Текст книги "Небесный этюд. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Слава Лунич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 35 страниц)

Глава 19

Восьмого декабря нас подняли раньше обычного, а вылета не дали. Батя собрал всех у КП, подождал, пока перестанут переговариваться, и объявил, что полк уходит с этого направления.

‐ Куда, спрашивать не надо. Сам не знаю. Знаю, что на север своим ходом.

Ковригин к обеду уже сидел со списками. Он расписал, кто летит, кто идёт с эшелоном, что грузить в первую очередь и что бросить, если не влезет, и на каждый пункт завёл отдельную строчку. Пахомыч простоял над этим листом минуты три, потом ушёл и вернулся с вопросом, в какой графе у него значится наковальня.

‐ Ни в какой.

‐ Тогда впишите. Она одна на полк, второй такой не будет.

Наковальню вписали. Отдельным вопросом стал Патрон. Пёс к самолётам за полтора года притерпелся, но лететь ему было не на чем, а бросать его не собирались. Спиридоныч объявил, что повезёт его с термосами, и на этом разговор кончился.

Собирались трое суток. Землянки, которые копали в ноябре, оставляли чужим людям; Кондрат перед уходом снял с моей стоянки два кола и мотки проволоки, потому что на новом месте, по его словам, ничего не будет.

Перелёт разбили на два этапа с промежуточной посадкой. Первый прошёл ровно, и на промежуточном поле мы просидели полдня, дожидаясь погоды, а заправлялись из бочек, потому что заправщика у хозяев не было, он стоял на другом конце поля и не заводился.

Второй этап дался тяжелее. Верхний край облачности норовил спуститься всю дорогу. К середине маршрута мы шли на трёхстах, и Лапшин потерял группу в снежном заряде – вошёл в него вместе со всеми, а вышел один. Он сел на чужое поле у железной дороги и просидел двое суток, пока погода не позволила подняться. Прилетел сердитый и с полными карманами чужого табака.

Новое поле лежало юго‑западнее Киева за большим селом. Это было обыкновенное колхозное поле, ровное и широкое, с остатками сгоревшего коровника на краю. Землянки нам достались готовые немецкие, но без печек, их увезли. Первые две ночи спали одетыми.

Печку добыл Ковригин. Он уехал в БАО с утра, просидел там полдня, вернулся с двумя железными печками, накладной на них и обещанием третьей к субботе. Ее привезли в понедельник.

Труб к печкам не полагалось. Пахомыч резал из немецких бочек, разворачивал на бревне и прошивал заклёпками, которые делал из гвоздей. Первую трубу он поставил себе, вторую нам, а с третьей вышла заминка: печка приехала другая, с патрубком шире, и труба на неё не села. Две ночи он ходил вокруг и объяснял, что печку эту делали не так и не те.

‐ Ты глянь, где шов. Шов у нормальной сзади, а тут сбоку. Значит, лепили из чего было.

Переходник он в итоге склепал. Наземный эшелон шёл неделю. Он прибыл девятнадцатого вечером, и первым с задка второй машины спрыгнул Патрон, ополоумевший от долгой езды. Обежал стоянку по кругу два раза. Клава потом рассказывала, что всю дорогу он спал на мешках, а на остановках стерёг термосы.

Спал я в те недели как убитый: ложился в чём был, накрывался чем придётся и отрубался. Ел за двоих. Спиридоныч второй черпак наливал всем без разговоров.

Пётр писал Маше каждый вечер, как и весь год. Она оставалась в сортировочном, рапорт её лежал где‑то без движения, и говорил он об этом спокойно.

‐ Решает начальство, – он щёлкнул костяшками. – Она мне так и написала. Второй раз уже пишет одно и то же, только другими словами.

Пятнадцатого потеплело. Снег сошёл за три дня, и под ним оказалась не земля, а настоящее тесто. Поле, которое с воздуха выглядело нормально, вблизи превратилось в болото: сапог входил по щиколотку и вынимался с хлопком. Полосу отбили по самому гребню, где грунт был потвёрже, укатали. Она кое‑как выдерживала, а всё остальное стало непроходимым.

