Текст книги "Небесный этюд. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Слава Лунич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 35 страниц)

Глава 22

Третье звено я принял у Бати на подножке полуторки, и вся передача уложилась в четыре минуты. Фамилии, бортовые номера, у кого что не долечено. Про Косых он добавил отдельно, что тот с ноября, машины своей нет.

Косых был длинный сержант с большими кистями, которые он не знал куда девать, и с привычкой повторять два последних слова любой команды. Скажешь ему «идёшь справа сзади» – получишь «справа сзади». В школе за это, наверное, хвалили.

Летал он чисто и держался за ведущего будто их связали верёвкой. Третьего апреля я взял его на прикрытие войск вместо Артёма, у которого меняли шланги, и мы отходили пятьдесят минут без единого выстрела. На земле я спросил, что он видел.

‐ Вас видел, товарищ лейтенант.

‐ А кроме меня?

Он подумал и честно ответил, что ничего. Тогда я взял у Ковригина два бланка, положил перед ним карандаш и велел нарисовать землю, над которой ходили: дорогу, реку, где горело.

‐ Я не умею.

‐ Мне не картина нужна, просто набросай схему.

Рисовал он минут двадцать и сдал лист, на котором было всё: дорога, речка, село у поворота, лес. Нарисовал он это по карте, которую разглядывал перед вылетом, потому что речка у него шла не в ту сторону, а горевшего в то утро склада не было вовсе. Я положил лист на колено и ткнул в речку.

‐ Она у тебя куда течёт?

Он посмотрел, подумал и ответить не смог.

‐ А склад за селом горел до самого обеда. Его тут нет.

Я сложил лист и сунул в планшет, а на другой день дал ему такой же снова.

Наступление к тому времени выдыхалось. Четвёртого и пятого нас возили за Прут, на ясское направление, дальше пошли дожди, и по два вылета в день считалось много.

Двенадцатого Батя собрал всех у кухни и объявил, что уходим. Куда, он не назвал: маршрут был расписан по этапам, и дальше первой посадки нам знать не полагалось.

Наземный эшелон грузился двое суток и ушёл по железной дороге четырнадцатого; Ковригин расписал погрузку построчно, и наковальня стояла в списке выше половины имущества БАО. Летели тремя прыжками, с ночёвкой на втором поле, где нас накормили.

Двадцатого мы сели на новом месте. Земля тут была другая. С воздуха всё выглядело зелёным и ровным. Лес обступал поле с трёх сторон: сосняк, дальше ольха и то, что росло прямо из воды у болота.

Кондрат в этот раз вылез из транспортника почти нормальный: лёг на мешки, как закрыли дверь, и не вставал. Потянул носом и сообщил, что пахнет как в погребе. Аэродромной пыли тут не было, и дышалось намного легче.

Поле нам досталось хорошее: сухой песчаный взгорок с крепким дёрном. Землянки начали рыть в первый же день и на полуметре наткнулись на воду. Копали заново выше по склону, и всё равно к утру в яме стояла сырость, и местами просачивалась вода. Кончилось тем, что рыли на штык, а дальше наращивали стены и обваловывали снаружи, так что жильё вышло наполовину над землёй.

Режим Батя объявил ещё на посадке в трёх фразах, а полностью его читал Ковригин, когда собрался весь полк. Над своим полем не ходить. Круг не строить, садиться с прямой. За линию фронта только по приказу парами ниже трёхсот. Передатчик на перелётах и облётах держать выключенным, работать разрешалось только на боевом вылете и только по команде. Машины после посадки закатывать под сети и лапник, следы от колёс заметать. Дым от кухни до рассвета и после заката.

‐ Это как это так? – Спиридоныч встал с чурбака.

‐ Так. Обед готовить с ночи, держать в термосах.

‐ А если скиснет?

‐ Будет холодное и не скиснет.

Спиридоныч ушёл и долго еще ворчал, что кашу он готовил при трёх командующих и ни разу ещё в темноте.

Сети натягивали два дня, на кольях выше плоскостей, чтоб не ложились на киль, и вплетали лапник, меняя его каждые четыре дня: жёлтая хвоя видна сверху за километр. Ложных стоянок нам делать не велели. Зато в шести километрах за болотом стоял чужой ложный аэродром, и в первую же неделю немец отработал по нему двумя заходами. Мы слушали это из землянок.

