Текст книги "Небесный этюд. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Слава Лунич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 35 страниц)

‐ Командир, – Кондрат возник из темноты со своей банкой и кисточкой. Он их с обеда держал наготове, я видел. – Пятнадцатую?

‐ Рисуй. – кивнул я, продолжая думать о своем.

Он полез на плоскость и стал рисовать, а Пахомыч, не поднимая головы от киселя, заметил, что краску надо было брать у него, а не у оружейников: у них она жидкая и через месяц слезет.

Восемнадцатого мы ходили с Бирюковым ещё раз на дороги южнее, и сходили чисто: зенитки положили далеко, истребителей не было вовсе. Бирюков передал через связного, что потерь нет и что он это отметил, где надо.

Девятнадцатого и двадцатого летали на прикрытие войск по два раза. Немцы сидели на рубеже и никуда не собирались. Где‑то в те дни я поймал себя на том, что назначил им конец мая, и прикинул даже, куда нас перебросят потом. К двадцатому Голубая линия стояла по‑прежнему. Когда её прорвут, я не помнил. Знал только, что Тамань будет осенью.

У Артёма на третий день из обрезка получилась брошка: кружок с процарапанным изнутри самолётиком и звёздочкой, залитой краской с обратной стороны. Он показал её только мне, спрятал в карман гимнастёрки и весь вечер хлопал, проверяя. Правда, для кого это, так и не сказал.

Глава 8

Двадцать первого к полудню на метеопосту БАО намерили двадцать восемь градусов жары, и это в тени. А ее на нашем поле не было нигде, кроме как под плоскостями, и там все время кто‑нибудь спасался от пекла. Пыль ненадолго прибило коротким дождиком в ночь на двадцатое, но толку было мало. Водовозка ходила от ерика и обратно без остановки.

Гимнастёрка, даже когда просыхала, вставала колом на спине. Сколько бы я нее не споласкивал, эффекта хватало ненадолго. Вода в термосе у кухни к обеду нагревалась и еще больше отдавала жестью. Я всё равно выпивал по три кружки подряд перед вылетами.

Кондрат приспособился мочить тряпку и подкладывать её мне под шлемофон вместо байки. Она высыхала за полчаса, но зато эти полчаса были сносные.

Пакет из дивизии привёз связной У‑2 под вечер. Батя прочитал его у себя, потом вышел и собрал командиров эскадрилий, а через полчаса построили всех, кто был на земле.

Соседей накрыли накануне, в час дня. Восемнадцать «лаптёжников» под прикрытием заходили с юга из‑за балки. Четыре машины сгорели на стоянке, две стояли на ремонте там же под сетями и сгорели вместе с сетями. Убито семеро, из них пятеро – технари.

‐ Готовность номер один – от рассвета до темноты. Звено, посменно, каждые два часа, – Батя оглядел строй, ни на ком не задерживаясь. – Люди в кабинах, не под плоскостью. Машины растащить по капонирам, стоящих в линию чтоб не видел. И сегодня же вырыть щели.

В самом низу бумаги от руки было приписано, что о засыпанных воронках докладывать в дивизию ежедневно к восемнадцати ноль‑ноль. Гуреев прочёл эту строчку вполголоса, и Кузьмин из угла заметил, что воронки, стало быть, уже запланированы.

Щели мы рыли до темноты и потом ещё при фонарях. Копать было непросто: сверху сухая корка в ладонь, под ней глина, а глубже плотный серый грунт, который лучше было долбить киркой. Рыли по трое: двое в яме, один наверху оттаскивает.

Руководил, как водится, Пахомыч.

‐ Прямую не рой. Это тебе не укрытие, а открытая могила. Зигзагом иди. Через каждые три шага излом.

‐ А зачем? – Аркаша уже стоял по пояс в своей яме и был красный, как варёный рак.

‐ А затем, что осколок по прямой летит.

Заболотный поглядел в яму через свои очки, сощурив глаза, и спросил в воздух, какая тут глубина, и сам ответил, что метр двадцать. Велел углубить до метра шестидесяти.

‐ Метр шестьдесят, – повторил Аркаша с вызовом в голосе и сжал губы.

О том, что немцы в конце мая начнут ходить по нашим полям, я не помнил. Всё, что знал, касалось только небо над Кубанью. А что при этом творилось на земле, похоже, предстояло узнать.