С этого дня главной работой в полку стало вытаскивание машин. Настилы клали из чего придётся: из горбыля, плах разобранного сарая, снарядных ящиков, набитых глиной. Каждый капонир получал свою дорожку в две доски, и по ним самолёт не ехал сам, его катили. Восемь человек на машину: двое за плоскости с каждой стороны, двое на хвост, один впереди с доской наготове. На сто метров уходило четверть часа, и после каждой такой стометровки плечи гудели до вечера.

Гаврилов на третий день поскользнулся у хвоста и провалился в глину. Его‑то вытащили, а сапог один остался в земле. Заболотный обошёл поле по краю с палкой, тыкая ею в грунт через каждые пять шагов.

‐ Держит? Не держит. А если по гребню? По гребню держит, пока не проехали трижды.

Он вытер палку о голенище и велел ставить машины ближе к полосе,вплотную, отменив собственное же рассредоточение.

Вылетать в такие дни получалось через раз. Полк вставал в четыре, механики грели моторы, лётчики сидели одетые, а потом приходило либо «отставить по погоде», либо «отставить по состоянию аэродрома», и разница между этими двумя формулировками была только в том, что крыли последними словами.

От безделья все стали дерганные. Кузьмин третий день подряд заводил разговор о том, что на Кубани грязь хоть и была, но нормальная, потому что высыхала за сутки, а эта не сохнет вовсе. Мезенцев с Гавриловым чуть не подрались из‑за места у печки, и разнимал их Голубь.

Пахомыч в один из этих дней объяснил, что земля тут не такая, как у него дома. Там у них суглинок, а он хоть немного да держит. Сосед его, тот самый с колодцем, поставил в тридцать девятом на суглинке сарай без фундамента, и тот стоял добротно. А у другого соседа на такой же вроде земле повело за зиму.

Захарыч в те дни ходил мрачнее прочих. Он водил третье звено с сорок второго года и на земле не находил себе места.

Двадцать второго на поле явился приезжий из тыла дивизии, молодой, чистый, в новом полушубке. Стал объяснять у полуторки, что полк недорабатывает по количеству вылетов. В соседней части при тех же условиях налетали вдвое больше. Слушали его молча. Захарыч дослушал до конца, посмотрел на его сапоги, не тронутые грязью, и предложил ему посчитать, сколько времени полк тратит на то, чтобы протащить одну машину сто метров, а потом умножить это на двадцать. На этом тему и закрыли.

Ковригин к тому времени завёл порядок, который сначала раздражал, а потом прижился. Раз в два дня в одно и то же время он читал сводку вслух у кухни. Голос его доставал до дальних капониров, так что бежать никому не приходилось. К третьей читке на краю поля стали появляться бабы с детьми и старик с палкой из ближайшего села. Ковригин делал вид, что не замечает, а читать начинал, дождавшись, пока они подойдут.

Двадцать четвёртого началось наступление. Мы узнали об этом по гулу, который с утра стоял на западе и не прекращался, и по тому, что задачу нам поставили ещё в темноте. Погода была дрянь, но летали в тот день все.

С двадцать пятого пошло: прикрытие войск, сопровождение штурмовиков, разведка дорог. Наши шли вперёд быстрее, чем успевали тылы, и уже к тридцатому стало ясно, что мы серьезно отстаём от передка.

Двадцать седьмого мы с Артёмом пошли на разведку погоды. Это работа тихая и неприятная. Взлетаешь до рассвета один или парой и смотришь, что там на маршруте: где кромка, где видимость, где сыплет. Возвращаешься и докладываешь, а там уже поднимают или нет весь полк.

Кромка в то утро оказалась рваной. Над нашим полем стояла на трёхстах, километрах в двадцати западнее провалилась до полутора сотен, а дальше, уже за передком, вдруг разошлась, и в дыре была видна земля до горизонта, серая, мокрая, вся в полосах.

По дороге на юго‑запад в направлении от нас шла колонна. Я развернулся и прошёл вдоль неё в стороне, считая. Машины парами, интервал ровный, между ними подводы, в голове что‑то гусеничное. Насчитал до сорока и сбился, потому что колонна уходила дальше, за дымку.

‐ Берёза, я пятый. Дорога на юго‑запад, движение большое, идут на запад. Голова у моста.

‐ Пятый, повтори по кварталу.

Я повторил. Артём в это время висел выше и правее и дважды коротко нажал кнопку, что означало у него: понял, вижу, я на месте.

