Текст книги "Небесный этюд. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Слава Лунич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 35 страниц)

Кондрат к вечеру вывел на борту тридцатую.

‐ До киля ещё на четыре хватит, командир. Дальше уже на киль полезем, а там краска не держится.

Дальше дни сливались один с другим. Двадцать пятого – четыре вылета, двадцать шестого – пять. Передок отодвигался быстрее, чем мы успевали привыкнуть, и квадрат каждый раз давали новый, километров на пятнадцать западнее вчерашнего. Немецких истребителей стало мало: они появлялись парами, работали снизу, из‑под леса.

Двадцать шестого у кухни читали приказ по Витебску. Ремизов спросил, далеко ли это от нас, и Заболотный вынес карту и показал: выходило далеко, хотя по нынешним временам не очень.

Двадцать седьмого днём нас держали на земле, и это было странно, потому что погода стояла как на заказ. Заболотный прошёл мимо стоянки с бумагой в руке, потом второй раз, потом третий, и в конце концов его перехватил Гаврилов.

‐ Товарищ инженер, а чего сидим?

‐ Заправлены? Заправлены. Ленты набиты? Набиты. Значит, сидите и не спрашивайте.

В шесть вечера собрали лётный состав, и Батя объяснил задачу. Юго‑восточнее Бобруйска мы замкнули кольцо, и немцы всю ночь и весь день собирались на одной дороге, чтобы идти на прорыв. Она идёт по излучине, с одной стороны река, с другой болото, свернуть некуда. По ней сегодня будет работать вся армия.

‐ Вся – это сколько? – спросил кто‑то из третьей.

‐ Вся. – Батя сложил карту вдвое. – Нам с вами дают верх и время. Взлёт в девятнадцать ноль пять, работаем над районом, никого туда не пускаем и никому не мешаем. Особо: не мешать. Внизу будет тесно.

Мы поднялись в пять минут восьмого и встали над излучиной на двух с половиной тысячах. Солнце было ещё высоко, до заката оставалось часа два с лишним, и видно было далеко во все стороны.

Первыми снизу прошли штурмовики. Восьмёрка, за ней ещё, и потом третья. Они шли на четырёхстах вдоль дороги, разворачивались над болотом влево и заходили снова. Потом выше двинулись девятки бомбардировщиков, с этого момента я перестал даже пытаться считать.

Они шли волнами с интервалом в несколько минут, каждая своим ярусом, и в какой‑то момент я насчитал под собой и рядом с собой шесть групп сразу, идущих в четырёх разных направлениях. Никто ни с кем не столкнулся. Как это было разведено, я не знаю до сих пор; думаю, кто‑то за это отвечал головой. Работа у нас была одна – смотреть на запад и никого не пускать, пока внизу работают наши.

‐ Кама, я первый. Ярус держать. Вниз никому.

Дорога к тому времени была уже не дорогой. Она стояла в дыму от края до края. На двух с половиной тысячах я почувствовал запах гари или мне это только казалось. В просветах между заходами становилось видно, что там. Машины стояли в три ряда, это тянулось километров на пять. Где‑то поднимался чёрный столб от бензина, где‑то дотлевали обозы – низкий белесый дым стелился вдоль дороги, в других местах взрывались короткие вспышки. По болоту от дороги во все стороны разбегались лошади.

Я смотрел на это минут сорок с перерывами на развороты. Один раз с юга полезла пара «фоккеров» не к нам, а вниз, к штурмовикам. Она шла над самым лесом, как они привыкли за последние дни. Косых их увидел раньше меня.

‐ Первый, я шестой. Ниже нас справа над лесом двое. Идут на север. Дистанция тысячи полторы.

Он доложил как надо твердым уверенным голосом. Я развернул звено вниз, мы вывалились им наперерез, и они, увидев, что сверху идут четверо, отвернули в лес и ушли, ничего не сделав. Больше в тот вечер к нам никто не явился.

Свои сорок минут мы отработали, нас сменили, потом сходили ещё раз в девять и пробыли там почти до десяти, когда снизу уже почти нечего было видеть из‑за дыма.