Двадцать второго моя пара стояла в готовности с рассвета. Это самое муторное. Сидишь в кабине пристёгнутый, парашют под задом, шлемофон на голове, и не спишь, потому что нельзя, и не бодрствуешь, потому что заняться нечем. Через полтора часа спина мокрая, а ноги затекают так, что потом подгибаются.

Пётр стоял вторым дежурным, его машина была в соседнем капонире. Часов в семь разрешили вылезти размяться, и мы сели на ящики в тени под плоскостью, где еле помещались двое.

‐ Ну как там Маша? – я стянул шлемофон и положил его на колено.

Он ответил не сразу. Пошарил в кармане гимнастёрки и вытащил протёртый конверт.

‐ Письмо пришло с той почтой. Она теперь в сортировочном.

‐ Это как?

‐ А так, что везут раненых эшелонами, и надо на месте разобрать, кого куда: кого дальше на восток, кого в свой госпиталь, а кому сразу к врачу. И всё это, Коля, ночью, потому что днём станцию бомбят.

Он раскрыл конверт, посмотрел в него, но читать с листане стал.

‐ Пишет, что научилась спать сидя. Прислонится к печке и дремлет. Просыпается, говорит, всегда от того, что кто‑нибудь позовёт «сестрица», и всё, вскакивает. Даже если это не ее зовут и вообще во сне бормочут.

‐ По‑прежнему рук не хватает?

‐ Все так. Там у них девчонка из‑под Вологды, окает так, что раненые нарочно её переспрашивают, чтоб она ещё раз сказала, и смеются. Но она не в обиде. И начальник отделения у них, старик, который под утро всех гонит спать, а сам до последнего не уходит.

Пётр помолчал, повертел конверт и убрал его обратно.

‐ Она рапорт подала. Проситься в полевой, поближе.

‐ А ты ей что?

‐ А я отписал, чтоб не выдумывала. – Он усмехнулся половиной лица, той, что не обожжена. – Она мне на это, что решает окончательно не она, а начальство, так что нечего и обсуждать. Ну и что я ей теперь скажу?

Я не знал, как реагировать и лишь сочувственно кивнул.

‐ Письма её у меня по номерам лежат, – добавил он через минуту. – Она их сама нумерует, знаешь же. Только четвёртого нет, потерялось где‑то по дороге.

‐ Так спроси у нее, что там было?

‐ Спросил. – Он потёр большим пальцем костяшку. – А она мне в ответ, что не помнит. Столько времени прошло.

Он щёлкнул костяшками. Я попробовал повторить. Большим удалось, указательным тоже, а средний не дался, сколько я его не тянул.

‐ Не у всех получается, – сказал он. – У отца моего тоже не выходил средний. А у деда звонко щелкал.

В той жизни прабабку я не застал – её не стало задолго до меня. Бабушку помнил хорошо – она пекла обалденные пироги с сушёной вишней. А в каком году бабушка родилась, я не знал. Может даже у неё была сестра или брат.

Двадцать третьего и двадцать четвёртого мы ходили на прикрытие войск по два раза. Немцы сидели на своём рубеже, и было тихо настолько, что Голубь на разборе сказал: не нравится ему эта тишина, явно что‑то готовится.

Двадцать пятого в двенадцатом часу я снова сидел в кабине.

Обед привезли прямо к капонирам. Спиридоныч взял телегу с меринком и подъехал. Разлил по мискам и понёс дежурным, потому что вылезать не разрешалось. Мне он подал миску прямо на плоскость и обозвал жердью.

Тревогу дали в двенадцать сорок.

Сперва хлопнула красная ракета от штабной землянки вверх и вбок, и почти сразу часовой начал бить в подвешенную гильзу, часто и без всякого ритма. Все, кто был на стоянке, бросились врассыпную.

Оповещение дошло поздно: провод от поста ВНОС перебило ещё утром, и сообщение пошло через соседей и дивизию. Вместо стандартных пятнадцати минут у нас осталось три.

Я завел мотор с первого раза, и Кондрат выдернул из‑под колёс колодки и отскочил. Вырулил из капонира не как положено, а напрямик через кочки. Машина прыгала так, что у меня зубы пару раз клацнули. Артём шёл сзади, я его не видел, но слышал в наушниках, как он дважды жмёт кнопку и не говорит ничего.

