжественности, и, насколько я мог судить, не поддельной. Я так и остался на краешке стула, а женщина что-то бормотала.

– Доктор очень болен, – перевел мне Эдди и от себя добавил: – Не исключено, что умирает. – Он задержал на мне взгляд, чтобы мне не показалось, будто он улыбается.

Мы втроем погрузились в машину и с головокружительной скоростью понеслись к дому врача. А когда прибыли на место, услышали душераздирающий вой.

– Поздно. Он скончался, – проговорил Эдди.

– Откуда ты знаешь?

– Слышишь причитания?

Он был прав: вой говорил сам за себя. Эдди заглушил мотор, взял медицинский саквояж и пригладил ладонью волосы.

– Но если он умер, что ты собираешься там делать?

– Объявить, что он умер.

– Мне кажется, бьющий нам в уши кошмарный вой уже справился с этой задачей.

– Даже в таких отдаленных деревушках, как наша, действуют определенные правила. Мертвеца необходимо объявить мертвым. – Эдди зашагал к дому, я вздохнул и направился вслед за ним и женщиной.

У кровати почившего доктора собралось с дюжину людей – пришли то ли оплакать покойного, то ли раньше – понаблюдать, как он умирает. Доктор, который еще несколько дней назад носился на мотоцикле, лежал без движения. Недавно я позавидовал его телосложению, но теперь он словно сдулся. Казалось, кто-то с мощным пылесосом забрался к нему внутрь и высосал все, что там было: сердце, грудную клетку, позвоночник. О нем никто бы даже не сказал «кожа да кости» – осталась одна кожа.

Я покосился на Эдди – у него был невинный вид искреннего человека, что, как я решил, далось ему непросто, учитывая, какие мерзкие мысли лезли ему в голову. Сельский доктор умер, теперь все должно решиться между ним и молодым врачом. Я видел, как шел его мыслительный процесс. Главное, не перегнуть палку, доказывая, что его конкурент ничего не соображает в медицине. Эдди распрямился, готовый склонять плакальщиков на свою сторону. Это был его первый выход в роли врача.

С ним говорили тихими голосами, и когда он повернулся ко мне, я заметил в нем признаки помешательства, жестокости, бесстыдства и непорядочности. Поразительное сочетание, которое можно заметить на лице человека в определенное время дня. Эдди отвел меня в сторону и объяснил, что ученик находился в момент смерти у постели наставника и успел объявить его мертвым.

– Не терял времени, гаденыш! – прошипел он.

– Где молодой врач?

– Отправился домой, в постель. Сам тоже явно болен. – На этот раз Эдди не смог скрыть радости. Он спросил, где находится дом ученика, и поехал в ту сторону – как я догадался, лечить больного, насколько возможно небрежнее и нерадивее.

Быстро ведя машину, он успевал репетировать перед зеркалом заднего вида самую приветливую из своих улыбок, что означало: он будет безжалостен.

Молодой врач жил один в хижине высоко в горах. Эдди бросился туда с ходу, мне же потребовалась вся моя воля, чтобы переступить порог. Когда я оказался в комнате, Эдди уже склонялся над больным. Тот лежал на кровати одетым.

– Как он? – спросил я.

Эдди, словно исполняя победный танец, обошел вокруг кровати.

– Похоже, не выкарабкается.

– Что с ним?

– Точно не знаю. Какой-то вирус, но неизвестного вида. Понятия не имею, как его лечить.

– Если от этого умер старый врач, теперь заболел молодой, то это может быть заразным. Я сматываюсь. – Прикрыв рот, я направился к двери.

– Вряд ли.

– Как ты определил, если понятия не имеешь, что это такое?

– Вероятно, кто-то заполз к ним внутрь и отложил там яйца.

– Отвратительно!

– Или они вместе что-то съели. Думаю, тебе не о чем волноваться.

– Я сам буду решать, когда мне волноваться, а когда нет. – С этими словами я вышел на воздух.