Расспрашивать никто не бросился: все всё видели со своих ярусов и в свои часы. Первый час после посадки в полку стояла обычная суета: чехлы, ленты, ужин, кто‑то ругался из‑за ключа.

Двадцать девятого взяли Бобруйск. Днём мы ходили над дорогами западнее города и видели, что осталось. Тридцатого перелетели вперёд на площадку у сожжённой МТС в шестидесяти километрах от прежнего поля.

Спиридоныч приехал грузовиком на другой день и обнаружил, что место под кухню занято чужим БАО. Слышно его было от штабной землянки.

‐ Я тут при трёх командующих становился! Я тебе покажу, где твоя бочка!

Бочку он в итоге отбил, а место всё равно уступил и до вечера рассказывал, что сделал это из великодушия. Ремизов вечером сидел на ящике и переписывал из тетради стихотворение, шевеля губами. Косых стоял рядом и ждал, когда тот освободится. Они с ним теперь везде ходили вдвоём, и Косых по дороге объяснял ему что‑нибудь важное.

Патрон приехал той же машиной, обошёл новое место по кругу и к темноте приволок к землянке оружейников кусок немецкой телефонной трубки.

Глава 24

За первые дни июля мы встретили одну пару противника, и та ушла на запад, едва нас увидев, не приняв боя. Преследовать ее не стали. Небо над нашими квадратами стояло высокое и чистое. С утра до вечера там проходили только свои: штурмовики шли волна за волной на трёхстах, выше тянулись девятки, ещё выше кто‑то тянулся с востока на запад.

Работы от этого меньше не стало, просто она стала другой. Немецкие тылы и остатки частей, не успевшие уйти на запад до третьего числа, теперь шли только ночью, а с рассветом заводили обозы и машины под деревья и стояли там весь день. Значит, искать их надо было в лесу.

Стояли мы всё там же, на площадке у сожжённой МТС, куда перелетели тридцатого. Наземные подтянулись за сутки, чужое БАО у нас так и сидело под боком, и Спиридоныч с ним каждое утро что‑нибудь делил.

Задачу первого июля Батя ставил у карты, приколотой к фанере четырьмя гвоздями.

‐ Истребителей вам больше никто не обещает. Дают дороги. – Он провёл ногтем по синей нитке шоссе. – Один заход, и уходим. Кто пойдёт по второму разу, будет объясняться со мной.

Мезенцев спросил, а если после первого захода там ещё останутся.

‐ Значит, пусть. Заявку на «горбатых» подам я.

Своих Голубь собрал отдельно у крайнего капонира и говорил минуты три. Квадраты по парам, кто где смотрит, куда выходить после захода. Про второй он не повторил, зато сказал, во сколько выходить, если кого‑то потеряли из виду.

Второго июля мы взяли восьмёркой дорогу за рекой, ту, что шла на юго‑запад через сплошной лес. С высоты она читалась как трещина в зелёном полотне: узкая, тёмная, с рыжими выбоинами на поворотах. У брода дорога выходила на открытую местность, и вот там‑то мы их и нашли.

Стояли плотно. Подводы, две гусеничные машины, между ними лошади, и всё это сбилось у съезда к воде, потому что настил на броду был разбит, его чинили.

‐ Кама, я первый. Работаем поперёк. Пара за парой, интервал двадцать. Второй заход не делаем.

Я зашёл первым с северо‑востока наискось из‑под солнца и прошёл над этой кашей на ста метрах, дав длинную от съезда к воде и до головы. Ла‑5 в этом деле неудобен: обе пушки на капоте бьют кучно, но их всего две, поэтому очень уж тянет задержаться на второй круг, а нельзя. Третьим или четвёртым от съезда стоял грузовик с бочками в кузове, и его разнесло сразу.

Снизу в ответ донеслась винтовочная трескотня, и один раз откуда‑то из‑за подвод ударило очередями. Артём прошёл следом за мной с интервалом секунд в пятнадцать. Дальше пошли Косых с Ремизовым, потом Кузьмин. Когда я развернулся посмотреть, у съезда все было в огне: от бочек занялись соседние машины, дым шёл низко и тянулся вдоль воды на юг, так что хвоста колонны было уже не разглядеть. По лугу во все стороны разбегались лошади, и одна тащила за собой опрокинутую повозку.