Комары пошли к концу апреля и это было что‑то с чем‑то. К вечеру они вставали от болота столбом. Дымокуры жгли до темноты, потом гасили из‑за того же режима, и дальше каждый спасался как умел: Артём завешивал вход парашютным полотном и всё равно вылезал утром в пятнах, я мазался тем, что выдал полковой врач, хватало этого часа на два. Спал я при этом как убитый.

Двадцать пятого подошёл наземный эшелон, шедший одиннадцать суток: Пахомыч, Клава с девчатами и Патрон, спавший всю дорогу на мешках. С ними прибыло пополнение – шесть человек, из них двое из училища, остальные после госпиталей.

‐ Ты пол не настилай сразу, – Пахомыч обошёл все землянки в первый же вечер. – Пусть выстоится. Настелешь по сырому, через неделю его выпрет горбом, и будешь ходить как по волне.

Клава объявила, что здешняя сырость хуже донбасской пыли, потому что пыль хотя бы видно, и велела снимать ленты каждый вечер и держать в ящиках на бумаге, а ящики подняла на чурбаки.

Двадцать седьмого перегонщики пригнали девять машин, и это был первый раз за год, когда их пригнали больше, чем мы потеряли. Заболотный в тот вечер считал вслух и остался очень доволен.

‐ Наличных тридцать одна. Исправных двадцать шесть, к субботе будет двадцать восемь. Лётчиков тридцать четыре. Разделите тридцать четыре на три. Разделили? Вот с этого дня у нас снова три эскадрильи, а не то, что было зимой.

Полк тогда работал не целиком: половина сидела на раскисшем поле, половина уходила вперёд с двенадцатью машинами. Задачу ставил Батя, разбор вёл он же, и никто не задумывался, что вообще‑то это работа не командира полка.

Двадцать восьмого поехали за дровами. Печки понадобились не для тепла, а на просушку: отсыревало всё за двое суток. Лес нам показали за третьим поворотом, там же рядом оказалось то, что осталось от деревни.

Стояли печные трубы восемь или девять, я не считал, и между ними росла трава по колено. Сгорело это не вчера, судя по тому, как всё осело. Мы бы проехали мимо, если бы Гаврилов не заметил дым.

Он шёл из‑под земли метрах в двухстах от труб у самой опушки. Там были вырыты землянки, и в них жили. Вышел старик, за ним две женщины, потом из‑за них выглянули четверо детей. Старик подошёл к полуторке и первым делом спросил, не мы ли будем пахать.

‐ Мы не пахать, отец. Мы за дровами.

Он кивнул, будто так и думал, и объяснил, что земля тут хорошая, сеять надо сейчас, а семян нет и лошади нет, и что хочет знать он одно: начинать или опять всё побьют. Женщины стояли и слушали.

‐ Начинайте, – я не стал ничего добавлять.

Пахомыч отгрузил им два мешка угля. Спиридоныч назавтра послал туда с оказией соли. Пилили до темноты, взяли сушняк по краю вырубки, свалили одиннадцать штук и раскряжевали на месте. В прошлой жизни у меня после часа с бензопилой отваливались руки, а тут я к концу дня ещё и грузил. Назавтра ничего не болело, кроме зашитого бедра.

Двадцать девятого пришли бумаги. Их привезли пакетом из дивизии вместе с новыми позывными станций наведения. Ковригин сначала держал лист на вытянутой руке, а потом дал мне, чтобы я прочитал вслух.

Батя стал майором. Бумага на него лежала где‑то с января, и Ковригин её выкапывал полтора месяца, при том что наградные на весь полк Батя пишет сам от руки. Погоны нашлись не сразу; он ходил в старых ещё два дня, потом Кондрат взял у него гимнастёрку и перешил всё вечером при коптилке.

Заодно он забрал и мою, повертел, посмотрел на просвет и остался недоволен.

‐ Кожа села. Я говорил, гайку не тяни так.

Лоскуты от старой краги он выделил ещё в марте. Теперь вырезал новые, побольше, и заставил меня стоять рядом, пока пришивал. Ниже в том же пакете шло присвоение очередных званий, и в этом списке я был старшим лейтенантом. Приказ подписали двадцать первого марта, а шёл он до нас пять недель, так что на построении я уже был им, сам того не зная.