Взлетал я поперёк полосы. Ветра почти не было, а оторваться было важнее, чем выдержать правильный курс. На ста метрах увидел их и понял, что мы нехило опоздали.

Они уже сыпались. Девять «лаптёжников» валились с двух тысяч по одному, вставая на крыло перед вводом, и над ними, выше и в стороне, ходили «худые».

Первые разрывы легли по восточной кромке поля, там, где стояли пустые бочки и старая рама от сгоревшей ещё в апреле машины. С южного края, наконец, заработал ДШК, следом второй, и трассы у них шли с опозданием.

‐ Второй, я пятый. Иду на выходящих. Смотри верх.

‐ Понял!

Бить их в пикировании бесполезно – не удержишь. А на выходе они медленные и идут по прямой. Я довернул и пошёл наперерез первому из отваливших. Он тянулся на юг метрах на трёхстах, и с левого борта у него по мне палили из задней кабины. Трассы шли мимо, но близко, и я слышал щелчки по правой плоскости.

Обе пушки ударили привычной короткой очередью, и я увидел, как у него отходит кусок капота, а следом лопается фонарь задней кабины. Он кивнул, попытался выправиться, но не смог, и вошёл в землю за дорогой километрах в двух от поля.

Дальше меня достали почти сразу.

‐ Пятый, сзади! Пара, сверху справа!

Я бросил ручку влево и от себя, провалился к самой земле, и трассы прошли выше. Дальше я шёл вдоль балки на бреющем, выжимая всё, что «Ласточка» могла дать на малой высоте. Трижды я ловил боковым зрением, как по глине справа проходит цепочка вспышек.

Ведущий у них был упрямый. Он лез за мной вниз, хотя на такой высоте это плохая работа для «худого». Второй остался выше. Артём вылез слева, поперёк курса, и дал длинную навстречу. Мимо. В лоб попадают редко: цель повёрнута к тебе торцом – винт да полоска фюзеляжа, и на всё про всё полсекунды, потому что дальше надо расходиться, а не целиться. Но тот отвернул первым и полез вверх.

Второй заход они сделали через четыре минуты, только это были уже не «лаптёжники», а «худые». Прошли парами вдоль стоянки, поливая всё подряд из пушки и пулемётов. К тому времени над полем были уже и Голубь с Плужниковым – вторая пара дежурного звена, взлетевшая следом за нами. Голубь свалился на них сверху, снял одного с первой очереди, и остальные ушли на юго‑запад, не собираясь в строй.

Садиться было некуда. Полосу перепахало в трёх местах, и посреди неё стояла полуторка из БАО. Она переезжала поле, когда началось, там её и накрыло. От землянки выбежал боец с двумя флажками и стал показывать нам проход слева вдоль самой кромки, где уцелела полоса метров в двадцать. Не так‑то много. Я зашёл длинно, притёрся у самой границы поля и катился, косясь влево на воронки. Пронесло. Артём сел следом и на пробеге всё‑таки зацепил колесом край воронки, машину дёрнуло, но он удержался.

Я вылез и минуту стоял, держась за плоскость, потому что ноги были никакие. На поле горело в трёх местах. Две машины на дальней стоянке и склад БАО с чехлами и брезентом, от которого дым валил клубами. Тлела сеть на третьем капонире. Над всем этим стояла ещё не осевшая пыль.

Спиридоныч сидел на земле у своей телеги и орал на Патрона. Штанина у повара была разодрана от колена вниз, и он показывал ее всем проходящим мимо.

‐ Ты видал, а? Что он наделал⁈ Я стою, а он мне в ногу вцепился, как немец! И уронил! Я об оглоблю – вот, гляди! – и в канаву свалился!

Патрон лежал в двух шагах от телеги на боку без движения. Кухню зацепило очередью. Котёл пробило в двух местах, и остатки обеда вытекли на землю. Спиридоныча увели к санчасти, потому что он рассадил себе локоть.

Итоги подводили к вечеру. Сгорело две машины и одна повреждена. Разбило полуторку, водовозку и половину склада БАО. Убитых двое: моторист из третьей эскадрильи и боец из БАО, которого достало у горящего склада. Раненых семеро, из них двое тяжело, их увезли в санбат ещё засветло.

Батя обошёл всё с блокнотом, потом сел в штабной землянке писать, и лампа у него горела до утра.

