Текст книги "Небесный этюд. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Слава Лунич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 35 страниц)

Пар был на грани терпимого. Первый ковш плеснули, не рассчитав, пара человек крепко выругались, потом обвыклись.

‐ Ложись. Не так. Головой к стене ложись, дурак, там прохладнее.

Пахомыч работал веником как по разнарядке, коротко и деловито, и попутно рассказывал про соседа, с которым судился из‑за колодца. Колодец стоял ровно на меже, копал его ещё отец Пахомыча, а пользовались все, и когда сосед в тридцать девятом поставил сруб и навесил крышку с замком, дело дошло до сельсовета, потом до района, а потом война пришла.

‐ Вот вернусь – и первое, что сделаю, – он приложил веником так, что я ойкнул, – сниму этот замок и повешу свой.

‐ А колодец?

‐ А колодец мой. Я про то и говорю.

Кузьмин мылся с нами. Посидел внизу, у двери, попарился без веника и ушёл первым. Лезть к нему не стали.

Бельё в тот день выдали из прожарки. Я натянул рубаху на еще мокрое тело, вышел в предбанник, сел на лавку и минут пять просто сидел, ни о чём не думая, и слушал, как в сарае гогочут. Ноги были ватные, а в голове пусто. Спиридоныч притащил ведро с квасом и раздавал кружкой.

Ночью я проснулся сам и полежал и минут десять. Соображал, чего не хватает. Было слишком тихо. Тишине не верил никто. Плужников за ужином объявил, что немец просто отдыхает и что через день‑два всё поедет обратно. Ему никто не ответил. Дежурное звено держали с рассвета, а Батя велел углубить щели ещё на полметра.

Оно так и не началось. Я не заметил, в какой именно день все закончилось. До последнего я был уверен, что нас тут и оставят: раз здесь ещё не закрыто, значит, и мы никуда. Одиннадцатого связной У‑2 привёз пакет, и вечером Батя собрал командиров эскадрилий, а потом и остальных. Перебазирование к северу.

Собирались двое суток. Заболотный ходил со списком и переставлял чужие очерёдности погрузки, с ним не спорили. Разбитую в мае машину раскурочили на месте: сняли приборы, колёса, а остов оттащили за капониры трактором. Кондрат перебрал у «Ласточки» всё, до чего дотянулся, и трижды гонял меня по режимам, слушая мотор с земли.

Двенадцатого из дивизии пришла бумага с подтверждением по второму июня. Кондрат взял свою банку, залез на плоскость и нарисовал семнадцатую, а потом долго тёр большим пальцем нижний луч, который у него поплыл.

Пахомыч сам снял веники с навеса, перевязал по десять и уложил в мешок.

‐ Куда ты их? Там что, дуба нет?

‐ Там, может, и берёза есть, – он затянул горловину и завязал двойным. – А может, и нету. Ты вот знаешь?

Улетали с утра тринадцатого. Рыжее поле осталось внизу, в заплатах засыпанных воронок, с чёрным пятном там, где горел склад, и с тремя тёмными прямоугольниками у станицы, которые сверху были похожи просто на землю.

Глава 10

Шли с двумя посадками, и вел нас чужой Пе‑2. Штурман обернулся к нам через свою турель, махнул рукой, и на этом наше знакомство кончилось. Держались за ним как привязанные, потому что карт севернее Ростова не было ни у кого, кроме Бати.

Под Батайском садились на поле, которое зимой было немецким. Заправлялись из бочек вручную, на это ушло два с лишним часа. Кормили из местного БАО: пшённый концентрат и чай, заваренный до черноты. Плужников заглянул в кружку и объявил, что похожей краской у них дома красили полы.

Второй перегон вышел длинным. Внизу пошла степь, потом балки, потом рожь, ходившая волнами от ветра. У Гаврилова затрясло мотор, он отвалил и сел в Миллерове. Догнал нас через двое суток, злой, с прогоревшей свечой в кармане.

Пришли пятнадцатого под вечер. Поле было при деревне Дубровке, в стороне от большака, и с воздуха я его не увидел до последнего, пока Пе‑2 не пошел на разворот. Полоса шла вдоль ржи, капониры были вырыты и обвалованы ещё до нас, а за крайним стояла берёзовая роща – жиденькая, но берёзовая.