Дома нас ждали. Батя выслушал, переспросил про голову колонны и поднял шестёрку через двадцать минут. Штурмовиков он вызывать не стал: пока заявка дойдёт, пока их выпустят по такой погоде, колонна будет уже за рекой.

Шли низко, под самой кромкой, и вышли на дорогу с юга. Голубь вёл, я шёл замыкающей парой, и весь подход занял одиннадцать минут, из которых десять мы висели над мокрыми полями с редкими скирдами и одной колокольней, которую я потом использовал как ориентир.

Первый заход получился как в учебнике. Колонна нас не ждала: машины стояли плотно борт к борту. Я взял вторую пару грузовиков от головы, дал длинную с двухсот метров и увидел, как из‑под тента брызнуло. Артём работал следом, чуть правее, по подводам.

На втором заходе с обочины ударили сразу три точки: две малокалиберные и одна крупная из‑за сарая у переезда. Трассы пошли навстречу медленно, как всегда кажется, и я вспомнил, что второй заход по одному и тому же месту нам запрещали ещё в сорок втором.

‐ Кама, хватит. Уходим.

Голубь произнёс это,не повышая голоса, и мы разошлись.

Я вышел вправо с набором, и в этот момент по машине ударило. Не сильно, но все же качнуло. Приборы держались. Мотор продолжал работать.

‐ Пятый, за тобой чисто.

Это была последняя фраза, которую я в тот вылет услышал. Дальше в шлемофоне не стало ничего: ни треска, ни фона, ни чужих голосов на соседней волне. Я щёлкнул тумблером туда и обратно, потом ещё раз, подёргал шнур у колодки. Тишина.

Потом потянул рукоятку, чтобы приоткрыть фонарь, не вышло. Я дёрнул второй раз, упёршись ладонью, и понял, что рельс погнуло.

Сидеть в закрытом ящике, из которого не выйдешь и в который никто не докричится, оказалось хуже, чем я думал.

Артём подошёл близко слева и глянул. Я показал ему на шлемофон и провёл ладонью поперёк горла. Через минуту он качнулся с креном. Атакованы сзади. Я дернул головой и увидел их сам: пара вышла из облачности сверху сзади, серые, с квадратными законцовками, и это были не «худые».

Уходить вверх мне было нельзя. Кромка висела в двухстах метрах над головой, а лезть в облачность без радио и с заклиненным фонарём я не собирался. Оставалось крутиться внизу, и это было даже к лучшему: «фоккер» тяжёл, на малой высоте в горизонтали с нами ему тесно.

Ведущий прошёл мимо, не достав, и рванул обратно вверх. Ведомый был более борзым. Он бросился за мной в разворот, и я дал ему затянуть себя ещё немного, а потом бросил машину в другую сторону так, что заскрипело, и в кабине потемнело по краям. Он проскочил вперёд и вверх, подставив брюхо.

Дистанцию я взял по кольцу: размах у «фоккера» десять с половиной, значит на полутора сотнях он должен упереться во второе деление. Дал одной длинной, с него сорвало кусок капота, и он потерял управление. Ведущий его дважды прошёл сверху, не заходя, и ушёл на запад.

Я выдвинулся вперёд и вправо. Артём понял и пристроился, домой мы шли двадцать пять минут. Садиться пришлось с закрытым фонарём и без разрешения с земли. На круге я покачал с крыла на крыло, показывая, что иду с ходу, не знал при этом, смотрит ли кто‑нибудь. Красной с земли не дали, полосу освободили. Я потом допытывался, кто первым сообразил, и никто не признался. Полосу я видел через боковину, а не поверх борта. Сел жёстко, но по центру.

Открывали меня снаружи. Кондрат с мотористом били по раме, потом подсунули монтировку, и фонарь съехал с третьего раза, со скрежетом.

‐ Ты чего сидишь‑то? Вылезай.

‐ Да сейчас я.

Осколок нашли за бронеспинкой. Он вошёл сзади снизу, разворотил приёмник, оборвал жгут к передатчику и на выходе погнул рельс фонаря. Кондрат вытряхнул из ящика горсть стекла и железа, подержал на ладони и сообщил, что это раньше было радиолампой.