А что произошло у кухни, поняли не сразу. Часов в семь Гаврилов, лежавший во время налёта в щели метрах в тридцати, рассказывал, как оно выглядело со стороны. Спиридоныч не побежал. Он стоял у телеги и держал меринка под уздцы, потому что тот норовил шарахнуться в сторону.

‐ А псина ему сзади в штанину. Дёрнула – он и полетел кубарем. Ей‑богу, я думал, он его загрызть решил или бешеный стал.

Кто‑то пошёл посмотреть. Там, где Спиридоныч стоял, в земле была строчка – десяток дырок сантиметров десять друг от друга.

Спиридоныч тоже пришёл. Постоял, поглядел на строчку, на свою штанину и ушёл, ничего не сказав, к кухне. Меринку не досталось ни царапины, зато оглоблю расщепило вдоль и хомут порвало. Патрона перенесли к землянке оружейников на куске брезента. Всю дорогу он молчал, только дышал часто.

Врача позвали, но он посмотрел от двери и сказал, что он не ветеринар. Взялась Клава.

Задняя левая лапа была перебита выше сустава. Клава состригла ножницами шерсть, промыла и плеснула сверху спирту из фляги.

‐ Держите его. Не за шею. За плечи, вот тут.

Держали втроём и всё равно не удержали. На третьем стежке пес рванул так, что Аркаша упустил его. Потом схватились вчетвером. Один раз Патрон обернулся и посмотрел на Клаву снизу вверх до того жалостливо, что она замерла на секунду.

Шила она быстро и всё это время рассказывала про соседа из Урюпинска, который держал голубей. Я эту историю слышал третий раз и понял, что ей просто важно не молчать в такой момент.

Кость она состыковала кое‑как и предупредила, что срастётся, но не факт, что ровно. Шину сделал Пахомыч, из распаренной и подогнутой фанеры от ящика и соорудил прокладку из ветоши.

К ночи Патрон стал подтягивать шов зубами.

‐ Разлижет, – я поглядел на это дело. – Откроет рану за ночь, и всё сначала. Ему бы воротник.

‐ Чего?

‐ Воротник. Кружок вырезать, посерединке дырку под шею, один сектор убрать и свернуть конусом. Чтоб морда до задней лапы не доставала.

Пахомыч выслушал, повернул ко мне здоровое ухо и потребовал повторить про сектор. Кружок вырезали из фанерной боковины, обшили по краю тряпкой, чтоб не тёрло, и надели ему на шею. Патрон в нём стал похож на граммофон. Попытался лечь, стукнулся краем о землю и устроился всё‑таки, задрав морду.

Воронки на полосе засыпали в ту же ночь. Носили землю в мешках и в чехлах, трамбовали чурбаками, поливали и трамбовали снова, а воду таскали вёдрами от ерика: водовозку разбило в первую же минуту. Аркаша носил наравне со всеми, и часа в два ночи, ставя мешок, спросил у меня, будут ли теперь так каждый день.

‐ Спойлер: будут.

‐ Чего?

‐ Оговорился. Неси давай.

Аркаша постоял, повторил незнакомое слово вполголоса и понёс мешок дальше. Недели через две я слышал, как Пахомыч объясняет новому мотористу, что спойлер – это такая штука на прицепе, тормозная, что видел он её на автобазе в тридцать восьмом и что называется она так потому, что портит разгон. Моторист поверил.

Шестнадцатую Кондрат нарисовал в тот же вечер, молча, никого не спрашивая. Спорить было не о чем: упал он в двух километрах, на виду у всего поля. Назавтра туда съездили из БАО и привезли кусок обшивки с номером.

Двадцать шестого нас подняли в четыре.

‐ Семнадцать машин, исправных десять, – Батя постучал ногтем по фанерке. – Наши с утра пошли на Киевское и Молдаванское. Полку задача – прикрытие войск. Ходим восьмёрками, пока не выбьют. Когда выбьют, будем ходить шестёрками.

В то утро я решил, что вот оно. Логика была простая: раз наши пошли, значит, прорвут. Я назначил себе срок – неделя, край десять дней – и первые двое суток ждал, когда в сводке появится слово «прорвана».