‐ Первый, я шестой. По моей паре с опушки бьют. С правой опушки.

‐ Понял, не лезь туда. Собираемся.

Обратный путь занял минут двадцать, и я всю дорогу пересчитывал в голове, что мы сделали за эти пять минут у брода. Получилось больше, чем за всё прошлое лето в воздухе. Работа была нетрудная, и это было непривычно.

Ремизов на земле вылез, обошёл машину и нашел четыре дырки в правой плоскости, две из которых пришлись в сантиметрах от бензобака. Кондрат, зашедший к соседу за ключом, посмотрел и объяснил, что это ерунда, а вот если бы пуля прошла на ладонь левее, тогда бы Ремизов сейчас разговаривал не с нами.

‐ Спасибо, – Ремизов подумал и добавил: – Утешил.

Третьего числа взяли Минск. Мы узнали об этом к вечеру, когда связной У‑2 привёз пакет из дивизии. Ковригин собрал у кухни всех, кто был на земле, вытянул руку с листом и прочитал приказ раскатисным голосом. Салют в тот вечер давали из трёхсот двадцати четырёх орудий, двадцать четыре залпа. Приёмник у нас в те дни работал через раз, так что этот салют послушать не удалось.

В Минске я один раз был. Часа четыре между поездами зимой; помню эскалатор на вокзале, кофе, который я взял и не допил, потому что спешил. Город толком не изучил и не запомнил. Тогда казалось, что не время глазеть на достопримечательности и любоваться красотами. А ведь наверняка было на что посмотреть…

Поле было сухое, ровное и без единой тени, и к полудню на стоянках стояло такое пекло, что фонарь нельзя было тронуть голой рукой. Кондрат затянул мою кабину куском парашютного шёлка от контейнера.

‐ До вылета. Сам сниму, ты не трогай

Третьего же днём Артём с Гавриловым нашли за фундаментом МТС четыре улья. Стояли они в бурьяне, три пустых и разбитых, а четвёртый живой. Артём обошёл его, послушал и объявил, что семья хорошая, и брать надо сейчас, пока цветёт луг. К августу уже ничего не возьмешь: обычно в августе идёт гречиха, а ее сеять три года было некому.

Дальше он полдня выпрашивал у Клавы марлю, соорудил себе сетку на пилотку, развёл дымарь из консервной банки и полез. Работал он спокойно и медленно, и всё равно вылез с шишкой над бровью и с двумя на шее.

Мёду вышло полведра, тёмного, в крошках воска. Артём попробовал с ножа и сказал, что тёмный он от сот, которые никто три года не менял, а сам мёд свежий, липа пополам с лугом. Спиридоныч сперва долго объяснял, что мёд у него в раскладке не значится и он его не примет, а потом взял и раздал на весь полк по ложке, а остаток отнёс Клаве. Она выдавала его, если у кого горло заболит.

Гаврилов свою ложку съел за две секунды и объявил, что после войны заведёт пасеку. Артём, у которого пасека была уже фактически, посмотрел на него с сомнением.

В ночь на четвёртое в лесу за нашим полем стреляли. Началось около часа северо‑восточнее, километрах в трёх: сперва одиночные, потом длинная очередь, потом всё стихло минут на двадцать и началось ближе. Полк подняли.

Воевать на земле нам было особо нечем. У лётчиков пистолеты, у технарей карабины, а стрелковая рота, которая должна прикрывать поле, была у чужого БАО и стояла у складов в четырёх километрах. Пахомыч притащил свою винтовку, которую возил за полком ещё с Донбасса, и уселся с ней на ящик у капонира с таким видом, будто ждал этого два года.

Батя расставил посты вокруг стоянок, приказал не курить и не орать и всю ночь ходил сам от поста к посту. Я сидел с Артёмом и Гавриловым у крайнего капонира на ящиках и слушал лес. До рассвета никто не вышел. Спали в ту ночь, кажется, только Спиридоныч и Патрон.