Передовую команду отправили на два дня раньше нас, транспортным Ли‑2, и когда мы сели, Кондрат уже стоял у капонира, готовый принимать. Ему в том Ли‑2 было плохо все три часа, и он ещё сутки поминал дорогу недобрым словом.

Эшелон пришёл девятнадцатого. Пахомыч обошёл поле, постоял у рощи и повесил свои дубовые веники под новым навесом. Насчёт берёзы ему в тот же вечер подсказали.

‐ Дуб для спины полезнее, – он подтянул шпагат на связке. – Берёза – она для запаху.

БАО тут был другой. Спиридоныча новый начпрод в первый же день попробовал забрать к себе на общую кухню, и у них вышел разговор, после которого повар остался при полку. Вечером он стучал черпаком по краю точно так же, как стучал под Абинской, и мерин оставался при нем. Как он попал в наш эшелон, Спиридоныч не объяснял никому, а в старом БАО, похоже, хватились не сразу. Кормили первые дни плохо, потом наладилось.

Народу и машин мы привезли мало, и Батя объявил это без всякого построения, у крыла крайней.

‐ Четырнадцать машин, исправных десять. Обещают довести до штата. В этот раз, похоже, доведут.

Длилось это две с половиной недели. Машины шли партиями, а Заболотный принимал и в тот же день гонял моторы. Двадцать второго Гуреев собрал всех после обеда и говорил про два года войны. Слушали вполуха, потому что в этот день пригнали сразу семь новых.

Двадцать четвёртого пришли три Ла‑5ФН. Мотор у них был другой: вместо карбюратора – насос и форсунки в каждый цилиндр, бензин шёл прямо в мотор. Перегонщик сказал, что таких пока считанные штуки и что нам, считай, повезло. Механики облазили все три. Кондрат щупал трубки к головкам и спрашивал, что делать в поле, если засорится, а перегонщик честно ответил, что не знает, потому что за перегон ни разу не засорилось.

Батя дал мне облетать одну. Пониженный гаргрот я видел ещё в марте и тогда от «эфки» отказался сам, так что дело было не в обзоре. Она шла вверх. Я поставил её на боевой разворот и вышел заметно выше, чем вышла бы «Ласточка», а потом повторил, потому что в первый раз себе не поверил. В итоге сказал Заболотному, что машина хорошая.

Одну отдали Голубю, вторую – Захарычу, третью – в третью эскадрилью. Меня никто и не спрашивал, и это было справедливо: в марте я отказался при всех, Батя такие вещи помнит. Я посмотрел, как её выруливают из капонира, и пошёл к «Ласточке».

Кондрат встретил меня с тряпкой в руке.

‐ Ну как?

‐ Вверх идёт лучше.

‐ И наша пойдёт, если ты её на четвёртой минуте душить перестанешь.

‐ Ты в марте про обзор что говорил?

‐ Что голову не отменяли. – Он полез под плоскость. – И сейчас скажу.

К вечеру Кондрат объяснял мотористам, что я от новой отказался сам, как в марте. Я не поправлял. Ложную стоянку начали двадцатого, километрах в шести к северо‑западу, у Гнилого лога. Приказ пришёл из дивизии, а делали сами, вместе с БАО и с мобилизованными из Дубровки – бабы, старики и мальчишки лет по двенадцать.

Макет собирался из жердей и досок: фюзеляж – короб, плоскости – две доски враспор, обтянутые чем придётся, хвост – фанерка, если находилась, либо обрезки от ящиков. Сверху всё это мазали грязью и присыпали землёй. Издали получалось похоже, вблизи – сарай, и никого это не смущало.

Заболотный обошёл первые три и остался недоволен.

‐ Стоят ровно. Кто у нас так ровно ставит? Никто. – Он снял очки и стал протирать их подолом. – И следов нет. Самолёт что, сам на место пришёл?

Следы делали трактором и полуторкой: гоняли по кругу, к каждому макету и обратно, через день добавляли новые. Двоих из БАО посадили там жить, с ведром и с дымовыми шашками, чтобы по утрам над стоянкой поднимался дымок, будто греют моторы. Ночью зажигали фонари.