Заболотный приехал через час, посмотрел, поковырял отвёрткой и увёз ящик с собой, пообещав поставить снятый с той машины, которую всё равно не поднимут раньше весны.

Дорога после нас горела в трёх местах, и вечером по ней работали уже штурмовики. Двадцать седьмую Кондрат вывел в тот же день.

Тридцать первого взяли Житомир. Сводку слушали у Ковригина всей толпой, и Кузьмин по обыкновению пытался сосчитать залпы, но их было плохо слышно.

Новый год мы встретили в хате. Ковригин сам об этом позаботился: обошёл село, нашёл вдову с двумя детьми, у которой печь была цела и просторно, договорился и на другой день привёз ей от БАО дров и керосину. Стол составили из двух, лавки принесли от соседей. Ёлку никто не рубил. Аркаша притащил сосновую ветку и воткнул её в гильзу от сорокапятки; на ветку повесили полоски от фольги и вырезанную из жести звезду, которую Пахомыч сделал за час.

Сто грамм разлили в двенадцать. Спиридоныч расстарался снова: были котлеты и отменная тушёная капуста с салом.

Дети хозяйки, мальчик лет шести и девочка постарше, сидели на печи и внимательно смотрели вниз. Артём часа полтора вырезал им обоим по самолётику из плекса, а потом ещё показывал, как надо держать.

Хозяйка весь вечер стояла в дверях и не садилась, сколько её ни звали. Муж её был на войне с сорок первого, а вестей нет с сорок второго. Ковригин записал себе фамилию на манжету, чтобы утром переписать в тетрадь.

Аркаша в ту ночь играл, но недолго и негромко, потому что дети спали. Лукин свою гармонь даже не принёс.

Тетрадку Аркаша завёл ещё летом на Курской дуге и с тех пор она заметно потолстела. Сшита она была из накладных чистой стороной внутрь. Он переписывал туда стихи из дивизионки, с чужих листков, на слух.

Второго января он сидел с ней у печки, и вокруг собралось человек шесть.

‐ Тут строчка не сходится, – Аркаша тыкал карандашом. – Мне так надиктовали, а по счёту слогов на один больше.

‐ Значит, тебе неправильно надиктовали.

‐ Надо будет узнать.

Кузьмин из угла заметил, что у него дома жена часто вырезала из газет и складывала в жестянку из‑под монпансье. Потом попросил переписать ему одно и уточнил, что не для себя, а к письму приложить. Артём тоже попросил тетрадку, но никто так и не узнал, что и зачем он выбрал.

Шестого пришёл приказ по армии. Наградные, написанные Батей ещё за осеннюю работу, за Днепр и за ноябрь, дошли до армии и вернулись обратно списком. Раздавали у полуторки без строя, потому что строить полк в такую грязь было бы издевательством, да и через сорок минут двое уходили на задание.

Батя читал фамилию, человек подходил, брал коробочку и отходил. Ковригин стоял рядом с ведомостью и требовал расписываться.

‐ Ситников. Красная Звезда.

‐ Соколов. Красное Знамя.

Вот оно, не срезали на этот раз. Подавив вздох облегчения, я похлопал Артема по плечу. Он свою коробочку открыл сразу и потом весь день носил её в кармане, не привинчивая. Гимнастёрка была под комбинезоном, а его он снимать не собирался.

Кондрату дали медаль «За боевые заслуги», Клаве «За отвагу», Гаврилову Красную Звезду. Кузьмину пришло то же, что и мне, и он посмотрел на коробочку, потом расписался и ободряюще улыбнулся мне. Орденские книжки обещали к концу месяца.

Захарыч уехал десятого. Бумага на него пришла ещё в конце декабря, но с оказией и с погодой всё сложилось только к десятому. Уходил он в соседний полк дивизии, заместителем командира по лётной части.

Прощание вышло короткое, потому что за ним прислали У‑2 и лётчик торопился засветло вернуться. Захарыч успел с утра побриться, а бритву потом оставил Кондрату, сказав, что там ему выдадут новую.

Он обошёл всех, каждому пожал руку, с Батей постоял отдельно. Аркаше он сказал что‑то очень тихо, тот кивнул и отошёл к машине.

Уже у самолёта Захарыч обернулся.