А утром они вышли сами к кухне. Их было четырнадцать. Впереди шёл высокий без пилотки с палкой, на которой висело что‑то белое. Не флаг, конечно, а скорее кусок нательной рубахи. Шли медленно, растянувшись, и шагов за пятьдесят до кухни остановились и подняли руки.

Спиридоныч в этот момент стоял к ним спиной и мешал в котле. Первым их заметил моторист из второй, заорал, и дальше понеслось: кто‑то бежал за карабином, кто‑то, наоборот, залёг, а Пахомыч возник из‑за термосов со своей трёхлинейкой и очень громко объявил всем, что стрелять по кухне никому не даст.

Порядок навёл Ковригин. Он вышел на середину, поднял руку и рявкнул так, что немцы сели все разом, не дожидаясь перевода.

‐ Оружие на землю! Здесь! Кучей!

Оружия у них оказалось три винтовки без патронов и один штык. Их посадили на землю в стороне от кухни. Патрон подошёл, обнюхал крайнего, гавкнул один раз для порядка и потерял к ним интерес, зато утащил у них из кучи брезентовый ремень и уволок к землянке оружейников. Спиридоныч посмотрел на сдавшихся с прищуром, сходил к своему термосу, вернулся и объявил Ковригину, что надо покормить, иначе они тут и лягут, а потом объясняй. Ковригин махнул рукой и ушёл звонить.

Дал он им остатки утреннего, вываливая в подставленные котелки. Один из немцев, совсем молодой, с обвязанной кистью, ел стоя на коленях и держал котелок обеими руками. Другой, пожилой, в очках с одним стеклом, всё пытался что‑то объяснить Клаве, и Клава слушала его с абсолютно каменным лицом, а потом посоветовала ему есть, пока дают.

Пахомыч подошёл, когда он разливал. Постоял с винтовкой в опущенной руке, посмотрел, как молодой становится на колени, чтоб удобнее было держать котелок обеими руками.

‐ Корми, – он говорил ровно и негромко. – И я уйду.

‐ Куда это ты собрался?

‐ К машинам. Тут я на это смотреть не стану.

Спиридоныч выпрямился с черпаком и хотел что‑то ответить.

‐ Я под Абинской в кузове вёз то, что от Барабаша осталось. – Пахомыч сказал это, глядя перед собой. – В плащ‑палатке. Так пропиталась, что сжег ее потом.

Он повернулся и пошёл к капонирам, здоровое ухо в нашу сторону не подставил, хотя всегда так делал, чтоб лучше нас слышать. Спиридоныч постоял, потом стукнул черпаком по краю котла и стал наливать дальше.

К кухне Пахомыч в тот день больше не подходил. Вечером Спиридоныч отнёс его миску к капониру, накрыл крышкой и оставил на ящике, не говоря ни слова. Пахомыч поел там один, когда стемнело.

Забрали немцев к обеду на полуторке. Уводили мимо стоянки, и Ремизов долго смотрел вслед, а потом спросил у меня, много ли их там ещё в лесу.

‐ Много.

Заболотный в тот день ходил вокруг машин и трогал чехлы.

‐ Заправлены? Заправлены. Ленты набиты? Набиты. Часовые стоят? Вот и хорошо, что стоят. Теперь у нас противник ходит пешком, а мы к этому не приучены.

Вечером четвёртого Голубь сидел на своём бревне у землянки оружейников с ведомостями на коленях, рядом с ним стоял Ремизов. Я шёл мимо и притормозил. На доске у Голубя лежали три стреляных гильзы. Он двигал их по одной, не поднимая головы.

‐ Ты вчера где был, когда я разворачивался?

‐ Справа сзади, метров двести.

‐ Двести. – Он переставил дальнюю гильзу ближе к средней и подвинул среднюю в сторону. – Я разворачиваюсь влево. Ты на внешней стороне. Через полкруга ты где?

Ремизов посмотрел на гильзы и сказал, что позади.

‐ Позади и один. Ни черта ты не понял. Не за мной ходи, а по кругу внутри, тогда догонишь.