Молодой врач умер через два дня. Все это время Эдди находился у его постели. Несмотря на его утверждения, что вирус не заразен, я отказался входить в камеру смертника и о моменте переселения несостоявшегося медика в мир иной узнал по тому же душераздирающему вою, эхом прокатившемуся по всей деревне. Честно говоря, процедура оплакивания вызывала у меня некоторый скепсис, но потом я решил, что это такая же национальная причуда, как тайские улыбки. Не бесконтрольное горе, а демонстрация бесконтрольного горя – что совершенно иная вещь.

Вот так Эдди стал сельским доктором. Получил то, что хотел, но это его не смягчило. Я ошибался, если на это надеялся. А Эдди ошибался, если думал, что производство его во врачи автоматически расположит к нему селян. Мы стучали в двери, многие захлопывали их перед носом Эдди. Люди решили, что он сглазил обоих врачей, наслал чуму на их дома. На него смотрели как на осквернителя могил. Что мы ни делали, наши старания ни к чему не привели. Да и народ здесь, судя по всему, никогда не болел.

Трудно было в это поверить, но Эдди стал еще неприятнее. Здоровье селян выводило его из себя.

– Ни одного пациента! – твердил он. – Хочу одного: чтобы кто-нибудь заболел. И как можно серьезнее. Они что, бессмертные? Например, заболеванием двигательного нейрона. Пусть бы прочувствовали, что такое жизнь! – Его явно сносило не в ту сторону.

Спасали несчастные случаи. Люди калечили себя по неосторожности, и Эдди удалось заполучить парочку пациентов. Крестьяне боялись больниц, поэтому Эдди приходилось ездить на рисовые поля и заниматься там такими вещами, которые я бы позволил проделывать с собой только в самой стерильной клинике. Но их это не смущало.

Вот так, спустя столько лет после окончания медицинского института, Эдди начал карьеру врача, а я, возвратившись домой, как и ожидал, обнаружил, что драма там в мое отсутствие благополучно дошла до точки кипения.

– Я влюблена в брата мужа, – заявила Кэролайн, словно на американском ток-шоу, где не объявляют фамилий участников. Она отодвинула стул, которым я безуспешно пытался забаррикадировать дверь.

– Понимаю, как это трудно, Кэролайн, но не могла бы ты немного повременить?

– Пока твой отец не умрет? Я так виновата! Я считаю дни. Я желаю ему смерти.

Мне стало ясно, чем вызваны ее лихорадочные попытки продлить мужу жизнь – чувством вины. В меня закралось подозрение, что когда отец в самом деле уйдет из жизни, Кэролайн станет оплакивать его сильнее, чем я и дядя. Смерть моего отца погубит эту женщину. Я решил, что мне следует с ним поговорить, конечно, осторожно, и попытаться упросить отдать Кэролайн Терри, пока он, мой отец, еще жив. Она может не перенести смерти мужа, поскольку до того желала ее. Я понимал, это больное место отца, но ради Кэролайн, ради ее заплаканных глаз начать разговор стоило.

Отец лежал в кровати, свет был выключен. Благодаря темноте я быстрее собрался с мужеством и приступил к выполнению неприятной миссии. Не стал ходить вокруг да около и взял быка за рога. Правда, сделал вид, что Кэролайн мне ни о чем таком не говорила и я обо всем догадался сам.

– Понимаю, как тебе больно, – начал я, – и, зная тебя, уверен, что самое последнее, что тебе хочется сделать на пороге могилы, так это совершить благородный поступок. Но дело в том, что Кэролайн погубит твоя смерть, если ты умрешь, когда она желает тебе смерти. Если ты ее действительно любишь, то должен подарить ее брату. Завещать, пока еще жив.

Отец не проронил ни слова. А я, закончив эту ужасную речь, подумал: если бы кто-нибудь сказал подобное мне, я бы, наверное, проткнул ему язык ножом для масла.

– Оставь меня, – наконец сказал он в темноту.