‐ Ну вот теперь уже всё.

Так он объявлял после каждой своей кости в домино, сколько его помнили, и все настолько привыкли, что засмеялись до того, как поняли, что он сказал это правда в последний раз.

У‑2 разбежался по полосе, оторвался, развернулся над полем и ушёл на северо‑запад. Аркаша стоял и смотрел ему вслед дольше остальных. Кузьмин, проходя мимо, тронул его за плечо и ничего не сказал.

Вечером Батя вызвал Аркашу и объявил, что тот идёт ведущим пары. Аркаша ответил «есть», вышел, а через минуту вернулся и спросил, кого ему дадут. Дали сержанта из третьей эскадрильи, фамилию которого я в тот вечер не запомнил.

Третье звено Батя до весны оставил за собой. Фанерку он переписал в тот же вечер, и на ней впервые за долгое время не убавилось ни одной фамилии, а просто одна переехала в другой полк.

К середине января наступление встало. Немец подтянул с запада всё, что мог, и ударил под Винницей. Для нас это значило вот что: до сих пор мы гонялись за уходящим и с каждой неделей летали всё дальше, а теперь задачи пошли на юг, и там нас ждали.

Четырнадцатого поле раскисло окончательно, и полёты прекратились. Мы сидели в землянках, топили, чинили, играли, и всё это было бы даже неплохо, если бы не понимание, что где‑то там сейчас происходит.

Кондрат в тот день перебирал свечи, все двадцать восемь, разложив их на чистой тряпке в порядке цилиндров. Накануне он менял тросы, а до того двое суток возился с фильтром, и на всё у него была одна присказка.

‐ Раз ты сидишь, я и залезу куда давно надо. В сентябре не дал, в октябре не до того. Теперь у меня неделю не полетишь, даже если небо откроется.

Спорить с ним было бесполезно.

Глава 20

Двадцать третьего января Батя вызвал меня одного и держал у себя минут двадцать. Разговор был не про то, как летать. Он спрашивал, кого я возьму шестым, кого поставлю в верхнюю пару и что буду делать, если у кого‑то на маршруте откажет мотор.

‐ Поведёшь группу. Не пару. Привыкай.

Полк к тому времени перебрался восточнее, на площадку у большого разбитого имения, где уцелели каменные подвалы и половина конюшни. Полоса тут лежала на песчаном взгорке и держала лучше прежней. Это оказалось единственным её достоинством.

Обживались мы там неделю. В подвалах было сухо и холодно, как в погребе, и Пахомыч первым делом заявил, что жить в камне зимой хуже, чем в земле, потому что камень тепла не держит, а вытягивает. Печки перетащили туда же, вывели трубы в отдушины, и через три дня в подвалах можно было спать без шинели.

Хуже было с водой. Колодец у имения немцы завалили, и водовозка ходила к речке за взгорок, четыре раза в день. Мороки с этим хватало: дорогу разбили за неделю, прорубь за ночь затягивало, и шофёр каждый раз начинал с того, что рубил лёд. Сырую врач запретил пить, так что всё шло через кухню. Спиридоныч ругался с БАО через день, потому что у него и без того на плите места нет. Однажды он достал где‑то вторую бочку и стал кипятить впрок.

‐ Была ничья, – сказал он. – Теперь наша.

Первый раз я повёл группу двадцать шестого на прикрытие войск, и всё прошло так буднично, что вечером я даже усомнился, была ли разница. Она обнаружилась на третьи сутки, когда «Берёза» дважды вызвала первого, а я промолчал, не привык еще.

Двадцать восьмого замкнули кольцо. Ковригин читал сводку у конюшни, стоя на ящике, и на слове «Звенигородка» кто‑то сзади присвистнул. Названий этих никто из нас не знал, но карту у Заболотного видели все. Получалось, что кольцо небольшое и лежит от нас километрах в ста тридцати.

‐ Много их там? – спросил Гаврилов.

‐ В сводке не сказано.

‐ А по‑вашему?

‐ По‑моему, узнаем.

Пётр в те дни получил от Маши сразу три письма, шедших разными путями. Читал он их по порядку номеров и после третьего сидел довольный весь вечер: рапорт её всё‑таки завернули, и оставалась она там же, где была.