Он собрал гильзы в горсть и ссыпал в карман. Ремизов ушёл. Голубь вернулся к своим ведомостям, а я постоял ещё немного, глядя на него, как салага на инструктора.

Пятого нам дали работу над самым котлом. Задача была странная. Немцы в лесах восточнее и юго‑восточнее собирались в группы и по ночам шли на запад к Барановичам, а наши их ловили и гнали обратно. Всё это перемешалось так, что на одной дороге в пяти километрах могли идти те и другие. Плюс к тому по этим же дорогам вели пленных длинными колоннами под охраной в десяток человек.

Батя разжевал нам все яснее ясного.

‐ По дорогам работать только по опознанному. Не разобрал – не бей.

‐ А как определять‑то? – спросил кто‑то из третьей.

‐ Глазами. С малой высоты. – Батя посмотрел на нас поверх карты. – Понимаю. Другого способа нет.

Восьмёрку повёл Голубь. Он взял себе Мезенцева и Кузьмина с Лапшиным, мы с Артёмом и Косых с Ремизовым шли второй четвёркой ниже и справа. Взлетели в девять сорок.

Над квадратом висела лёгкая дымка, и с двух тысяч земля читалась плохо. Мы спустились до тысячи и дальше шли вдоль просеки. Первую колонну увидели минут через семь: она вытянулась километра на полтора по дороге между двумя массивами.

‐ Кама, я первый. Иду смотреть. Пятый, прикрой.

‐ Понял.

Он ушёл вниз один. Мезенцева оставил наверху, и тот послушался, хотя ему это далось тяжело – я видел, как его было повело. Голубь прошёл над колонной на ста метрах, потом развернулся и прошёл вдоль неё обратно ещё ниже. Я с высоты видел его тень, бегущую по кюветам рядом с ним.

‐ Кама, всем. По этой не работать. Пленные. Идут на восток, конвой наш.

Мы отошли на юг и через десять минут нашли вторую в четырёх километрах, там, где дорога ныряла в лес и шла лощиной. Эта стояла под деревьями и с высоты угадывалась только по тому, что просека в одном месте была темнее.

Он опять пошёл вниз один. По нему ударили на выходе. Я это видел сверху: снизу от лощины поднялся короткий частый веер, четыре трассы разом пролегли впереди его машины, а он в этот момент как раз доворачивал.

‐ Первый, по вам с лощины!

‐ Вижу. – Он произнёс это ровно, как всегда, и через паузу добавил: – Колонна не наша. Работаем. Поперёк по одному интервал двадцать. Зенитка у них одна, четырёхствольная в голове. Она моя.

Он прошёл над лощиной по длинной оси, нацелясь в то место, откуда били. Трассы сошлись у него на носу, но он всё‑таки додавил, и снизу заклубился белый дым. Дальше мы отработали как учили. Кузьмин с Лапшиным, я с Артёмом через двадцать секунд с другой стороны, Косых с Ремизовым замыкающими. Я дал по крытым машинам, стоявшим под деревьями впритык одна к другой, увидел, как вспыхнула одна из них, и ушёл на бреющем над самыми верхушками.

Второго захода никто не делал.

‐ Кама, я первый. Собираемся. Домой.

Он как всегда сказал это ничего не выражающим тоном, как будто только что ничего не произошло. Я пристроился слева и сзади и пошёл рядом. Голубь держал высоту, но шёл медленнее обычного, и на развороте у реки его вынесло наружу метров на полста. Я тогда решил, что у него побита плоскость.

‐ Первый, я пятый. Как машина?

Он ответил не сразу.

‐ Идёт.

Больше он в эфире не сказал ничего до самого поля, кроме одной фразы. Километров за десять он вызвал Мезенцева и велел ему встать справа и не отходить.

На поле он пошёл на посадку первым, хотя вообще‑то всегда садился последним. Ведущий смотрит, как сели остальные, а потом уже сам. Это была его фишечка ещё с сорок второго. Он сел чисто и коротко у самой границы и покатился, не поднимая хвоста, до конца полосы.