Тогда же принесли письмо от Тищенко. Ночи у них стали короткие, светает к трём, за ночь выходит вдвое меньше, а последний раз он возвращается уже посветлу и от этого злится. Свой ноябрьский вопрос про истребители он в этом письме не повторил.

В тот же вечер я отчитался Ковригину по своим двум фамилиям по форме и с датами. Матери Дегтярёва отправлено двенадцатого апреля. Матери Ткачука ушло ещё в марте, и ответа не было: она в прошлом письме спрашивала, что случилось с тем, кто писал ей раньше. Я не стал отвечать ни тогда, ни теперь. Ковригин вписал обе даты в графу и напомнил, что срок следующего доклада к десятому.

Поздно вечером на фанерке у штабной землянки появился приказ по полку, и в нём было три фамилии. Голубь принимал первую эскадрилью. Двоих из пополнения расписали по звеньям, и одного, того, что после госпиталя, отдали мне.

Голубь стоял у фанерки вместе со всеми, прочитал, отошёл и до конца вечера к этому не возвращался. За ужином его спросили, как оно теперь. Он ответил, что теперь ему ещё и бумаги писать, и попросил передать соль.

Двадцать восьмого над нашим районом впервые прошла «рама». Тридцатого в четыре утра меня поднял посыльный.

В штабной землянке горела коптилка, и над картой стояли Батя и Заболотный. Третий день она ходила одинаково: не над полем, а восточнее по большой дуге и уходила всегда в одну сторону.

‐ Пойдёшь парой, – Батя ткнул карандашом в карту. – Не звеном. Пара, и всё.

‐ Понял.

‐ Радио включишь, когда увидишь. Не раньше. И сделай так, чтоб она упала у нас.

Заболотный подтянул карту к себе.

‐ Если она сядет на той стороне, они посмотрят плёнку. А если она упадёт тут, никто ничего не узнает. Разница вам понятна?

Мы с Артёмом взлетели в пять двадцать, ушли на восток низко над лесом и полчаса болтались над болотом на восьмистах, набирая и снова снижаясь, чтобы не висеть на одном месте. Солнце вышло из‑за леса и легло слева, и я развернулся так, чтобы оно не мешало.

Рама вышла ниже нас из дымки над самой водой. Я пошёл вниз, довернув на солнце, чтобы подойти сзади и снизу под балку, куда стрелку не достать. Она развернулась мне навстречу с креном, который на истребителе не повторишь, и я проскочил под ней, а надо мной потянулась трасса.

‐ Второй, я первый. Она вертится. Я не достаю.

‐ Понял.

Мы пробовали ещё дважды. Оба раза она уходила в вираж, нас выносило наружу за счёт скорости, и на третьем заходе о правую плоскость ударило коротко и звонко. Стрелок работал спокойно, короткими, и в четвёртый раз попал бы куда надо.

Тогда я развёл нас по разные стороны от неё.

‐ Второй, я первый. Держись слева и низко. Не стреляй. Я захожу справа сверху.

В ответ он дважды щёлкнул кнопкой. Я подошёл справа и сверху, дал короткую с большой дистанции и потянул вверх, не доводя атаку. «Рама» сделала то, что делала весь этот час: развернулась навстречу тому, кто её атакует. Только я был уже наверху, а изнутри её собственного крена, снизу слева, выходил Артём.

Он подошёл на полутора сотнях, я сверху видел его и держал палец на кнопке, зная, что мне отсюда не достать.

Он дал длинную вдоль гондолы. Стекло разлетелось. Она перевалилась через крыло, зацепила левой балкой воду и пошла по болоту плашмя, поднимая чёрную стену. Дыма почти не было.

‐ Первый, я второй. Она села.

‐ Вижу. Домой.

Сапёры добрались туда к обеду по гати и привезли кассету с плёнкой, мокрую и целую, а с ней фотоаппарат, который Заболотный немедленно унес в мастерскую.

Кондрат к обеду уже стоял у борта с открытой банкой и с кистью. Ему объяснили, чей это счёт. Он постоял, закрыл банку и ушёл, а вечером я слышал, как он объяснял мотористам, что командир нынче работал не на себя.