‐ Начальство решило, – он щёлкнул костяшками. – Первый раз я этому начальству благодарен.

На полях ответного письма он в тот вечер нарисовал конюшню с проваленной крышей и подводу у входа. Артём в те же дни пришил себе с изнанки гимнастёрки под нагрудным карманом второй кармашек из шёлкового лоскута. На вопрос Гаврилова, что он туда собрался класть, ответил, ничего.

Задачу поставили тридцатого, Батя был краток как всегда. Окружённых снабжают по воздуху, площадка внутри кольца одна, ходят на неё в сумерках и в плохую погоду. Полку с завтрашнего дня работать по этим трассам.

А потом влез Заболотный со своей арифметикой.

‐ Сколько им надо в сутки? Тонн полтораста. Сколько берёт машина? Полторы, если не жадничать. Считайте сами, сколько рейсов.

Он снял очки, подышал на них и вытер подолом.

‐ А теперь считайте, сколько из них должны пройти мимо нас.

Батя дослушал и не перебил, из чего все поняли, что цифры он знал заранее.

Первый вылет по новой задаче я сделал первого февраля и никого не нашёл. Погода была такая, что смотреть особенно было не на что: кромка на четырёхстах, под ней дымка, земля видна пятнами. Мы отходили сорок минут по своему квадрату, дважды прошли вдоль предполагаемого маршрута, ничего не увидели и вернулись.

Пустой вылет дело обычное. Непривычным оказалось другое: за эти сорок минут я наговорил в эфир больше, чем за предыдущий месяц. Держи интервал. Не отставай. Второй, довернуть влево. Тюрин, где ты. К посадке я хрипел, а к вечеру у меня сел голос, и Спиридоныч, ничего не спрашивая, налил мне отдельно чего‑то горячего с малиной.

Голубь на разборе ничего не сказал. Уже потом у капонира он прошёл мимо и остановился.

‐ Ты им объясняешь. Не надо так.

‐ А как?

‐ Скажи коротко по делу и молчи. Они не глухие, а пугливые. Когда ты в эфире всё время, думают, что ты нервничаешь.

Он пошёл дальше, потом обернулся и добавил, что это не упрёк, а то, что ему в своё время сказали точно так же.

Аркаша в те же дни возился со своим Тюриным.Тюрин был из третьей эскадрильи, попал в полк осенью, летал ровно и молча. Главная его особенность – он всё делал на полсекунды позже, чем нужно. Аркаша гонял его по земле: ставил два ящика, обозначая пару, и заставлял ходить вокруг, показывая, где тот должен быть на развороте. Со стороны это выглядело глупо. Кузьмин из‑за угла конюшни наблюдал за этим с ухмылкой, а потом бросил Аркаше, что тот всё делает правильно и пусть не обращает внимания.

Второго февраля на разборе Заболотный показывал по карте, откуда они заходят, и говорил, что немцу тяжело: аэродромов подходящих мало, погода общая на всех, а возить надо каждый день без пропусков.

‐ У них логистика сыпется, – согласился я.

В землянке стало тихо. Батя поднял голову.

‐ Что у них сыпется?

‐ Подвоз. Снабжение. Оговорился.

Заболотный посмотрел на меня поверх очков и сказал, что слово, надо полагать, из новых, и что за бумагами он последний год не поспевает. На том и разошлись.

Шестого я завёл привычку, от которой потом уже не отказывался: перед вылетом собирал всех у своей плоскости и минуты три говорил, что делаем. Не как сражаться, а кто где идёт, за кем смотрит и что каждый делает, если меня не будет слышно.

Первые два раза это выглядело неловко: стояли, переминались, Кузьмин смотрел в сторону с выражением человека, который в полку с самого начала и слушает мальчишку. На третий раз он сам подошёл первым и встал ближе всех.

Восьмого мы их нашли. Шестёрку я собрал ту же: мы с Артёмом впереди, Аркаша с Тюриным справа сзади, Кузьмин с Лапшиным выше на четыреста. Взлетели в половине четвёртого, когда до темноты оставалось часа полтора, и пошли на юго‑восток под кромкой.

‐ Кама‑первый, я Берёза. В вашем квадрате прошли двое. Идут низко, курс сто десять.

‐ Понял, первый.

