Текст книги "Семь лун Маали Алмейды"
Автор книги: Шехан Карунатилака
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц)
– Вы слышали о Симоне Визентале? – первый вопрос, заданный тебе Эльзой.
Дело было в клубе центра искусств, она поймала тебя, ты делал вид, будто слушаешь «Гвоздь в гроб», они в тот вечер играли каверы Talking Heads. На самом деле ты рассчитывал соблазнить парнишку с французским акцентом, и Эльза спутала тебе все карты.
– Он выжил в Аушвице и тридцать лет охотился за нацистами, притом что в его распоряжении были только фотографии.
У Эльзы тогда была короткая стрижка, но она все равно красила губы красной помадой.
– Я знаю, кто такой Симон Визенталь, но я не знаю, кто вы такая, и я пришел послушать музыку.
Она купила тебе выпить, потом заказала еще, ты притворился, что не заметил.
– Вы пришли, потому что вас навсегда выгнали из трех казино и вам нравится тот богатый парнишка. Кстати, он не гомосексуал. Даже вы это знаете.
Тебя не обидеть ни «гомосексуалом», ни «педиком», ни «гомиком», потому что ты ни тот, ни другой, ни третий. Ты обычный красивый мужик, которому нравятся смазливые парни. Ни больше ни меньше – и никого не касается. Ты оглядываешь ее костюм, ее вкрадчивую улыбку, прихлебываешь пиво, которое она купила тебе, и молчишь.
– Если вы продадите нам ваши фотографии, мои работодатели выплатят ваши долги в «Бэлли», «Пегасе» и «Стардасте».
Ты увел ее на балкон, там обнимаются мужчины и женщины, но не друг с другом. Ты уселся в тени и сказал, что готов ее выслушать.
– Нам известно, что у вас есть снимки погромов 1983 года.
– Их теперь так называют?
– Мне больше нравится так, чем «беспорядки». А когда говоришь «геноцид», люди злятся, особенно сингальцы.
– После 1983 года я перестал называть себя сингальцем, – сказал ты, хотя ты и раньше так себя не называл. У столичных хиппи 1970-х ты перенял не только кислоту, а нечто большее. Ты верил, что все мы ланкийцы, дети Кувени, ублюдки Виджайи. Кумбая, кумбая[50]50
Строчка из госпела «Приди, Господи» (Kum bay a – искаженное Come by Here).
[Закрыть].
– Это же ваш снимок, да?
Фотографию женщины в шальварах – той, что облили бензином, – так и не опубликовали в Newsweek. А этот матовый снимок размером 27 × 7 отпечатан с оригинального негатива. Ты сделал всего две копии: одна у тебя в коробке, другая в Нью-Дели.
– На кого вы работаете?
– КНФПСТМ. Сокращенно «Фонд».
– Что это такое?
– У нас есть юристы и деньги. Мы ищем убийц, участвовавших в резне 1983 года.
Твой смех напугал геев и лесбиянок, милующихся в тени.
– Нам говорили, у вас есть неопубликованные снимки.
– Кстати о Визентале, – сказал ты, – в прошлом месяце в казино я познакомился с двумя израильтянами.
– У вас есть еще фотографии 1983 года?
– Они представились кинопродюсерами. А потом один из них напился и начал хвалиться, что торгует оружием. Они-де продают тяжелую артиллерию политическим тяжеловесам.
Она не испугалась, улыбка ее не исчезла, Эльза отпила апельсиновый сок и ответила как ни в чем не бывало:
– Я знакома с Яэлем Менахемом. Они снимают дерьмовые боевики и продают дрянное оружие правительству.
– В этом-то и беда всех торговцев оружием. Они снимают дерьмовые боевики.
– Мистер Алмейда. У вас есть фотографии массовых убийств тамилов в 1983 году?
– Вы работаете на тех, кто покупает дрянное оружие у богоизбранного народа?
– Мы не ТОТИ. Хотя наши цели не то чтобы не совпадают.
– Вы говорите как политикан.