Мальчишки из Дубровки лезли под руку и таскали жерди. Одного, лет десяти, Пахомыч приставил к делу и через два дня уже учил его держать топор, а тот носил ему в кепке ранние огурцы и не брал за них ничего.

Двадцать шестого Гуреев вслух читал бюллетень по маскировке: на Кубани построили двадцать шесть ложных аэродромов, а один, у Славянской, немцы отбомбили тридцать четыре раза. Прочитал, как всегда, дважды.

Настоящее поле в это время закапывали. Капониры углубили, землянки перекрыли в три наката, машины растащили по краям, к самой роще, и накрыли сетями. Их натягивали не над каждой отдельно, а полосами, вместе с кустами и стогами. Ездить велено было по одной старой колее.

Немец приходил смотреть на нас каждый день. «Юнкерс»‑разведчик летел высоко, с земли был виден след и точка в его начале. Первый раз нас с Артёмом подняли по звонку с поста ВНОС, когда он был уже над полем, и мы полезли за ним, отстав по высоте на добрую тысячу.

Так высоко и так надолго я до этого не забирался. Выше шести тысяч ручка становилась ватной, мотор на второй скорости нагнетателя тянул уже с усилием. В маске под подбородком набралась вода. Фонарь изнутри покрылся налётом, я тёр его перчаткой и сделал только хуже. Мы висели на шести двухстах, а он шёл выше и ушёл на северо‑запад, не меняя курса и, по‑моему, вообще нас не заметив.

‐ Пятый, я второй, – Артём был обиженный. – Я до него метров четыреста не дотянул.

‐ Успокойся, до него была тысяча.

Когда я вылез, постоял у колеса, держась за него, пока бедро не отпустило.

Заболотный к вечеру разложил на ящике листок, где у него было выписано время.

‐ Двадцать третьего в одиннадцать сорок. Двадцать четвёртого в одиннадцать тридцать пять. Двадцать пятого в одиннадцать пятьдесят. Заходит с юго‑запада, уходит на север. Спрашивается: когда он придёт завтра? – Он подождал. – Правильно, около двенадцати.

‐ Значит, наверху надо быть в половине двенадцатого, – сказал я.

‐ А взлетать в одиннадцать.

Двадцать шестого мы взлетели в одиннадцать ноль пять и двинулись не в его сторону, а на восток, чтобы потом прийти со стороны солнца. Набирали двадцать три минуты. К семи с половиной я перестал чувствовать пальцы, хотя внизу стояло за тридцать. Изо рта в маске шёл пар, снаружи было тихо и очень светло, небо над головой стало тёмно‑синим, как под вечер.

Мы висели и ждали.

‐ Пятый, я второй. Ниже нас, правее градусов на тридцать. Идёт от лога.

Я смотрел туда и не видел ничего. Солнце било в левую половину фонаря, и с той стороны плавало белое пятно, которое не уходило, сколько ни моргай. Внизу лежала жёлто‑зелёная равнина, разлинованная межами, и на ней ничего не двигалось.

‐ Веди, – я довернул за ним. – Я сзади.

Он свалил машину влево и пошёл вниз с разворотом, и только на выводе я увидел то, что он наблюдал уже минуту: «юнкерс» с длинным остеклённым носом, идущий ровно и не спеша, как будто ему тут ничего не грозит.

Артём подошёл сзади снизу, ближе, чем выбрал бы я, и дал две очереди подряд. Правый мотор задымил сразу, густо и черно. Стрелок запоздало огрызнулся один раз, и мимо, а потом «юнкерс» опустил нос и пошёл вниз всё круче, вываливая за собой дым, и уже за нашей спиной вошёл в землю за дорогой на Скородное. Никто не выпрыгнул.

Я не выстрелил ни разу. Артём молчал всю дорогу домой, зарулил, заглушился и остался в кабине. Я подошёл, когда он уже вылезал.

‐ Товарищ лейтенант, а если вы тоже стреляли?

‐ Не стрелял я. Мне и не надо было.

Он постоял, посмотрел на свою машину и полез рукой в нагрудный карман, но ничего оттуда не достал. К вечеру пост ВНОС передал место падения и что горело до темноты. Батя вызвал Ситникова, спросил, первый ли у него в воздухе, и записал в тетрадь. А когда тот ушёл, повернулся ко мне.

‐ Второй раз пусти его раньше.