Не дождался. Вклинились на пару километров, а дальше всё встало, и небо над этими двумя километрами сделалось таким, каким я его не видел даже над Мысхако. Двадцать шестого мы отработали четыре вылета, и в первом же я насчитал в одном куске неба больше сорока машин.

Двадцать седьмого и двадцать восьмого – по три и по четыре вылета. Спали урывками у капониров, подстелив чехол. Есть я приучился в перерыве между заправкой и построением, стоя. И однажды заснул с миской в руках – Артём её у меня забрал, а я этого не почувствовал.

Двадцать седьмого в третьей эскадрилье не стало лётчика, которого я знал только по голосу: он всегда начинал доклад с «значит, так». Что с ним случилось, не видел никто. Барабашу осколком разнесло приборную доску – половину циферблатов вынесло вместе со стеклом. Домой он шёл по солнцу и по часам на руке, высоту прикидывал на глаз и сел лучше, чем ожидалось.

Голубая линия к тридцатому стояла там же, где двадцать шестого.

Патрон к концу месяца начал вставать. Первые дни он лежал у землянки оружейников и позволял себя кормить. Делали это все подряд, так что Клава повесила на стенку фанерку и велела отмечать чёрточкой, кто когда давал. Пёс за три дня разъелся так, что она грозилась снять его с довольствия.

Ходил он на трёх лапах, четвёртую держал на весу, и на поворотах его заносило. К гильзам он вернулся почти сразу: приволок первую двадцать девятого, положил на своё место и лёг рядом.

Спиридоныч штаны зашил сам, крупными стежками, и заплату посадил такую, что издалека видно. На вопросы про Патрона он отвечал, что пес дурной и что не зря он его гоняет с октября. А к ужину теперь ставил у телеги отдельную миску.

Тридцать первого вечером я сидел у капонира и разминал шею. За четыре вылета насмотрелся вправо‑назад столько, что влево она поворачивалась через раз. Пётр устроился рядом на втором ящике со своим листком, подложив планшет.

Писал он долго. Я покосился и увидел, что он рисует собаку в конусе на трёх лапах и снизу что‑то мелко подписывает.

‐ Ей понравится, – сказал он, не поднимая головы.

Глава 9

К первому июня Батина фанерка с очерёдностью вылетов пришла в полную негодность. За май её стирали столько раз, что в двух местах мел уже не чертил, и последние фамилии вписывались уже боком, поверх серых разводов. Новую Заболотный обещал выпилить, как только попадётся подходящий ящик.

Итоги мая нам зачитали после завтрака, без построения. Батя сел на снарядный ящик у штабной землянки, раскрыл блокнот и назвал, сколько полк потерял за месяц машин и сколько лётчиков. Потом назвал число вылетов – сперва по бумаге, а следом от себя, будто проверял, не напутали ли в штабе.

‐ Шестнадцать машин, исправных одиннадцать. К субботе обещают ввести в строй ещё три, – он захлопнул блокнот. – Обещают, я подчёркиваю.

Спиридонычу привезли котёл взамен пробитого, и он с ним воевал третий день. Котёл был чужой, от кухни другого образца, шире прежнего пальца на два, и в гнездо не садился. Повар ходил вокруг и высказывался так, что Гуреев дважды попросил не выражаться при девчатах. Кончилось тем, что Пахомыч срубил зубилом мешавший уголок, а Спиридоныч ещё неделю жаловался, что каша пригорает по краю, и что это вообще не котёл, а таз для белья.

Зимина в тот же день поставили к Захарычу. Тот оглядел его сверху донизу и поинтересовался при всех, умеет ли он молчать в воздухе, потому что летать‑то нынче все умеют. Аркаша полдня ходил за ним следом, спрашивал про интервал на развороте и получал в ответ одно и то же: держись, где велено, а понимать будешь потом.

Переломного момента я ждал вместе со всеми. С двадцать шестого мая били в одно и то же место, и явно не просто так. Голубая линия стояла.

Второго нас подняли в четыре, и Батя перед вылетом отвёл меня в сторону от строя.

‐ Ситников у тебя летает второй месяц. Всё сзади да сзади держишь.

‐ Так на то он и ведомый.

‐ Он у тебя хоть раз в атаку ходил? – Батя смотрел мимо меня, на капониры. – Чтоб ты его прикрывал, а не он тебя.

Я начал вспоминать и не вспомнил.

‐ Заправщик в мае.