– То, что творилось в 1983-м, иначе как зверством не назовешь. Восемь тысяч домов, пять тысяч магазинов разрушены, сто пятьдесят тысяч людей остались без крова, трупы никто не считал. Правительство Шри-Ланки не признало случившееся, не принесло извинений. Ваши снимки помогут это исправить. Скажи мне, колла, за кого ты?
Ты глубоко вздохнул, точно собирался ее ударить, и рассказал ей про коробку. Эльза уже не улыбалась: она подняла брови и слушала, не перебивая.
* * *
Вначале было забавно. Когда были только вы с Эльзой. Ты приносил негативы ботанику по имени Виран в ателье «Фуджи-Кодак», он помогал тебе распечатать фотографии 1983 года, какие-то увеличил, какие-то улучшил. Виран ловко проявлял снимки, а вот в сексе стеснялся. У него дома в Келанийи оборудование было лучше, чем в ателье «Фуджи-Кодак». Твои частные заказы он брал домой, а порой и тебя, Эльзу же – никогда.
– Как вы определите, кто на снимках?
– Есть база данных по всем фотографиям из удостоверений личности. Есть компьютерные программы, которые распознают изображения. Мы отсканируем эти крупные планы и сопоставим.
Эльза добавила себе в кофе корицу, и кофе сравнялся цветом с ее кожей.
– У вас есть такие технологии?
– Нет, конечно, дурачок. Может, лет через пятьдесят, – ухмыляется Эльза. – Но у нас есть знакомые в Велле и Бамбе, они могут знать, кто на снимках.
Она дала тебе чек с пометкой «КНФПСТМ» и сказала, что ее интересуют любые снимки, изображающие тяжкую долю тамилов. Ты ездил в командировку на север с военными, потом на восток с репортерами Reuters. Ты вернулся с кучей снимков, отвечающих ее требованиям.
В следующий раз вы встретились с Эльзой в 1988-м. Она позвала тебя в отель «Лео», но на этот раз пришла не одна. На диване сидел Кугараджа. Красивый и крепкий, как ты любишь, хотя ты любишь всяких.
Стены люкса в отеле «Лео» были обклеены твоими фотографиями 1983-го, на каждом лице – бумажка с надписью:
Мужчины-сингальцы танцуют у горящего магазина (4 лица).
Обнаженного мальчика-тамила забивают ногами насмерть
(3 лица).
Копы в униформе наблюдают, как тамилок вытаскивают из автобусов (6 лиц).
Кугу тебе представили как двоюродного брата Эльзы, но по тому, как он скользнул мимо нее и сел на диван, ты заподозрил, что их отношения куда интимнее.
Он протянул тебе лист с адресами, спросил, сумеешь ли ты незаметно сфотографировать тех, кто там проживает.
– Мы выследили семерых участников погромов 1983 года. Нам нужно подтвердить их личность.
– А потом?
– Их ждет суд.
Ты смеешься, Куга мило улыбается.
– Разве я сказал что-то смешное?
– Никто не возьмется за это. Или вы сами будете их судить?
– Есть много способов осуществить правосудие.
– Я думал, вы не из ТОТИ.
Эльза накрывает ладонью колено кузена, и он умолкает.
– Маали. Вот ваш чек за снимки из Ванни. А это аванс за следующее задание.
Ты посмотрел на чек, вспомнил, как дада говорил тебе, что фотографы ничего не зарабатывают, разве только снимают свадьбы, и что с дипломом социолога ты в лучшем случае устроишься учителем. «Надо делать что-то одно, и делать это хорошо», – говорил тебе человек, для которого «что-то одно» не значило «быть отцом».
– Будут еще задания?
– Поезжайте по этим адресам, скажите, что проводите перепись населения. Сфотографируйте их. Предложите им бесплатно сделать снимки для удостоверения личности. Бесплатно сингальцы согласятся даже взять тамильскую газету.
– Но это обман.
– Ты за кого, колла?
– Я за того, кто хочет, чтобы ланкийцы больше не гибли.