Первого мая Ковригин прочитал у кухни приказ Верховного. В перечислении зимних дел среди рек стоял Прут. Кузьмин дослушал до конца и заметил, что про нас там не так‑то много.

После обеда я пошёл к Бате. Вопрос был простой: Косых пятый в звене при четырёх машинах, ходит через раз и от этого не растёт. Батя выслушал не перебивая и показал карандашом куда‑то мимо моего плеча.

‐ К Голубеву иди. Это теперь его.

Голубь сидел у землянки оружейников на бревне и разбирал слипшуюся пачку ведомостей, держа их на весу.

‐ Ты её сколько раз атаковал? – спросил он без выражения, когда я уже было открыл рот, чтоб решить про Косых.

‐ Четыре.

‐ Много. – Он подобрал три стреляных гильзы и выставил их на доске в ряд, потом переставил крайнюю за среднюю. – Вот это она делает всегда. Ты знал?

‐ Знал. – под его испытующим холодным взглядом мне стало здорово не по себе.

‐ Ни черта ты не знал, раз трижды подряд лез на неё одинаково. На четвёртый сделал правильно. Только больше не тяни, бак не резиновый.

Про Косых он выслушал молча, глядя на свои ведомости.

‐ Он ничего не видит, кроме ведущего.

‐ И не увидит, пока летает раз в неделю. – Голубь отряхнул колено и поднялся. – Машину ему дадут в конце месяца, я поставил его в заявку. А пока дай ему пару. Не себя, а пару. Чтоб рядом был человек, за которого страшно.

Разбивать пару, сложившуюся с зимы, я не стал. Решил через день брать его вместо Артёма. Тот на это ничего не сказал, только в такие дни приходил на стоянку раньше всех и торчал у моего капонира, пока мы не садились.

В тот же день нам дали баню. Ставили её до этого сами: готового сруба не нашлось, целой деревни рядом не было. Пахомыч взял двух механиков, свалил десяток сосен и срубил её за шесть дней, невысокую, вросшую в склон. Каменку сложили из битого кирпича от печных труб, дверцу приспособили от немецкой печки. Полок вышел в один ярус, зато во всю стену. Топили по‑чёрному и потом полчаса выветривали.

Воду грели в двух бочках. Веники Пахомыча наконец кончились. Он достал их из‑под нар, где они переезжали с августа сорок второго, развязал, и первый же рассыпался у него в руках трухой. Второй тоже.

‐ Это климат, – объявил он в пространство. – Тут сырость, а потом сушь. Они у меня в Дубровке как новые лежали.

Кругом стоял березняк, и лист на нём только развернулся мелкий и клейкий. Артём с Гавриловым за час наломали на весь полк. Пахомыч смотрел на них с сомнением и заметил, что резать надо после Троицы, но взял.

Ковригин прибил у входа лист с графами и объявил, что расписываться будем после, а не до.

‐ Почему после? – спросил подошедший Петр.

‐ Потому что вдруг вы сперва распишетесь, а потом очередью поменяетесь.

Пошли партиями по восемь. Я забрался на полок, Кузьмин устроился рядом и подпевал что‑то мелодичное себе под нос. Косых вымылся первым, а потом стоял в предбаннике одетый, ждал остальных.

Вечером Аркаша достал гармонику. Стихи он переписал в тетрадь ещё в марте из дивизионки, а мелодии у них с Лукиным оказались разные: Аркаша привёз свою зимой от связистов, Лукин свою от танкистов на Днепре, и каждый держался за собственную. Гаврилов сказал, что может где‑то есть и третий вариант, который будет получше их.

‐ Так это ж печатали без нот, – Аркаша листал тетрадь. – Слова есть, а чья музыка, никто не знает.

Кончилось тем, что Лукин заиграл свою, Аркаша через восемь тактов подхватил, и спорить стало не о чем. Песня была любимая многими, про огонёк в окне, который девушка не гасит, пока её парень на фронте. Слушали человек двадцать, и Спиридоныч стоял у котла с полотенцем через плечо и не уходил.

Рисунок дома я к тому дню переделал, чтоб было все, как Петр просил: крыльцо на юг, сарай отдельно, наличники с прорезью и груша за домом. Пётр посмотрел его на свету, свернул трубкой и ушёл в землянку писать письмо.