Я сел третьим и на пробеге ещё ничего не понял. Потом увидел, что его машина стоит поперёк съезда с работающим винтом. Мезенцев был там первым. Он стоял на плоскости и обеими руками тянул фонарь назад, а тот сдвигался максимум на ладонь.

Кондрат сходил за монтировкой, отжал направляющую, и фонарь отъехал. Мотор всё это время работал на малом газу. Кондрат перегнулся через борт и выключил магнето сам. Винт крутанулся ещё несколько раз по инерции и замер.

В наступившей тишине было слышно, как кто‑то бежит от штабной землянки. В кабине было темно. Я не сразу понял, почему так. Правый борт от приборной доски и донизу был мокрый, правая перчатка блестела. Он сидел прямо и держался левой за борт. Ноги стояли на педалях как надо.

Прибили его снизу справа через пол. Педали были мокрые. Мы разрезали ремни ножом. Клава подставила плечо снизу, я держал его под мышки, Мезенцев и Кондрат тянули с плоскости. И всё равно это заняло, наверное, минуты три. Он молчал. Один раз, когда его перекладывали через борт, он сжал зубы и втянул воздух.

Положили на разостланный чехол прямо на землю. Врач подоспел, когда его уже спустили. Батя пришёл следом. Постоял, посмотрел, сжав губы, потом спросил у врача.

‐ Довезём?

‐ По дороге – нет.

Больше он ничего не сказал и рванул к штабной землянке. Не выходил, пока не добился своего. Голубь был бледный и очень спокойный. Он смотрел вверх и моргал часто, будто ему в глаза светило.

‐ Все сели?

‐ Все. – я зачем‑то резко кивнул, хотя он не смотрел на меня.

‐ Мезенцев тоже?

Мезенцев стоял в двух шагах с вытаращенными глазами и не мог ничего произнести. Я ответил за него, что сел целый.

Он медленно прикрыл глаза и позвал меня. Я нагнулся ближе.

‐ Бате доложи. Первая колонна была наша. Пленные. Я смотрел, там конвой… с флажком у головы. – Он остановился, и потом голос его затих до шепота. – Чтоб не подняли по ней вечером.

‐ Доложу.

Потом он сказал, что холодно, и попросил закрыть дверь. Кондрат сбегал в землянку и принёс шинель, и его накрыли по грудь. Санитарный У‑2 пришёл с северо‑востока через пятьдесят минут и сел с ходу с закрытой кабинкой позади лётчика на одного лежачего. Лётчик немолодой и злой от усталости командовал сам: заводить головой вперёд, вдвоём, не торопясь и не переваливая на бок.

Поднимали его вчетвером. Голубь на секунду открыл глаза, посмотрел куда‑то мимо нас, вверх, и снова закрыл. Меня отправили к хвосту придерживать, чтоб машина не кивала, пока его заносят внутрь.

У‑2 порулил к границе, оторвался коротко и двинулся на восток над самым лесом. Слышно его было ещё долго. Никто не расходился минуты две.

Артём в тот вечер, не спрашивая, забрал у меня парашют, шлемофон и планшет и унёс в землянку. Потом принёс кружку воды и сел рядом на ящик. Просидел он так, пока не стемнело, и ни о чём не спрашивал.

Вечером механик Голубя вымыл кабину. Он натаскал воды в двух вёдрах, лазил туда с тряпкой, менял воду и лазил снова, и делал это, кажется, до темноты. Потом сидел на плоскости и курил.

Батя переписал фанерку в тот же вечер. Первая графа была теперь без фамилии, а ниже, где раньше стояло третье звено, появился я. Он вызвал меня и сказал, что временно до приказа эскадрилья на мне, ведомости и бумаги у оружейников. Потом достал кисет, стал сворачивать сакрутку, и я понял, что разговор не кончен.

‐ Он воюет с двадцать второго июня, – проговорил Батя, глядя на бумагу. – С первого дня. Под Белостоком. Из его полка к августу сорок первого осталось четверо.

‐ Он не рассказывал.

‐ Не из таких, да, чтоб рассказывать. Я в личном деле читал.