Одного я не понимал и спросил у Заболотного: зачем мы дали разведчику ходить над собой пять дней.

‐ А что он снял за пять дней? – Заболотный сложил листок вчетверо. – Тот наш лог он снял. Сорок штук на логу. А сегодня пошёл над нами. Разница есть?

Первого июля, ночью, ложную стоянку отбомбили.

Мы вылезли из землянок и смотрели с земли. Сначала повесили осветительные бомбы, потом пошли парами, минут двадцать, и гарью несло до самого поля. Рвалось хорошо: там были заготовлены бочки с отработкой и старая солома. Утром Заболотный уехал считать воронки и вернулся довольный: три макета разнесло совсем, у пяти посшибало плоскости. К вечеру их велено было поправить, и мы правили, потому что стоянка, которая после налёта не чинится, выглядит неправдоподобно.

Ночами по большаку проходили войска. Мы слышали это через рожь: гусеницы, потом машины. Днём на дорогах не было никого, а утром в лощине за Дубровкой под ветками стояло что‑то длинное, укрытое рядами. Соседние поля заполнялись так же, как наше: за неделю в округе село три полка. И по вечерам, когда солнце уходило, с трёх сторон было слышно, как гоняют моторы.

За передок нам летать запретили. Ходили над своей территорией, прикрывали свои же аэродромы, а в эфир разрешалось работать только по тревоге – всё остальное время сидели на приёме. Молодых гоняли парами и четвёрками, стреляли по щитам на полигоне за рощей и заставляли рисовать по памяти силуэты. В первую очередь «фоккера», которого половина пополнения в глаза не видела.

Гуреев читал сводки, который день не происходило существенных изменений. Плужников однажды за ужином начал: «Вот когда начнётся…» – и сам осёкся. А я знал число. Пятое июля.

Сказать было некому. Я пробовал придумать, кому и как, и каждый раз упирался в одно: любой разговор кончается вопросом, откуда я это взял. Поэтому я делал, что мог.

‐ Кондрат. Мотор чтоб к третьему был весь.

‐ Он и так готов.

‐ Тогда просмотри ещё раз.

Он вытер руки.

‐ Командир, а чего третьего‑то?

Я помолчал немного.

‐ Того, что четвёртого может быть поздно.

Кондрат покивал, слазил в мотор ещё раз, а через день я услышал, как он объясняет мотористу, что командир у него в штабе не последний человек и зря говорить не станет.

У Клавы в те дни работы было больше всех: на новых машинах пушки пришли в заводской смазке, и её выгоняли бензином. Она сидела под сеткой, мне поручила подавать ветошь.

‐ Меченый, а тебе никто не говорил, что ты вторую неделю злой какой‑то?

‐ Не злой я вовсе.

‐ Ну не злой. – Она вытянула ленту, посмотрела на просвет и уложила обратно. – Ты ко мне четвёртый раз за неделю ходишь смотришь. И к Кондрату тоже. У тебя всё готово, Меченый, а на месте не сидится.

Я промолчал.

‐ Так перед вылетом ходят, – она прижала звено большим пальцем. – А его ведь нету.

Чернозём тут пылил не хуже кубанского, и к ночи опять начинался кашель. А рубец на лице к концу июня перестал тянуть совсем, и я про него забыл. В первый раз за год вспомнил, когда приезжал из дивизии фотокорреспондент. Снимали Голубя у новой машины, я попал в кадр с краю, и на снимке через всю левую половину лица шла белая полоса: вокруг загорело, а она нет. Я попросил отпечатать заодно и мне, фотокорреспондент записал фамилию в блокнот вместе с полевой почтой. Обещал прислать. Шуре карточка была обещана ещё весной.

Почта догнала нас двадцать девятого. Две недели полк не получал ничего, а потом привезли сразу мешок. Гуреев разбирал его до темноты. Мне досталось три письма, одно от матери.

Отвечал я вечером, на ящике за землянкой. Обычно у меня выходило восемь строк, из которых шесть ни о чём. На этот раз я начал стандартно. А потом сидел и добавлял. Про то, какая тут рожь – у нас, писал я, такой не было. Про берёзы, мальчишку с огурцами и прочее. Вышло полторы страницы.