С пятого мая по ночам пошли эшелоны. Днём на дорогах не было никого. Движение через станцию Гряда в двадцати километрах восточнее шло ночью. И с рассветом всё это надо было куда‑то девать: в лес, под сети, в балки, куда днём никто не заглядывал.

Косых к тому времени сдал мне четырнадцать листов. На последних у него появились стрелки, река шла в правильную сторону, да и сам стал держаться увереннее.

Двенадцатого мая в семь утра «Вяз» дал нам работу. На Гряде под разгрузкой стояли три эшелона, и с запада на них шло восемь «лаптёжников» под прикрытием. Подняли шестёрку. Ведущим я, слева Артём, за нами Аркаша с Тюриным, замыкали Кузьмин с Лапшиным. Косых остался на земле: на такую работу я взял тех, кто ходит парами с зимы.

Встретили их километрах в десяти от станции: строй пеленгом ниже нас и четвёрка «фоккеров» выше и сзади.

‐ Кама, я первый. Третий, верхние ваши. Мы по нижним, сверху.

Кузьмин пошёл вверх, а мы вчетвером свалились на пикировщики раньше, чем те начали заход. Первого я догнал сзади и снизу из‑под хвоста куда стрелку не довернуть, и дал с полутора сотен по правому крылу и мотору. С него посыпались мелкие куски, он завалился вправо и выпал из строя вниз. Второй сбросил в поле, не доходя до станции.

Дальше стало теснее. Сверху пришли «фоккеры»; Кузьмин придержал не всех, и один прошёл через нас насквозь, стреляя на ходу.

‐ Первый, снизу справа один!

Голос был Лапшина, и снизу справа действительно лез «фоккер», решивший подойти оттуда, где я его не увижу. Я перевернулся через крыло и ушёл под него вниз. Но «фоккер» успел рвануть вперед и выше. Я дал вдогон, не попал и отпустил.

Аркаша в это время догонял «лаптёжника», уходившего на запад со снижением. Настиг он его над лесом и сбил чисто с полусотни метров. Эшелоны на Гряде не тронули: одна бомба легла в тридцати метрах от четвёртого пути, порвало провода, и всё.

Тот, которого я взял в начале, до земли дошёл. Нашли его к вечеру в трёх километрах от станции в болоте: пятно и масло на воде, обломков со дна не достали. В дивизии решили не записывать.

Домой пришли вшестером. У Артёма насчитали шесть пробоин по левой плоскости, три из них насквозь, все они предназначались мне. Батя вечером сел писать на него наградной.

Разбор в этот раз вёл не он. Голубь развесил на доске схему, нарисованную от руки, и гонял нас по ней сорок минут: где была четвёрка прикрытия, почему Кузьмин отпустил двоих, зачем я тянул вдогон, когда уже было ясно, что не достаю. Батя стоял сзади у входа и не вмешался ни разу. Один раз он открыл рот, и Голубь, не оборачиваясь, сказал, что сейчас дойдёт и до этого.

Косых встретил нас у стоянки с бланком в руках. Пока нас не было, над полем прошёл на большой высоте немецкий разведчик с юга на север, а потом отвернул на запад. Косых записал время, курс и высоту, как сумел, а сверху нарисовал лес и болото с тем самым ложным аэродромом. Всё было на месте.

‐ Он туда смотрел, товарищ старший лейтенант. Он два раза над ним прошёл.

‐ Хорошо. Отнеси Заболотному.

‐ Заболотному, понял.

Он побежал через поле, размахивая листом, а Патрон, который забросил гильзы и таскал к землянке оружейников уже еловые шишки, поднялся и захромал следом.

Глава 23

Вторая половина мая прошла так, будто нас тут и не было. За линию нас не пускали. Работали над своей стороной: прикрытие района, дежурное звено с рассвета, изредка перехват одиночного разведчика, который приходил на семи тысячах и уходил до того, как мы до него добирались. В воздухе полк держал столько же машин, сколько в апреле, притом, что на земле их стало вдвое больше.

Двадцать восьмого перегонщики пригнали ещё четыре. Одну отдали Косых, он обошёл её три раза кругом, потрогал хвостовое колесо, потом заглянул под капот, где всё равно ничего не понимал.