На следующий день Терри решил, что отец должен непременно взглянуть на мертвую птицу, которую он заметил во время утренней прогулки, и меня тоже потащил с собой. Терри подумал, что, взглянув на неподвижную птицу, отец порадуется, что еще не потерял способности двигаться. Ребяческая мысль. Отец успел вдоволь насмотреться на всякую мертвечину, и это зрелище никогда не прибавляло ему радости от того, что он сам еще жив. Мертвое молча приглашало в свою компанию. В этом я не сомневался. И не понимал, почему это не доходило до Терри.

– Ты должен избавить меня от Кэролайн, – заявил отец, сгорбившись над неподвижной птицей.

– Ты о чем?

– Ей, как и мне, больше не под силу продолжать этот фарс. Мы могли бы еще тянуть, если бы ты, как паинька, оставался в гробу, но тебе понадобилось восставать из мертвых!

– Не понимаю, чем я могу помочь.

– Брось глупить. Ты возьмешь ее себе. Договорились?

Тело Терри неожиданно дернулось, словно он коснулся руками высоковольтных проводов.

– Предположим. Но только в качестве рассуждений я соглашусь с этим бредом. Почему ты решил, что и ей это надо?

– Прекрати, Терри. Ты всегда отличался тем, что пекся исключительно о своих интересах. Так почему тебе не сохранить традицию и в очередной раз не позаботиться о себе? Не присвоить женщину, которую любишь и которая отвечает тебе необъяснимой любовью? Я всегда считал, что мои неудачи с женщинами определяют черты моего лица. Но вот передо мной ты, самый толстый человек на свете, а Кэролайн снова принадлежит тебе!

– Так чего ты хочешь?

– Чтобы ты о ней позаботился.

– Не понимаю, о чем ты! – Губы Терри причудливо кривились, но изо рта больше не вылетело ни звука. У него был вид, словно он в уме решал длинное и трудное уравнение.

Накрапывал дождь. Мы с отцом подошли к сидевшей под деревом Кэролайн. Я понимал: она тихо изводит себя. Даже показалось, что слышу, как она проговаривает в голове мысли. Кэролайн думала о зле, хотя сама несла в себе зло, и зло обуревало ее. Она хотела быть хорошей. Но не считала себя таковой. Решила, что она жертва обстоятельств. Что рак не только у ее мужа, а что он – сам рак. Жалела, что он не влюбился в другую и не умер с миром во сне. Чувствовала, что он присвоил сюжет ее жизни и теперь переписывал своим неразборчивым почерком, чтобы невозможно было прочитать. Она понимала: сама ее жизнь стала неразборчивой до невнятности.

Все это я отчетливо разобрал в круговерти ее мыслей и настолько ей сочувствовал, что желал, чтобы земля разверзлась под ней и поглотила ее.

Подойдя, отец начал с места в карьер. Мне следовало предвидеть, что его первая попытка поступить благородно непременно потерпит крах. Благородство его духа простиралось лишь до определенных границ: он готов был положить себя на алтарь любви, но при этом оказался не в силах прогнать с лица обиженное выражение, и это испортило дело. Кэролайн взорвалась:

– Нет! Как ты смеешь так говорить? Я люблю тебя. Тебя. Я люблю тебя!

Отец настаивал:

– Терри был твоей первой любовью, и я знаю, что ты не прекращала его любить. В этом нет ничьей вины. А когда согласилась выйти за меня замуж, больше двадцати лет считала, что он мертв. Мы все так думали. Так зачем же притворяться?

Он был убедителен и выкладывал все новые аргументы, так что невозможное внезапно показалось возможным. Это смутило Кэролайн.

– Не знаю. Что ты хочешь, чтобы я сделала? Ты больше меня не любишь? Да, наверное, это так… – И прежде чем отец успел ответить, продолжала: – Я сделаю все, что ты мне скажешь. Я тебя люблю и выполню любое твое желание.

Решительность отца подверглась испытанию. Почему она продолжала его мучить? И как он мог это выносить?

– Я хочу, чтобы ты согласилась, – ответил он.

– С чем?

– С тем, что ты его любишь.

– Мартин…

– Не спорь!