– Вот и славно. Мы хотим, чтобы эти чудовища мучились. И они будут мучиться.
– Как?
Кугараджа взял фотографию, ты сделал ее в Ванни. Ты ездил туда в качестве всего лишь помощника иностранных журналистов, следовательно, кадры, которые ты сделал, можно было продать тому, кто заплатит больше. КНФПСТМ достались снимки, от которых отказались военные и Associated Press.
– Вы знаете этого человека?
Этот снимок ты сделал у «Тигров», притворившись, будто чистишь камеру. В тот самый раз, когда возил одного противного репортера из Reuters снимать лагерь ТОТИ.
– Это полковник Гопалласварми, – отвечаешь ты.
– Он же Махатийя. Что вам о нем известно?
– Он начальник единственного лагеря «Тигров», где можно фотографировать. И еще к нему прислушивается их командующий.
– Говорят, он плетет заговор против командующего «Тигров».
– Я не слушаю сплетни. Я их только распространяю.
– Этот парень большой шутник. – Кугараджа подвинулся вперед, ты развалился в кресле, скрестил руки на груди. Судя по его взгляду, он и сам был не прочь отколоть шутку. Или расколоть кому-нибудь череп.
Ты закурил, не спрашивая разрешения, потому что этот мужик и возбуждал тебя, и пугал.
– Так за кого ты, колла?
Следуя твоему примеру, Эльза Матанги – инстинктивно, точно собака Павлова, – зажигает сигарету.
– За тех, кто мне платит.
Тебе объясняют, что у КНФПСТМ есть подшефный приют в Вавунии и клиника в Медаваччийи и что военные отказываются обеспечивать их безопасность. Этот самый полковник Гопалласварми управлял Северо-Центральной провинцией и мог обеспечить защиту.
– Мы хотели бы, чтобы вы организовали нам встречу с полковником.
– Я с ним не знаком.
– Вы достаточно с ним знакомы, чтобы возить репортеров к нему в лагерь.
– Это образцово-показательный лагерь. Вроде голливудских декораций. Полковник не общается с посторонними.
– Мы не посторонние.
– Разве КНФПСТМ не опасно иметь дело с ТОТИ?
– Большинство наших проектов на севере и на востоке. И власть там ТОТИ. Вам это уже известно.
То ли внушительный чек, то ли внушительное количество виски в стакане, налитом тебе Кугой, то ли его внушительные предплечья – ты отметил их объем, когда он протянул тебе стакан, – то ли шершавость ладони, коснувшейся твоей спины, но ты вдруг поймал себя на том, что тебе нравится и компания, и разговор.
Проект, связанный с погромами 1983 года, вызывал у них воодушевление, тебя же переполнял страх.
– Вы правда думаете, что сумеете привлечь к ответственности тысячную толпу?
Куга подмигнул тебе – то ли с братской любовью, то ли намекая, что в мыслях у него такая же порнография, как у тебя.
– В любой толпе, пусть самой большой, первым делом нужно бить по лидерам. Это азы.
– Судя по вашим словам, вы или люди серьезные, или глупцы.
– Не всем же быть шутниками, – парировала Эльза.
Они обсуждали так называемое подразделение Махатийи и как раскол в ТОТИ повлияет на тамилов. Эльза сетовала, что ТОТИ превратились в фашистов и затыкают рты прочим тамилам. Куга набросился на нее:
– Единогласное мнение тамилов – удовольствие дорогое. Тамилов оно не спасет. А вот громкий голос, который услышат все, – спасет.
– Доктор Рани высказывалась во всеуслышание, – возражает Эльза. – И ей заткнули рот.
– На чьей вы стороне, Куга?
Ты положил ладонь ему на плечо, но на тебя так посмотрели, что ты тут же убрал руку. Больше не надейтесь, что вам подмигнут, мистер Маали.
– Ваша амма наполовину бюргерша, наполовину тамилка, верно? – спросил он. – Вы полукровка, как я. Но в вашем удостоверении личности стоит фамилия «Кабалана». Скажите спасибо отцу. Сингальская фамилия – лучшее, что он дал вам.