‐ Заправщик на земле стоял, никуда не летел. Пусти его вперёд. Один раз, на спокойном, и смотри сам.

Ходили восьмёркой на Киевское. Внизу – Голубь с Плужниковым и мы с Артёмом; сверху с превышением восемьсот Кузьмин с Барабашом и Пётр с Гавриловым. «Ольха» навела нас ещё на подходе до передка: с юго‑запада шли бомбардировщики под прикрытием.

Дальше всё завязалось за полминуты. Косяк развалился раньше, чем мы до него дошли, потому что сверху уже работала третья эскадрилья, и вниз посыпались все разом. Я поймал одного на выходе из пикирования, довернул, подпустил и дал с полутора сотен. У него оторвало кусок правой плоскости вместе с элероном, машину закрутило.

А когда огляделся, Артёма сзади не было. Он не отставал никогда. Я развернулся с креном под девяносто, сжёг на этом всю скорость и увидел внизу и левее два дыма и три или четыре машины, расходящиеся в стороны. Пока довернул, не стало и их. Только что тут было не развернуться, а теперь – синева, сносимый вправо дым, внизу камыш, и больше ничего.

‐ Второй, я пятый. Ответь.

В наушниках трещало и кто‑то кричал про пару справа сверху, так что народу вокруг хватало. Минуты полторы я ходил кругами, задирая нос, и не нашёл никого, а потом меня самого чуть не достали, и стало не до поисков.

Домой я пришёл один и ещё на рулёжке смотрел на восток. Сел Плужников, потом Голубь, потом Пётр с Гавриловым. Кузьмин с Барабашом пришли последними. Барабаш, вылезая, обстоятельно рассказывал, как у него на выводе повело ногу и он думал, что всё, приехали.

Кондрат подошёл, поглядел на пустой соседний капонир и ничего спрашивать не стал. Заправщик полз к нам от кухни, а я стоял и высчитывал остаток горючего у Артёма – по времени взлёта и по тому, сколько он мог отработать на полном газу. Выходило, что либо он уже сел где‑то, о другом и думать не хотелось.

Он появился через двадцать шесть минут после меня. Зашёл криво, с недолётом, вытянул на газу и притёрся так, что все на стоянке выдохнули. Правая плоскость у него была разлохмачена по задней кромке, руль поворота держался на одной навеске, и по фюзеляжу от кабины к хвосту шла строчка, будто кто прошил на машинке. Он вылез, снял шлемофон и сел на плоскость, где стоял.

‐ Я вас потерял, товарищ лейтенант. Вы пошли вниз, а меня оттёрли.

‐ Кто оттёр?

‐ Пара. Они вылезли между нами. Я отвернул, потому что деваться было некуда, а обратно уже не попал.

Дальше он рассказывал кусками и не по порядку, всё время возвращаясь к тому, что уже сказал. Их было двое, потом стало трое, потом один куда‑то делся. Он ушёл вниз, к самой земле, и там водил их над камышом. Один раз развернулся навстречу и дал очередь, попал или нет, не знает. Кажется, у того что‑то отлетело от капота.

‐ Я потом просто пошёл на восток. По солнцу. Компас у меня крутило.

Пробоин насчитали девятнадцать, не считая мелочи на хвосте. Одна прошла по бронеспинке вскользь и оставила на ней светлую борозду. Артём на нее посмотрел и медленно провёл по ней пальцем.

‐ А чего мне было делать? – спросил он вечером.

‐ Всё то же самое. Только про скорость забыл.

‐ Я разгонялся!

‐ Ты разгонялся вниз. А потом сидел на трёхстах и ждал.

Он обиделся и полчаса молчал, а после ужина подсел обратно и стал разбирать со мной всё сначала, по минутам, чертя палкой по земле. Насчёт того, что он два месяца ходил за мной хвостом и в первый же самостоятельный день привёз девятнадцать дырок, я ему не сказал ничего. И Батя тоже. Он только вечером, проходя мимо, задержался у его машины, посмотрел на строчку по фюзеляжу и пошёл дальше.

Машину Артёма чинили полтора суток. Заболотный обошёл её кругом, спросил в воздух, идёт ли задняя кромка под замену целиком, ответил сам себе, что не целиком, а от третьей нервюры и наружу.