Ковригин пришёл со своей папкой уже к ночи и стал спрашивать, кому писать о происшедшем. Оказалось, что никто не знает ни во второй, ни в третьей, а Кузьмин, провоевавший с ним рядом два года, ответил, что Голубь ни разу ни о ком не упоминал.

Батя назвал сестру. Она в Свердловске, замужем, фамилия другая, и он помнил её потому, что писал на неё аттестат.

Ковригин записал на манжету, чтобы утром перенести в тетрадь, и уже занёс карандаш над графой, но я попросил не отправлять.

‐ Почему же?

‐ Потому что, – тут я понял, что готов сорваться на него или хотя бы выхватить его дурацкий карандаш и сломать. – нечего тут писать. Он живой!

Он посмотрел на меня пару секунд, подумал и закрыл папку.

Казалось, я вообще не смогу уснуть, но, в конце концов, отключился и проспал до подъёма без единого сна. Утром шестого Ремизов, как всегда, шагал пальцами по косяку землянки. Достаёт он теперь на две доски выше, чем в мае.

Пётр в тот день подошёл ко мне на стоянке и просто постоял рядом. Он щёлкнул костяшками, потом ещё раз и сообщил, что в марте под Бельцами Голубь на развороте влез между ним и солнцем, и он тогда рявкнул в эфир пару крепких слов. А кто в это время сидел у него сзади сверху, он узнал только вечером на разборе.

‐ И я же тогда не сказал ему ничего, не поблагодарил.

Кузьмин в тот вечер достал из планшета плексовую рамку с карточкой и долго держал её против света. Ничего при этом не говорил, и никто к нему не подходил.

Мезенцева я в тот же вечер поставил ведущим пары, а ведомым дал ему сержанта из майского пополнения. Он просился в любую, хоть замыкающим, лишь бы летать, и я это понимал.

Шестого я в первый раз повёл эскадрилью полным составом и там же над дорогой у переезда сделал то же, что и Голубь: спустился сам, посмотрел и только потом дал команду. Внизу оказались наши танкисты, шедшие по опушке. Я потом полчаса сидел в кабине на стоянке и не вылезал.

Шестого, седьмого и восьмого мы работали над котлом по три‑четыре раза в день. По ночам к окружённым с запада ходили транспортные и сбрасывали грузы на парашютах; их ловили ночники, а мы по утрам видели на полянах белые купола, до которых никто не дошёл. Восьмого взяли Барановичи.

Я был уверен, что с окружёнными покончат за двое суток. Ну за трое. Так это выглядело в учебнике: стрелки сошлись, овал заштрихован, дальше следующий параграф. А они шли и шли – группами по пятьсот, по тысяче, по две, ночами через леса, болота. В один из этих дней прорвались на нашу сторону настолько удачно, что БАО в двадцати километрах от нас потеряло две машины и одного человека.

Кончилось это только к одиннадцатому или двенадцатому, и то, как сказали потом, не совсем. Десятого мы перелетели вперёд ближе к Барановичам. Лёту оказалось двадцать пять минут, наземные добирались трое суток.

Ведомости я вёл плохо. У Голубя в них были свои сокращения, которые он никому не объяснял, и частично догадывался, а что‑то придумывал заново. «Н/в» против фамилии я расшифровал только на третий вечер, и то с помощью Ковригина: он сначала не смог прочитать, потому что мелко, заставил читать вслух меня же, а потом сообразил в одну секунду, что это «не выпускать».

Бумагу в дивизию Ковригин отправил еще шестого, наутро. Ответ пришёл через неделю: поступил пятого, оперирован, шестого эвакуирован в тыл, номер госпиталя такой‑то.

Госпиталь нашёлся сразу, он стоял под Гомелем. Ковригин написал туда и получил ответ ещё через десять дней: Голубев поступил седьмого, а девятого отправлен дальше в тыл. К тому времени мы стояли уже под Барановичами, а следующий наш адрес полевой почты пошёл в дивизию только с эшелоном. Ковригин отправил третью бумагу и сказал, что больше ничего сделать не может.

Больше до конца июля мы о нём ничего не узнали.