На этот раз я отозвался сразу. Мы срезали угол и вышли на них через семь минут. Их было пять. Шли они в размытом строю метрах на двухстах, крупные, двухмоторные, с застеклёнными носами. Не транспортные: под фюзеляжем у каждого висело по паре длинных обтекаемых контейнеров на бомбодержателях, и сбрасывать они их собирались, судя по всему, на парашютах, не садясь.

Я поймал себя на том, что уже долго молчу.

‐ Кама, вижу пятерых, слева ниже. Прикрытие пара сверху. Третий, свяжите верхних. Мы вниз.

Кузьмин ответил одним словом, и его пара пошла вверх. Дальше я сделал единственное, что мог придумать: развернул нас в сторону и прошёл выше них, не атакуя, чтобы зайти с носа. Заходить сзади на такую машину значит лезть под три ствола сразу. Спереди у неё один, и на встречных курсах он тебя вести не успевает.

‐ Второй, за мной. Зимин, Тюрин, пропустите нас и бейте задних.

Первый заход я сделал в лоб и чуть сверху. Всё сложилось быстрее, чем я успел испугаться. Он рос в прицеле рывками, я взял упреждение по кольцу, дал длинную с двухсот и увидел, как от левого мотора потянулась чернота. Мы разошлись так близко, что я в подробностях рассмотрел его остекление и человека за ним. Он не загорелся. Просто стал терять высоту, снижаясь ровно и без крена, и через полминуты плюхнулся на поле, снеся ящики под брюхом.

Второго взял Артём снизу сбоку длинной очередью по правой плоскости. Тот загорелся сразу от мотора до хвоста и пошёл вниз плоско, не разваливаясь. Артём в эфире не издал ни звука, и это было для него ново.

Я развернулся на второй заход и увидел, что строй у них рассыпался окончательно: двое отвернули на юг, один полез было вверх, к облакам, и передумал, потому что до них было далеко.

Аркаша с Тюриным зашли на задних, и тут Тюрин потерял голову. Задний бомбардировщик отвернул вправо и пошёл вниз, к самой земле, и Тюрин рванул за ним. Он поймал момент, у него получалось, гнал того над полем, и он уходил от нас всё дальше. А истребители у нас над головой всё ещё крутились с Кузьминым.

‐ Тюрин, назад.

Тишина.

‐ Тюрин, я первый. Назад. Он не твой.

Он вернулся. Не сразу, секунд через двадцать, и эти мгновения я запомнил лучше, чем оба захода. Оставшиеся двое ушли в дымку на юго‑восток, и я не стал за ними гнаться. Кузьмин связал верхних намертво: ни один из пары к нам так и не пробился, и когда мы собрались, обе стороны разошлись без результата, что в тот день меня устраивало.

Домой шли шестёркой, и это было главное. А потом отказал компас, начал врать. Картушка стояла как приклеенная, потом дёргалась и вставала опять. Я минуты три не понимал, что происходит, потому что привыкаешь верить прибору. Густой снег пошёл минут через десять.

‐ Кама, я первый. Компас встал. Идём по времени.

Считать пришлось вслух, и хорошо, что рядом был Артём, который слышал и мог поправить. Другого способа не было: держишься за то, что помнишь, и меряешь дорогу часами, а куда тебя при этом сносит, узнаёшь только на месте.

Землю я видел кусками: то дорога, то посадка, то белое поле. Полтора часа, которые были у нас до темноты, кончились ещё в бою. Вывела нас насыпь. Одноколейка с разбитой водокачкой на повороте лежала от нас в шестнадцати километрах, и её мы за январь выучили лучше собственной полосы, потому что ходили вдоль неё каждый раз. Я довернул на водокачку, а от неё пошёл по насыпи, и она вывела куда надо.

Сели в темноте по одному с большими интервалами. Последним заходил Тюрин: с первого раза промазал и ушёл на второй круг, и эти три минуты все стояли на полосе и молчали.

Потом он долго стоял у своей машины и ни с кем не разговаривал. На разборе я про него не заикнулся. Сказал Аркаша, коротко и сам, не дожидаясь вопроса: что виноват он, а не сержант, потому что не проговорил заранее. Батя выслушал и распорядился, чтобы на завтра пара шла в том же составе.