Аркаша Зимин завёл тетрадку – сшил из накладных, чистой стороной внутрь – и переписывал туда в основном стихи из газет, с чужих листков, на слух. У Гаврилова была тетрадь потолще, и в ней, среди прочего, лежал переписанный от руки Есенин, страниц на двадцать, доставшийся ему в училище от соседа по койке. Гуреев про эту тетрадь знал и ни разу ничего по этому поводу не сказал.

У меня как‑то спросили, могу ли наизусть что‑нибудь рассказать. Я честно попробовал вспомнить хоть что‑нибудь целиком и обнаружил, что не помню ни одного стихотворения до конца, кроме школьного, про дуб у лукоморья, да и там путался в середине.

Воду возили из деревенского колодца, к полудню она в бачке становилась тёплой и отдавала железом. Я намочил портянку, обмотал ею флягу и повесил на колу в тени. Через час фляга была практически холодная. А к вечеру я её уже не нашел, видно кто‑то унёс. Потом многие стали делать так же, а Пахомыч пытался припомнить, где такое уже видел. Второго июля Батя собрал всех и объявил, что с завтрашнего дня полк в готовности номер два от рассвета и до темноты, дежурное звено – в номер один. Отлучаться с поля запрещено всем. На вопрос, что случилось, он не ответил.

Третьего Кузьмину наконец дали ведомого – сержанта Лапшина из последнего пополнения, тихого и очень старательного. Кузьмин увёл его к капонирам и до темноты чертил перед ним схемы прутиком по земле. Вечером Пахомыч, проходя мимо, придержал меня за рукав и махнул в ту сторону головой, мол, слушай. Кузьмин мурлыкал себе под нос, не разжимая губ.

Четвёртого было воскресенье, и день вышел очень длинный. С утра стояла духота, лётчики валялись в тени под сетями и резались в домино. Патрон перетаскал за день гильз больше обычного и сложил у землянки оружейников горкой; к вечеру её кто‑то разворошил сапогом, и он собирал заново.

После обеда с запада стало погромыхивать. Далеко, ровно, без грозовых пауз. Все делали вид, что не слышат. Дежурное звено просидело в кабинах два часа и никуда не пошло.

Часов в шесть нагрянули тучи с юго‑запада, и полчаса лило так, что от капониров до землянок бежали по щиколотку в воде. Потом начало парить. Заболотный походил по полосе, пощупал грунт и доложил Бате, что к утру будет нормально.

К ночи пошёл слух. Сначала его принесли из БАО, потом подтвердили из штаба уже с подробностями: будто на передке взяли сапёра, который снимал свои же мины, и будто он всё сказал. И точное время, и что артподготовка у них назначена на ночь. С этого момента пошли разговоры о чем угодно, только не о последних вестях. Гаврилов рассказывал, как они с братом воровали яблоки и как их гоняла собака по кличке Найда. Аркаша сидел с гармошкой на коленях, но не играл, просто смотрел на нее, время от времени тяжко вздыхая. Батя прошёл вдоль стоянки часов в десять, когда стемнело, и велел спать. Легли одетыми.

В половине одиннадцатого на западе ударило. Все, кто был в землянке, вышли и стояли босиком в мокрой траве. Било минут двадцать, потом кончилось. Я потом лежал на нарах и слушал, как в накате возятся мыши. Всё уже просчитал: сколько нас, сколько машин, кто с кем идёт и что я делаю первые пять секунд после взлёта. Потом стал думать, что где‑то на западе, километрах в сорока, тоже лежат и не спят.

Началось в третьем часу, и не оттуда, откуда я ждал. Ударили наши. Стена звука поднялась с запада и с северо‑запада разом. Мы стояли у землянок, задрав головы. Низ неба над рожью моргал и дрожал от желтых вспышек.

Кондрат стоял рядом в одной нательной рубахе.

‐ Наши, – он послушал ещё. – Наши, командир. Ишь как дают.

Стояли долго. Потом стало стихать, и в паузе, на грани слышимости, донесся ответный огонь.

Батя вышел из штабной землянки уже в шлемофоне.

‐ От машин не расходиться. Завтракать сейчас.

Спиридоныч грел кашу при одном фонаре и стучал черпаком по краю котла тише обычного. Ели молча и быстро. Небо на востоке было ещё темное, но уже с серой полосой понизу.