Ты подумываешь обидеться, возразить: вы не знаете ни меня, ни моего отца. Но Куга, конечно, прав. Ты унаследовал от отца фамилию – а еще отвращение к деньгам и к тем, кто ими кичится.
«Большинство социалистов Коломбо не то чтобы любят бедняков. Они просто ненавидят богачей», – говаривал твой дада, точно эта фраза родилась в его великолепном мозгу.
– Я возьмусь за этот проект по 1983 году, – произносишь ты. – Потому что вы мне платите. И потому что я был там. И потому что этому правительству предстоит ответить за многое.
– Осторожнее, колла, – предостерегает Эльза. – За такие слова вас сожгут на костре из покрышек.
– Поэтому я и не могу шпионить для вас за полковником.
– Мы и не просим вас шпионить. Организуйте нам встречу.
– Разве костер из покрышек хуже застенков ТОТИ?
В ту пору, когда смерть казалась тебе маловероятной, ты любил пошутить о ней – впрочем, как и все мы.
Ты взял чеки, обменял их внизу на фишки, там же и проиграл их в покер, потом отыграл в баккару. Ты пошел на железную дорогу, но не нашел никого, с кем бы пообжиматься. Глядя на камни внизу, на этот непрочный больверк[51]51
Больверк – инженерное сооружение для защиты морского берега от волн.
[Закрыть], не дающий стихии поглотить берег, ты вспоминал, что сказал тебе Куга на прощанье:
– Надеюсь, вы никому ничего не рассказывали о КНФПСТМ.
– Я не очень-то разговорчив.
– И хорошо. В этой стране полно тех, кто много говорит. И мало делает.
– Я никому ничего не сказал.
– И хорошо. Нам не нужна шумиха, чтобы делать правое дело.
Куга протянул тебе руку. Ты пожал ее, он притянул тебя к себе, сдавил твою ладонь в своей. Ты поморщился, а он все не отпускал твою руку, смотрел, как ты корчишься.
– Никто же не хочет, чтобы его сожгли на костре из покрышек, верно?
Куга подмигнул и наконец выпустил твою руку.
Дом, немилый домДом в Бамбалапитийи принадлежал матери твоего отца, она оставила его сестре твоего отца, а после того, как твой отец развелся с первой женой, дом перешел к ней. Ты, сын первой жены, вырос здесь посреди плюмерий, спящих собак и родительских войн. Ссоры происходили на кухне, веранде и балконе. Ты прилетел сюда с попутным ветром и узнал, что нынешняя ссора уже выплеснулась на улицу.
На изгибе дороги через три дома от вашего стоит «лансер» Джаки и наблюдает за происходящим издали. В воротах – твоя амма и Стэнли Дхармендран рычат на копов и Эльзу. В машине бушует другая ссора.
– Так, может, в этой коробке ничего и нет, может, это очередной дурацкий розыгрыш Маали?
– Вечно ты все упрощаешь, – парирует Джаки.
ДД сжимает кулаки, хрустит костяшками. Это значит, ему смертельно хочется курить. Девять месяцев назад ты заключил с ним пари, что он не выдержит год без курения, а проигрывать ДД ненавидит больше, чем любит тебя или сигареты. На этот раз к воспоминанию не примешивается боль.
В школе Дилан Дхармендран был членом каждой спортивной команды. Ты ненавидел регби так же сильно, как крикет, но с удовольствием смотрел, как он играет. Он был капитаном команды по водному поло колледжа Святого Иосифа, а ты был приставлен следить за дисциплиной и, поправляя свою белую униформу, подолгу пожирал глазами его блестящее, точно глазурованное, тело.
Когда вы встретились снова – через десять лет после школы, – тело его изменилось, но улыбка осталась прежней, как и смуглая кожа, и привычки тугодума. По шкале от одного до тринадцати он по-прежнему набирал ровно десять. Он понятия не имел, что много лет назад ты о нем мечтал. Когда ты вместе с его кузиной Джаки перебрался в квартиру его отца, он не узнал тебя и толком с тобой не общался.