Фанеру ставили новую, на клею, прижимали струбцинами по краю, а середину давили мешками с песком, потому что струбцина туда не доставала. Руль поворота обтягивали заново: полотно принесли из БАО, а строчила укладчица Нюра. Эмалит клал Пахомыч и гонял всех, кто подходил с папиросой.

Клава набивала ленты рядом, под чехлом от пыли, и посмотрела на Артема, который крутился рядом с капониром.

‐ Мальчишка хороший. Только зря он борозду свою на бронеспинке всем показывает.

‐ А что такого?

‐ Примета, – она прижала звено большим пальцем. – У нас говорили: хвалиться, что мимо прошло, к следующей.

Третьего мы отработали три вылета и никого не встретили. Во втором я пустил Артёма вперёд и полчаса ходил у него сзади. Стрелять было не по кому, а курс он держал и один раз довернул сам, не спрашивая. Четвёртого утром Барабаш приставал ко мне у кухни с вопросом, правда ли, что «фоккера» от «худого» можно отличить по звуку, и если да, то как это услышать.

‐ Никак. У тебя в кабине свой мотор орёт.

‐ А Пахомыч говорит, можно.

‐ Пахомыч у нас глухой на одно ухо. Вот пусть вторым и слушает.

Он остался при своём и пошёл к машине, дожёвывая.

Вылет был обычный, на прикрытие войск, второй за день. Над Молдаванским нас потолкали минут двенадцать, никого не сбили и никого не потеряли. Голубь повёл всех домой. Передок прошли на трёх тысячах, потом стали снижаться. Внизу тянулись лиманы, потом пошла своя земля, и вот тут все и расслабились.

Их было двое, и они шли за нами от самого Молдаванского, выше и в стороне, и держались в солнце. Я их не увидел. В тот вылет вообще смотрел вправо.

‐ Барабаш, вверх!

Кузьмин крикнул вовремя. Только между «вверх» и тем, чтобы ручка пошла на себя, всегда есть время, и в тот раз его не хватило.

Я обернулся. Ведущий прошёл сверху сзади наискось, отработал по машине Барабаша длинной очередью, ушёл вниз и вперёд, разгоняясь, и второй за ним. Мы кинулись следом вчетвером и сожгли остатки горючего впустую.

У Барабаша загорелось в корне левой плоскости, там, где баки. Он прошёл ещё километра полтора со снижением, ровно, никуда не отворачивая, и в эфир не сказал ничего. Фонарь он не сбросил. Потом лонжерон, видимо, дожгло: плоскость отошла вверх и назад, и то, что осталось, пошло к земле кувырком, обгоняя её.

Упал он в километре от дороги на Абинскую, на своей территории. Туда съездили в тот же вечер на полуторке – Заболотный, Пахомыч и двое из БАО. Вернулись затемно, и Пахомыч, слезая через борт, попросил, чтоб его сегодня ни о чём не спрашивали.

Хоронили пятого утром у станицы, рядом с теми двумя, майскими.

Кузьмин после того вылета сел на землю у колеса, спиной к капониру, и просидел так, пока его не позвали. С декабря он имел привычку подпевать себе под нос, не разжимая губ. Механики к этому привыкли и по звуку определяли, где он. С пятого он перестал. Ведомого ему до самого отлёта не дали, и он ходил третьим в звене Голубя.

Вещи разбирал Гуреев. Разложил на плащ‑палатке, переписал в тетрадь и стал складывать в мешок: бритва, ремень, кисет, две фотокарточки, мундштук наборный из плекса, с проложенной фольгой от папирос – тот самый, что они с Пахомычем клеили в мае и который вышел неожиданно красивым, слоистым, как леденец.

Дальше вышла заминка. Мать и сестра у Барабаша жили под Кременчугом, а Кременчуг был у немцев и оставался у них уже второй год. Гуреев посидел, потом достал свою жестяную коробку, вынул лишнее, положил внутрь сложенный вчетверо лист с адресом и убрал обратно в ящик. Мешок он сдал в штаб под расписку, до особого распоряжения. Кременчуг возьмут. В этом я был уверен твёрдо.

Шестого и седьмого стало заметно тише. Мы ходили на прикрытие войск, висели над своим квадратом по двадцать минут и возвращались. Седьмого в первом вылете нам всё‑таки попались двое, разошлись с нами на встречных, и один после моей очереди задымился и ушёл со снижением на юго‑запад. Записывать я его не стал, и Кондрату ничего не говорил.