Артём подсел ко мне со своим котелком и зевнул так, что у него хрустнуло в челюсти.

‐ Товарищ лейтенант, а сегодня какое? Я вчера письмо начал, а число не поставил?

‐ Пятое, – я поставил котелок на землю. – Пятое июля.

Глава 11

Котелки собрали в темноте, и больше в тот день никто за стол не садился.

К машинам разошлись в четвёртом часу. Кондрат уже стянул чехол с фонаря и вытирал плекс изнутри, хотя делал это и вчера вечером. Я влез, пристегнулся и сидел, положив руки на борта. С запада тянуло гарью, но пахло не по‑нашему – не порохом, а чем‑то сладковатым.

Сидеть в кабине в готовности номер один я научился ещё в прошлом году, и весь секрет тут один: не думать. Если начнёшь – время замедлится. Поэтому я в третий раз проверил, как ходит рукоятка перезарядки, потом смотрел, как Кондрат в полутьме пристраивает под правое колесо колодку, потом слушал, о чём говорят у соседнего капонира.

Гаврилов объяснял Лапшину, что портянку надо мотать углом внутрь, а не наружу, и что его самого этому в позапрошлом году учили. Лапшин отвечал, что у него и так всё в порядке.

Небо посветлело быстро, и сразу стало видно, что оно не пустое. Высоко на юго‑западе тянулись тонкие ниточки, и их было много. Соседей подняли раньше нас, ещё затемно, и не на прикрытие, а по немецким полям. Мы это узнали только к обеду от связного: пошли большой группой, вернулись не все и не так, как рассчитывали, потому что немцы к их приходу были уже в воздухе.

Первую восьмёрку повёл Батя. При мне он этого не делал ни разу. Взлетали с интервалом, потому что мешала пыль. Я разбегался по своей колее, левее чужого следа, и всё равно поглядывал на компас и прислушивался к гулу. За рощей собрались и потянули на запад. На подходе к передку глаза у меня разбежались.

Небо было забито. Внизу под нами тянулись клинья бомбардировщиков, один за другим с промежутками. Выше и правее точки, которые ходили кругами; ещё выше кто‑то перестреливался, и оттуда падал длинный чёрный хвост. По земле от горизонта до горизонта лежала сплошная серая полоса, в ней то и дело мерцали вспышки.

‐ Кама, я Тополь. Впереди справа ниже вас, двадцать «лаптёжников». Прикрытие сверху.

‐ Бьём передних, – это уже Батя. – Не растягиваться.

Их оказалось не двадцать, а почти вдвое больше, они шли двумя группами с полной подвеской. Я потом много раз пробовал вспомнить этот первый заход по порядку и не смог. Помню, что довернул за Батей, впереди развернулось звено «мессеров» и прошло встречным курсом так близко, что я увидел заклёпки на капоте.

Когда мы вывалились на них сверху, крайний слева «юнкерс» сбросил всё разом, не доходя до цели, и полез вверх с левым разворотом. Я пошёл за ним, и в прицеле у меня были неубирающиеся ноги в обтекателях и край гранёного фонаря кабины стрелка. Он бил в меня и мазал, трассы уходили выше. Я подтянул, взял поправку и нажал. В этот момент между нами прошёл кто‑то третий – снизу вверх, поперёк метрах в сорока – и я рванул ручку так, что в глазах потемнело. А после впереди не было уже ни «юнкерса», ни третьего.

Зато дважды я отвернул от своих. Один раз это был Гаврилов, второй – вообще чужая машина с белой полосой на киле, из какого‑то другого полка. Развернуться было негде. В наушниках орали все сразу, потому что волны у соседей были рядом.

‐ Второй, где ты?

‐ Справа сзади, я второй!

Домой шли минут пятнадцать, и всю дорогу я летел, задрав голову, потому что за спиной у меня могло быть что угодно. Артём знал это без напоминания и держался так, чтобы видеть мою заднюю полусферу.

Сели в половине шестого. Первое, что я услышал, вылезая, что где‑то за рощей уже гоняют мотор. Заправку и зарядку мы немного переиграли ещё третьего. Раньше как шло: сел, зарулил, заглушился, подошёл заправщик, следом оружейницы с лентами. А вот с боеприпасом Кондрат по моей просьбе смухлевал: ящики с патронами и запасной баллон для перезарядки перетащили из общего склада к самому капониру под бруствер, чтобы Клаве не бегать за ними после каждого вылета.