– Хорошо, согласна. Сначала мне пришла в голову мысль: зачем ему понадобилось оживать? Почему он не мог оставаться среди мертвых? Но чем больше времени проводила с Терри, тем отчетливее понимала, что по-прежнему его люблю. Затем явилась другая мысль: а почему жив ты? Почему умираешь так медленно? Несправедливо, что те, кто любит жизнь, как мой сын, погибают внезапно, а другие, жаждущие, как ты, смерти, тянут и тянут. Каждый раз, когда ты заговариваешь о самоубийстве, у меня вспыхивают надежды. Но ты его не совершишь – это все разговоры. – Внезапно Кэролайн запнулась, закрыла рот ладонью, согнулась пополам, и ее стошнило. Блевотина хлынула сквозь пальцы. Когда она распрямилась, ее лицо перекосил стыд. Он выделил ее глаза – они стали слишком круглыми, рот – слишком широким, ноздри – такого же размера, как до того рот. Прежде чем мы успели что-либо сказать, она убежала в джунгли.

Отец раскачивался на худосочных ногах. Вся его фигура показалась мне какой-то зернистой. Моя жизнь превратилась в несправедливую череду унизительных потерь пропорций. Его лицо исказилось от горя. Любовь была ценой, предложенной за самоубийство. В этот момент из дома вышел Терри.

– Мне показалось, здесь кричали.

– Она твоя, – сказал отец.

– Ты о ком?

– О Кэролайн. У нас – все.

– Серьезно?

– Теперь вы можете быть вместе. Я не возражаю.

Кровь отхлынула от лица Терри. Он принял вид человека, который только что узнал, что самолет, на котором он летит, совершает вынужденную посадку носом в кратер вулкана.

– Да… но… я не могу бросить своих проституток. Я же тебе говорил, любви без собственнического чувства не бывает. Нет, невозможно! Я привык к своей жизни и не хочу поворачиваться к ней спиной. Нам не быть с Кэролайн.

– Ты ее не любишь?

– Оставь меня в покое! Что ты пытаешься со мной сделать? – Сказав это, он тоже бросился в джунгли, но в сторону, противоположную той, где скрылась Кэролайн.

Треугольник окончательно сломался – стороны оказались каждая сама по себе и, превратившись в параллельные, больше не пересекались.

А виноват в этом был я.

Мне не довелось стать свидетелем объяснения Терри и Кэролайн, но, когда я увидел ее из окна, мне показалось, что она напичкала себя транквилизаторами.

– Ты в порядке? – спросил я. Она то и дело останавливалась и колотила себя по голове кулаком. – Кэролайн! – снова окликнул я ее. Она подняла голову, в ее глазах стояла безысходность. Затем мимо моего окна прошел Терри. Вид у него был затравленный. Он сообщил мне, что утром мы возвращаемся в Бангкок. Хоть одна хорошая новость! Он удовлетворил свое любопытство и решил, что крушение треугольника и есть то событие, которое должно было произойти в доме Эдди, подумал я. Я не мог дождаться отъезда. Провести остаток дня в комнате казалось мне невыносимым, надо было выйти на улицу.

Поскольку других возможностей не было, я вышел с Эдди. Мы сели в его машину, и он отправился объезжать больных. Мне показалось, он рад моей компании: охотно нес всякую чушь, сравнивая врачей с богами. Мы навестили нескольких жителей, у которых Эдди, сильно постаравшись, обнаружил хронические заболевания. После осмотра он, к моему ужасу, на глазах у родителей стал приставать к их дочерям – тем было не больше шестнадцати лет. Не зная здешних традиций, я не мог сказать, навлекает он или нет неприятности на свою голову. Но у меня дыбом вставали волосы, когда я смотрел, как он соблазняет, запугивает и пытается купить несчастных девчушек. Я больше не находил в нем качеств, которые бы оправдывали его поведение. Человека, с кем я вырос, не существовало. Потом он только и говорил, какие они аппетитные и как бы с ними перепихнуться. Вся его мимика свидетельствовала о том, что он на грани срыва. Когда мы выехали на дорогу, я подумал: этот человек – граната, только и ждет, чтобы подожгли запал. И решил, что, когда это произойдет, лучше держаться от него подальше.