С Тюриным я поговорил на другое утро у машины, и разговор вышел короткий. Я спросил, что он видел, когда пошёл за тем бомбардировщиком. Он ответил, что видел противника. Я уточнил, что кроме него, он подумал и честно ответил, что ничего.

‐ Вот и всё, что я хотел узнать.

Он ждал разноса и не дождался, и от этого, по‑моему, ему было хуже. Аркаша потом доложил, что тот полночи не спал. Я ответил, что это его дело, а не моё, и что учить сержанта будет он, а не я.

Тот, которого я посадил на поле, упал в двадцати километрах на нашей стороне, и на другой день туда поехали. Ездили Заболотный с двумя мотористами, Ковригин по своей надобности, и я напросился.

Тряслись полтора часа на полуторке, и последние два километра шли пешком, потому что дальше проехать было нереально. Дорогу показывал мальчишка лет двенадцати из ближнего села.

Машина лежала на брюхе посреди чёрного мокрого поля, целая на вид, только со свёрнутым винтом и вспоротым брюхом. Экипаж взяли ещё вечером. Внутри пахло горелым и бензином, всё было выворочено пехотой, и по полю вокруг валялось то, что из неё вытряхнули.

Ящики под брюхом лопнули при ударе. В одном были патроны, в другом что‑то в промасленной бумаге, а третий, самый лёгкий, оказался почтой.

Мешки лежали в грязи, часть разорвало. Письма были повсюду: белые, серые, синеватые, некоторые в вощёной бумаге, ветер гонял их по полю.

Заболотный обошёл машину кругом, залез внутрь, вылез и стал диктовать мотористу, что снять. Снимали приборы, генератор и часы с доски. Их Заболотный забрал себе лично, объявив, что они пойдут в мастерскую.

Ковригин стоял и смотрел на поле. Потом нагнулся, поднял одно письмо, повертел его в руках, отвёл на вытянутую руку, ничего не разобрал и положил обратно в грязь лицевой стороной вверх.

‐ Поехали, – велел он через минуту.

В машине по дороге назад он молчал, а на нашем поле, не заходя к себе, пошёл сразу в землянку и до вечера писал.

С десятого числа немец полез выручать своих снаружи. Полторы недели мы работали по четыре вылета, иногда по пять, и всё в дрянную погоду, между снежными зарядами. Немецкие танки шли навстречу котлу, наши двигались им наперерез, а над всем этим стояла февральская муть, в которой видишь лишь на два километра.

Тринадцатого нас подняли на прикрытие войск в такую погоду, что взлетать пришлось по одному с интервалом и собираться уже над облаками, куда мы выскочили как из воды. Наверху было солнце, ослепительное и совершенно ненужное, а внизу лежала белая вата без единого разрыва. Мы висели над ней сорок минут, слушая, как под нами кто‑то кого‑то просит помочь и не может объяснить, где он.

Пробиться вниз мы не могли: под облаками, по докладам, было двести метров и снег. Так и вернулись. Это оказалось хуже пустого вылета, потому что в пустом ты хотя бы никого не слышишь.

Спали урывками. Голос у меня сел окончательно, и Клава принесла завёрнутый в тряпочку кусок какого‑то жуткого варева из мёда и лука, велела рассасывать. Пришла проверять на другой день.

‐ Меченый, ну как ты?

‐ Рассасывал, но пока ничего не изменилось.

‐ Врёшь. У тебя оно как лежало, так и лежит. – Она посмотрела на тряпочку, потом на меня. – Ты в эфире орёшь, а горло у тебя одно. Не дури.

С двенадцатого им стало некуда садиться. Площадку внутри кольца немцы потеряли, и груз начали кидать на парашютах. Сбрасывали ночью и в непогоду приблизительно. Из‑за этого контейнеры находили где угодно, включая места, до которых окружённым было далеко. Один упал в километре от нашей полосы у канавы, его приволокли на подводе.

Разбирали всем полком. Внутри был бензин в плоских банках, консервы, галеты, что‑то в тюбиках и упаковка с медикаментами. Спиридоныч взял консервы и унёс, ни с кем не советуясь. Пахомыч отделил парашют, объявив, что шёлк в хозяйстве не пропадёт, и сдержал слово: до весны из этого шёлка вышли подшлемники половине эскадрильи.