В тот же день Аркашу с Тюриным перевели во вторую эскадрилью: её разворачивали заново с конца апреля и брали туда по готовой паре из каждого звена. Аркаша сходил выяснить к Голубю, потом к Бате и вернулся собирать вещи.

Счет у меня до этого не сходился. На четыре машины приходилось шесть человек, из них двое безлошадных – Косых с ноября и Ремизов с апреля, которого после госпиталя и не выпускали в воздух. Теперь стало четверо на четыре.

Ремизова я поставил Косых в пару в тот же вечер. Ремизов пришёл с наземным эшелоном в конце апреля, до нас воевал полтора месяца в другом полку, был сбит на девятом или десятом вылете и с марта лежал. Осколок вынули из‑под лопатки, рука поднималась не до конца, и каждое утро он шагал пальцами по косяку вверх насколько мог, как ему велели в госпитале.

‐ Летал когда последний раз? – спросил я.

‐ В марте. Двадцатого. Нет, девятнадцатого, двадцатого я уже в санитарном ехал.

Косых на назначение отреагировал так, что я не мог понять, доволен он или нет. Он посмотрел на Ремизова сверху вниз и спросил, какого тот года.

‐ Двадцать четвёртого.

‐ Двадцать четвёртого, – повторил Косых. – Я двадцать третьего.

На этом старшинство было установлено, и дальше он гонял его по стоянке два часа, показывая на ящиках то, что Аркаша когда‑то показывал Тюрину.

Голубь наблюдал за этим от землянки оружейников, где сидел со своими ведомостями. Теперь он располагался там каждый вечер: комэск пишет вдвое больше бумаг, чем командир звена, и Голубь делал это так же, как летал – молча и не отвлекаясь.

Летнее обмундирование привезли в начале июня, и полк на два дня сел за иглу. Гимнастёрки пришли новые, но не на всех, и старые надо было привести в порядок, потому что Ковригин объявил, что летом смотреть будут строже, а на кого именно, он не уточнил. Подворотнички резали из простыни, которую он же и выпросил в БАО. Сапоги были у всех разбиты после весны.

Пахомыч сидел на чурбаке с колодкой между колен и работал дратвой, отпуская советы через плечо. Кузьмин чинил своё сам, ниткой в четыре сложения, перекусывая её зубами и глядя на шов против света.

Ремизову сапоги достались на размер больше. Он честно наматывал портянку в два оборота, но нога всё равно гуляла.

‐ Ты не портянкой набирай, – Кузьмин отобрал у него сапог и заглянул внутрь. – Ты стельку положи в два слоя, войлок под пятку. С портянкой за час собьёшь ногу.

Стельку он ему вырезал сам ножом по чурбаку и оба слоя прошил по краю. Клава резала из немецкого кожаного чехла нашивные заплаты на локти, взамен ничего не просила, просто велела не мешать.

Я в те два дня подшил свою старую гимнастерку, в которой стоял на построении в марте, и обнаружил, что ткань на груди держится больше на кружках из кожи, которые мне вырезал Кондрат.

Немец за весь июнь наше поле так и не нашёл. Зато по чужому макету за болотом отработал в первой половине месяца ещё трижды, и мы каждый раз слушали это из‑под лапника и считали заходы.

Комары к июню перешли из бедствия в разряд погоды. Полковой врач выдал какую‑то мазь, которую он называл заумным словом, а Спиридоныч – дёгтем с кремом. Хватало её на полтора часа. Пахомыч как‑то сказал, что его комар не берёт по причине сорока лет курения, и соврал: утром у него на шее было столько же укусов, сколько у всех.

Одиннадцатого июня пришла первая настоящая гроза. Шла она с запада, и на поле собрались все, кому не надо было работать. Над лесом стояла чёрная стена с рыжим низом, и внутри нее то и дело вспыхивало.

‐ Успеем машины дочехлить? – Заболотный держал очки в руке и щурился на запад.

Я посчитал от вспышки до звука. Вышло около двадцати.

‐ Километров семь. Минут десять у нас есть.

‐ Это откуда семь?

‐ Считаешь до грома и делишь на три. Три секунды – километр.