За шесть мучительных месяцев все это постепенно изменилось. К тому времени ты уже глухой ночью заглядывал к нему в комнату, это последний раз, говорил он тебе, и вы болтали о том, как отправитесь путешествовать. Если вы куда-то вместе ходили, представлялись старыми школьными друзьями, и никто ни о чем не знал – хотя, пожалуй, все всё знали. Он думает, ты где-то в темнице и, если он пустит в ход свои связи в благотворительном фонде, правильно подаст жалобу, тебя тут же освободят. Твой любимый маленький дурачок.
– Он говорил, что уезжает?
– Ничего он не говорил.
– Он попросил меня прийти в центр искусств или в отель «Лео». Хотел мне что-то сказать. Обещал перезвонить и подтвердить встречу. И как обычно, не перезвонил.
– Он каждый день играл в казино. – Джаки глядит на кузена со смесью жалости и насмешки.
– Думаешь, он мертв? – У ДД осекается голос.
Каждый раз, когда ты возвращался из командировки, он массировал тебе плечи и ступни, а ты рассказывал ему об увиденных ужасах.
Стоило тебе замолчать, как он тут же менял тему и сообщал, что некий американский колледж предложил ему стипендию для изучения ухудшения экологической обстановки в странах третьего мира или что-то в этом роде. Никто не наносит экологии такой вред, как Америка, отвечал ты: чему тебя там могут научить, ведь мы-то живем в раю? Вы спорили о преступлениях и грехах США, чтобы не спорить о том, придется ли вам там жить.
– Маали говорил, он единственный из фотографов сотрудничает и с военными, и с иностранной прессой, и с «Тиграми», – сообщает Джаки. – Я думала, он хвастается, как обычно.
После ссоры с ДД она увозила твои отмассированные ноги прочь из города, рассказывала тебе о том, чей муж спит с чьею женой, о школьницах, которых Джаки портила в театральных кружках, о панковских песнях, которые она тайком вставляла в плейлисты на радио.
Пропустив нескольких стаканчиков эля, ты жаловался на ДД, Джаки давала тебе одну из своих дурацких таблеток, вы смеялись, как дураки, и ни разу не заговорили о том, что ты повидал на передовой. О том, почему у тебя нет денег, хотя тебе только что заплатили. Или о тебе и о ней, о том, был ли ты верен ей и важно ли это вообще.
– Зачем нам ждать в машине? – Безупречной рукой ДД потирает вспотевший лоб.
– А зачем выходить, умник? Они нас и так видят.
– Ты знаешь, где эта коробка?
– Как и ты. Он сказал нам об этом после той вечеринки, ему тогда, как обычно, захотелось порисоваться. Помнишь?
– Маали вечно выдумывал всякую хрень, а потом говорил: «Ха-ха, какой ты доверчивый!» Тоже мне, шутник.
– Вот-вот. И еще обижался, если мы не смеялись.
– Он говорил, что он наемный убийца, и дулся, если ему не верили.
– Или что он спас детей в бункере. Или что видел в джунглях черную пантеру.
– Или что у него под кроватью стоит коробка со снимками, которые потрясут мир.
ДД умолкает.
– Думаешь, он это всерьез?
– Он говорил мне, что переставил коробку. Сразу после похищения Ричарда де Зойсы. Теперь коробка под кроватью у Камалы.
Джаки глушит мотор, они, пригнувшись, выходят из машины и крадутся вдоль Лориз-лейн. Ты замечаешь, что оба потолстели. ДД как жеребец, брюхо как у коровы, Джаки – что твоя павлиниха, ляжки как у панголина. Жалко, что амнезия не дает тебе забыть споры из-за Сан-Франциско, время, даром потраченное на аргументы и контраргументы.
– Я подумываю уволиться из своей благотворительной конторы. Может, вернусь в колледж. Я отправил резюме в несколько заведений.