‐ А если в них попадёт? – забеспокоился Кондрат.

‐ Так не кучей же лежат, а по одному под накатом.

Заболотный, узнав об этом, прошёлся вдоль капониров, посчитал шаги от склада до стоянки и согласился, только велел до заката растаскивать обратно, от греха.

В первый день это дало минут десять. Пятого – и того больше, потому что одним заходом Клава успевала набить сразу вторую ленту, пока подходил заправщик. Она работала с двумя девчатами, и на них было страшно смотреть уже к обеду. Ленты набивали с ночи, но их всё равно не хватило. Она затягивала лючок и разгибалась не сразу.

‐ Меченый, у тебя левая опять греется?

‐ Не знаю. Я ничего такого не заметил.

‐ Ты стрелял‑то сколько?

Я ответил – три раза. Она посчитала на пальцах остаток и объявила, что тогда явно больше, и чтоб не выдумывал.

Второй раз ушли в семь сорок. Ходили над Быковкой, там уже горело в трёх местах, дым сносило на восток длинными косыми полосами. В этом дыму всё и произошло.

Нас потолкали сверху. Я успел увидеть пару, которая валилась на нас из солнца, крикнул и пошёл вверх навстречу, и мы разошлись. А когда я вывалился из виража, ни пары, ни Артёма не было.

‐ Второй, я пятый.

Ничего. Треск, чужие голоса, кто‑то далеко и очень спокойно требовал «Тополь» на приём. Второго июня, над Киевским, было ровно то же самое, и тогда он шёл домой один двадцать шесть минут и привёз девятнадцать пробоин. Я развернулся и полез вверх, потому что искать надо там, где выше.

Он появился через шесть минут, сверху и сзади на хорошей скорости и пристроился как ни в чем ни бывало. Потом на земле Кондрат сказал, что видел, как он заходил, и это было красиво.

‐ Я вас видел всё время, товарищ лейтенант. Только подойти не мог.

‐ Скорость какая была?

‐ Четыреста двадцать.

В моменте разбирать было некогда. Внизу под дымом шли «юнкерсы» на второй заход, и мы двинули за ними. Я в тот вылет попал наконец по одному в правую плоскость, но он оттянулся дальше и ушёл со снижением на юг, записывать я его не стал.

К девяти на поле стало не пройти. Приехала полуторка с боеприпасом из БАО, потом вторая, потом трактор поволок за капониры машину третьей эскадрильи с разбитым хвостом. Гринька, тот мальчишка из Дубровки, которого Пахомыч в июне приставил к макетам, притащился с утра и не ушёл ни в обед, ни к вечеру. Его гоняли раза четыре. К третьему вылету он таскал воду от бочки, а перед темнотой сидел на бруствере и спал сидя, свесив голову.

По ложной стоянке у Гнилого лога в то утро отработали дважды. Мы это видели с воздуха на подходе, над логом стояли столбы дыма. Заболотный к обеду съездил туда сам и вернулся в приподнятом настроении.

‐ Сколько там утром стояло? Сорок. А сейчас двадцать восемь. Спрашивается, что с остальными двенадцатью? Правильно, они в щепки. И это, товарищи, самые полезные щепки в дивизии.

Нюра со своими девчатами просидела в землянке весь день. Парашют после каждого вылета не перекладывают, но у одного из третьей эскадрильи пришлось: он выбирался из кабины через залитую водой стоянку и упустил парашют в лужу. Нюра развесила его на растяжках у землянки.

‐ Тут особо не учиться надо, просто делай каждый раз одинаково, – объяснила она Гриньке, который стоял и расспрашивал, сложно ли потом складывать.

Спиридоныч подъехал к капонирам с термосами, как ездил на Кубани. Никто не хотел есть. Он постоял, поругался, налил всё равно и оставил. Меринок его в тот день ходил спокойно; Спиридоныч уверял, что мерин разрывов совсем не боится.

Третий вылет был в двенадцать, и он оказался самым длинным.

Шли восьмёркой: внизу Голубь с Плужниковым и Пётр с Гавриловым, выше мы с Артёмом и Кузьмин с новым сержантом Лапшиным. «Тополь» вывел нас на группу «хейнкелей», шедших на дорогу. Вышли мы удачно – со стороны солнца и с превышением.