Он снял очки, вернул их на нос и дёрнул дужкой с проволокой. Потом сходил в землянку, вынес карту, нашёл на ней озеро с той стороны и сказал, что до озера как раз семь, а значит, гроза сейчас над ним.

Накрыло нас через двенадцать минут. Дочехлили всё, кроме двух машин у дальнего капонира, и с этого дня Заболотный считал грозы сам.

К середине июня стало ясно, что я ошибся. С весны я был уверен, что летом сорок четвёртого будет Белоруссия. Масштабная операция, названная именем полководца. Я решил, что начнётся это в первых числах июня, ведь это начало лета.

Первые числа прошли. Затем десятое, пятнадцатое. Ночью через Гряду тянулись составы, днём на дорогах пусто, а мы чехлили машины, меняли лапник и штопали локти. К двадцатому я перестал ждать и начал думать, что перепутал год.

Сколько там было наших дивизий, я не помню. В учебнике было страницы полторы текста, и мне запомнилось фото, на котором пленные шли колонной по мостовой, а по краям стояли люди и смотрели.

Шестнадцатого мы ездили в лес и привезли оттуда две пилотки земляники. Ехали за жердями для настила под сети, а земляника попалась по дороге на старой вырубке, где солнце достаёт до земли. Артём увидел первым и заорал так, что Спиридоныч, дремавший в кузове, подскочил. Собирали в пилотки, потому что больше не во что.

На обратном пути мы завернули к деревне, от которой остались одни трубы. Земля за землянками была вспахана и зеленела, полоса шла ровная, длинная, огибая обгорелый угол.

Старик вышел к машине сам. Пахал он на себе вдвоём с невесткой, потому что лошади так и не было, а семена выменяли в соседней деревне. Взошло, по его словам, хорошо. Он сказал это и бережно потрогал ближний стебель. Большую часть ягоды мы отдали детям.

По вечерам у нас теперь читали стихи, и я к этому оказался не готов. Началось с того, что Аркашину тетрадь взял почитать Ремизов и попросил переписать себе три штуки. Тетрадь пошла по рукам. По вечерам в землянке стояла тишина, какой там сроду не было, – сидят и скрипят.

Аркаша бдительно следил, чтоб чего не попортили и спорил из‑за одного слога, доказывая, что в дивизионке напечатали неправильно и что он слышал, как читали по‑другому.

‐ Тут «и» лишняя. Без неё ложится, а с ней спотыкаешься.

‐ Так напечатано же.

‐ Мало ли что напечатано. Наборщик тоже человек.

Двадцать второго нас собрали в третьем часу дня. Батя стоял у карты, придавленной по углам всё теми же гайками, и говорил минут пять. Дивизия переходит на боевую работу с завтрашнего дня. Радио на перелётах держать выключенным до последнего. Готовность номер один с трёх ноль‑ноль. Дальше пошли высоты, ярусы, позывные и время смены, я записывал, а сам приметил число. Двадцать третье, значит.

‐ Соколов.

‐ Я.

‐ Пойдёшь ведущим восьмёрки. Смена сорок минут, потом вас меняют. Не увлекайся. – На последней фразе Батя посмотрел на меня на этот раз мельком без прощупывания.

По итогу двадцать третьего мы никуда не полетели. С рассвета с северо‑востока шёл гул, ровный и далёкий, к обеду стало понятно, что там началось. У нас было пусто. Подняли одну пару над своим районом, она вернулась ни с чем, и до вечера полк простоял в готовности. Батя ходил вдоль стоянки и ни с кем не разговаривал.

Ночью я не спал, и не я один. Часов с одиннадцати над нами пошли на запад У‑2. Шли не строем и не группой, а вразнобой поодиночке, с промежутками в минуту‑полторы, и это тянулось всю короткую ночь без перерыва. Мотор у них слышно долго: сперва подходит, потом будто висит над головой, удаляется, и не успевает затихнуть, как уже подходит следующий.

Тищенко писал в мае, что ночи стали короткие и что за ночь у них выходит вдвое меньше, чем зимой. Я лежал и считал их. На четвёртом десятке сбился. Если он и был там, я не мог этого узнать.