Во втором вылете «Ольха» продержала нас над квадратом четверть часа и отпустила раньше срока, объявив, что в воздухе пусто.

Аркашу шестого впервые поставили с Захарычем на боевой. Вернулся он, зарулил, заглушился и минуты две не мог отстегнуться, потому что от волнения дёргал не за ту пряжку. Захарыч дождался, пока он выберется, и объявил при всех, что ведомый у него не потерялся, чего он лично не ожидал.

Восьмого разразилась гроза. Она собиралась с полудня, поднялась с юго‑запада стеной и к вечеру накрыла нас так, что в землянке из‑под наката текло в трёх местах. Гремело часа полтора. Вода на поле стояла озёрами, и к утру было ясно, что до вечера не подсохнет. Дежурное звено Батя оставил в готовности, а остальных после обеда отпустил к ерику – по эскадрильям и по очереди, не дальше запруды. Возвращаться по красной ракете.

Ерик за станицей был так себе. Но ниже станицы стояла полуразваленная мельничная запруда, и под ней ерик разливался в омут, глубокий, с песчаным дном у ближнего берега с ключами на середине. Вода сверху была тёплая, а на глубине такая ледяная, что ноги чуть не сводило.

Пахомыч выстроил всех ещё на берегу и объявил порядок. Сперва идут девчата и с ними Клава. Час чтоб духу мужского не было ближе двухсот шагов, потом уже мы. Порядок он же и охранял, стоя на бугре с полотенцем через плечо и время от времени покрикивая, что всё видит.

Час мы просидели в тени лозняка, и Спиридоныч, привёзший на телеге бидон с квасом, успел рассказать про соседку по квартире в Ростове, которая двенадцать лет держала на общей кухне свой примус и не давала им никому пользоваться.

Потом пошли мы. Вода проняла холодком так, что перехватило дыхание. Ил под ногами у берега был мягкий, тёплый, живой, а дальше начинался песок. Рубец на воде повёл себя странно: стянуло, потом отпустило, хотя после грозы часто побаливал.

Кондрат в воду не пошёл. Сел у самой кромки, разулся, опустил ноги и объявил, что плавать не умеет, а учиться в тридцать четыре года поздно. Его пытались уговорить, но он упёрся, и его оставили в покое. Гаврилов нырял с запруды, каждый раз с новой позы, и на третий раз достал со дна подкову. Ее весь вечер прикидывали к чему приколотить, а Пахомыч объяснил, что вешать её надо рогами вверх, иначе счастье вытечет.

Сам Пахомыч полез под берег за раками, объявив, что нащупает их с закрытыми глазами. В итоге вытащил руку с прокушенным пальцем.

Патрон в воду пошёл сразу без раздумий. Плавал он отлично, гораздо лучше, чем ходил. Вылез он у самой кучи с гимнастёрками, встал среди них и отряхнулся так, что досталось всем.

Артём плавал далеко и долго, вылез, оделся первым и сразу хлопнул себя по нагрудному карману. Пётр в воду зашёл последним и сначала не снимал гимнастёрки. На него никто не смотрел, и он это заметил, зашёл по грудь и лёг на спину, раскинув руки. Рапорт Маше вернули ещё в конце мая. Он сообщил об этом между делом, глядя в небо, и тут же стал рассказывать про деда, который в молодости переплывал Дон туда и обратно, а один раз проспорил и полез в воду в октябре.

Бани в станице не нашлось. Тут моются в хате, в корыте. Под баню приспособили пустой саманный сарай на краю, с земляным полом. Каменку сложили из битого кирпича и набили голышами с ерика, котёл взяли от разрезанной бочки, полок сколотили из двух снятых дверей и уложили на чурбаки. Топили по‑чёрному: дым уходил в дверь и в дыру под коньком. Первую партию пустили, только когда он выветрился.

Веники Пахомыч навязал ещё в мае: прошлогодние, августовские, кончились под Новый год. Берёзы тут нет, так что резал дуб – ходил трижды в лесополосу за дорогой. Кто‑то присоветовал вербу и был послан. Ругался он всё это время, что дуб тяжёлый, после берёзового им махать – всё равно что лопатой, и запаха никакого. Связал штук тридцать и развесил попарно в тени, где они за месяц и дошли.