Голубь пустил Плужникова первым. Сам он на своей новой «эфэн» остался сзади и сверху, а Плужникова отправил в атаку. Тот пошёл хорошо: подобрался снизу, ударил по крайнему, отвернул через низ и стал догонять ведущего. У «хейнкеля» задымил левый мотор.

Дальше всё сложилось в минуту. Прикрытие свалилось сверху, и было их не двое и не четверо, а куда больше, и завертелось все так, что я потерял из виду и Голубя, и Петра.

Первого пропустил над собой – увидел только тень, скользнувшую по крылу, и как впереди слева воздух прошили две дорожки. Ушёл переворотом вниз, вывел у самой земли, поймал в развороте второго и не достал. Мотор к тому времени грелся, температура масла стояла у верхнего предела, я держал жалюзи настежь и всё равно косился на прибор все чаще.

Потом я взял третьего. Он устремился вверх на боевом развороте и на верхней точке провис. С полутора сотен я всадил ему в корень плоскости, он завалился на крыло, и падал долго, и потом внизу вспухло чёрное облако. Артём в эфире выдал что‑то нечленораздельное и тут же дважды нажал кнопку.

Восемнадцатая. Посчитал я её только вечером, а тогда просто отвернул и стал искать своих. Домой пришли врозь, и на стоянке я насчитал шесть машин. Потом сел Гаврилов, стало семь.

Плужников не вернулся. Голубь заглушился, посидел в кабине с минуту, потом вылез и пошёл к штабной землянке. Бате он доложил, что в ту минуту на них навалились сверху двое, что он крутился с ними, и вниз смотреть было некогда. А когда вышел, внизу уже никого не было. Пётр слышал в эфире полслова и не разобрал даже голоса.

Пост ВНОС в тот день был перегружен и передавал только самое основное. К вечеру из пехоты пришло, что у Раково днём горел на земле Ла‑5 и лётчик из него не вышел, по времени сходилось. Батя записал в тетрадь с вопросительным знаком и сказал Гурееву пока ничего не отправлять.

Я подошёл к Голубю перед четвёртым вылетом, когда он сидел на ящике и наматывал на руку ремешок от планшета.

‐ Он «хейнкеля» успел снять. Точно, я видел дым.

‐ Это ведь я его пустил вперёд.

‐ Так и надо было. Он у вас с ноября летает.

Голубь посмотрел как будто сквозь меня пустым взглядом.

‐ Ни черта ты не понимаешь.

Больше он в тот день не сказал мне ни слова.

Вещи разбирать было некому и некогда. Гуреев только переписал в тетрадь то, что лежало в планшете, а остальное так и осталось на нарах. Кто‑то из третьей эскадрильи вечером, не разобравшись, начал было туда укладываться, и его увели.

Зенитчики за рощей в тот день работали трижды, и гильз у них насыпалось столько, что Патрону хватило бы до осени. Он до них не добрался. Весь день пролежал в щели за землянкой оружейников и вылез только в темноте. Это заметили из‑за того, что впервые за месяц у оружейников под стенкой ничего не прибавилось.

Захарыч со своим Аркашей вернулся из третьего вылета последним, и от капонира было слышно, как он его отчитывает. Из всего разноса разобрать получилось примерно такое: летал ты, говорит, сегодня прилично, а докладываешь как на именинах у тётки, растекаешься; докладывай коротко, а красиво выводить на гармошке своей будешь.

Пётр сидел между вылетами на бруствере с планшетом на коленях, начинал письмо, писал строчки три и складывал обратно. Обожжённая половина лица у него в жару блестела, и он всё время промакивал её рукавом. Гаврилов рядом стягивал сапог и обнаружил, что портянка сбилась в жгут и натёрла ему до крови.

Четвёртый вылет был в четыре часа по тревоге. Взлетали шестёркой прямо из‑под сетей, и я разбегался, все еще тяжело дыша после того, как рванул к машине. Шли низко, на двух тысячах, потому что «Тополь» кричал, что «лаптёжники» уже на подходе, и высоту набирать некогда. Мы их встретили над самой позицией, когда первое звено ещё только становилось в круг.