В четыре утра туман поднялся по грудь, а сверху над ним было чисто. С трёх ноль‑ноль мы сидели одетые. Часов с четырёх с востока слышалась артиллерия, и это было не как под Прутом и не как в марте: тут били сплошняком без пауз.

Нас не подняли ни в шесть, ни в семь, ни в девять. Туман осел на кустарник, а выше шла рваная облачность метрах на двухстах. Штурмовиков над передним краем не было слышно – значит, сидели на месте и они. Спиридоныч, впервые за два месяца получивший право развести огонь при свете дня, варил и был до того доволен, что даже никого не ругал.

В двенадцать облачность как будто сдуло. Не то чтобы разъяснило совсем, но верх поднялся на девятьсот, и в просветах проглянуло солнце. Через двадцать минут после этого мы выдвинулись.

Восьмёрку я развёл по ярусам ещё на земле у плоскости, как завёл с зимы: нижняя четвёрка на восемьсот под самой кромкой, Кузьмин со своими двигаются поверху, смотрят вниз через прогалины в облаках. Косых с Ремизовым шли внизу справа от меня. Косых получил единственное указание: смотреть назад и вниз и докладывать всё, что увидит, даже если ему покажется.

‐ Даже если покажется, – отозвался он.

Квадрат нам достался над самым прорывом, там, где через передний край шла дорога с гатью через низину. Внизу это выглядело будто кто‑то распорол землю поперёк. Дым от переднего края стоял стеной километра на три и наклонялся к югу. Дорога была забита нашими, и всё это тащилось на запад очень уж медленно.

‐ Кама, я Вяз. Ниже вас слева работают горбатые, прикрытие у них своё. Смотрите на запад.

Первые двадцать минут на западе ничего не было. Потом из‑под кромки вырулила группа. Шли они на другую цель и нас поначалу не видели: девять «лаптёжников» и над ними пара прикрытия. Целились они на гать.

‐ Кама, я первый. Третий, верхние ваши. Второй, шестой, за мной по нижним.

Достать их до сброса мы не успевали, я это понял ещё на развороте. Они пошли вниз из‑под самой кромки по одному, вытянувшись в наклонную цепь, и первые три отбомбились по низине раньше, чем мы подошли. Гать не задели. Столбы встали чуть правее в болоте.

Дальше они по обыкновению собрались в круг над лесом, прикрывая друг другу хвосты. Круг у них получился корявый, потому что двое ещё выходили из пикирования и в него не встали. За этих двоих я и взялся. Заходить снаружи по кругу – дело долгое: проходишь по большому радиусу, а тебя ведут четыре стрелка сразу. Я двинулся поперёк, ниже них, над самыми верхушками деревьев, вышел на того, кто ещё тянулся вверх на выводе с малой скоростью и задранным носом, и подошёл к нему снизу‑сзади метров на сто двадцать. Стрелок у него в этот момент смотрел вверх, откуда я по логике и должен был появиться. Дал короткую по кабине и по левой плоскости. Он даже не загорелся. Просто перестал подниматься, лёг на крыло и ушёл в лес вертикально, там полыхнуло смесью огня и дыма, и через секунду ещё раз посветлее.

Второй успел довернуть, и стрелок у него работал уже как надо длинными, трасса прошла впереди меня. Я поднырнул под него и вылез с набором вправо, в этот момент Артём крикнул мне про верхних, а Кузьмин уже спускался на пару прикрытия.

‐ Первый, сзади справа выше пара!

Голос был Косых. Я развернул нижнюю четвёрку навстречу, и «фоккеры» до нас не дошли: увидели, что мы идём в лоб, и отвалили вверх и на запад. Гнаться я не стал.

Сверху Кузьмин прижал одного из первой пары к земле, тот ушёл со снижением, дымя. Строй у них к тому времени распался, и они уходили на запад поодиночке.

Сменили нас на сорок второй минуте. Обратно шли на восьмистах, и я под собой видел ту же дорогу, только на ней теперь было вдвое больше народу и машин.

Ремизов привёз две пробоины в стабилизаторе и сел последним, потому что кружил, ожидая своей очереди, хотя мог заходить сразу. На земле он вылез и минуты полторы стоял, держась за борт.

‐ Первый боевой с марта, – проговорил он в воздух отдуваясь, как после бега. – С девятнадцатого. Ну, с двадцатого.