Эту песню он заводил раз в месяц. Обычно когда ты не уделял ему достаточно внимания. Обычно когда ты собирал вещи, чтобы ехать в командировку, и у тебя не было времени на сцены.
– Если тебя арестуют за съемки митингов ДВП, я не стану просить аппу, чтобы он вмешался.
Ты мог бы ответить ДД: иди оближи своему аппе левое яйцо, – но тогда вы серьезно поссорились бы и ты опоздал бы на автобус. Ты мог бы сказать, что митинг ДВП был на прошлой неделе, а сейчас ты едешь в Тринкомали снимать репортаж о массовом убийстве в деревне. Что арестуют тебя едва ли, а вот «Тигры» похитить очень даже могут.
Вместо этого ты сказал ему, что любишь его больше всего на свете и вы все обсудите, когда ты вернешься. Обычно после этого он умолкал.
Ты замечаешь, что жеребец с павлинихой прячутся за манговым деревом. Тебя овевает ветерок, ты плывешь, точно пыль, к воротам, откуда доносятся крики.
– Это наша собственность, мы за нее заплатили, – настаивает Эльза Матанги, руки в боки, во рту сигарета. Кроме Эльзы, никто не улыбается.
– Есть такая штука. Под названием закон. – Стэнли грозит ей пальцем. – Я звонил министру юстиции. Покажите ему ваш ордер.
– Какая разница, Стэнли? Пусть ищут. Нам нечего скрывать, – говорит твоя амма. Рука у нее дрожит, и ты понимаешь, что она выпила три чашки. С тех пор как отец ушел, мать стала подливать себе в чай спиртное. Сперва бренди, потом виски, теперь вот джин. Камала даже прозвала бутылку Gordon ’ s «лекарством мадам».
– Дело не в этом, Лаки. У них нет законного права.
Твоя амма смотрит на заместителя суперинтенданта Ранчагоду, он стоит у ворот. Ранчагода кажется менее смущенным, чем Кассим, тот сидит в машине, таращится на свои колени.
– Вы говорили, что найдете моего мальчика. Вы нашли его? Что это такое?
– Чтобы его найти, нам нужна ваша помощь, мадам. В этой коробке хранится информация, – отвечает Ранчагода. – Вы препятствуете расследованию.
– Вы думаете, мой сын прячется здесь?
Из дома слышится стук. Разговор смолкает. Твоя амма с криком мчится на веранду.
– Камала? Омат?
Кухарка еще не вернулась с рынка, ее любовник метет двор и ничего не слышит. Камала и Омат – тамилы, они поменяли имена, чтобы найти работу в Коломбо, а после беспорядков 1983 года не стали менять их обратно.
Дом в Бамбе огромный: здесь хватило места вырасти семи братьям и сестрам, а трем слугам – состариться, но для аммы, дады и тебя он оказался слишком мал. Планировка в доме открытая, такие уже не строят, во дворе горшки с цветками, когда идет дождь, они мокнут, две веранды уставлены плетеными креслами, садик за домом отдан собакам аммы, они там срут.
Твоя амма, шаркая, идет в переднюю, Стэнли рядом, Эльза и Ранчагода сзади. Омат, садовник, вбегает сквозь боковую дверь в гостиную, куда никто никогда не заглядывает, разве что гости. Из кухни доносятся крики: воры лаются, материны собаки сладко спят. Ты проплываешь по комнатам, где некогда кричал и дулся, и попадаешь на задний двор.
Близ гаража и задней калитки – комната, где живут кухарка и водитель аммы. У входа картонная коробка – или то, что некогда ею было. Коробка пролежала там год с лишним, но ее никогда не трогали, тем более в такой спешке.
В коробке старые виниловые пластинки, изгнанные сюда кассетами Джаки и компакт-дисками ДД. И коробка из-под обуви, а в ней пять конвертов. После каждой командировки ты откладывал в эти конверты новые фотографии. А коробку из-под обуви спрятал под пластинками.
То ли жукам или змейкам, обитавшим под кроватью, картон пришелся по вкусу, то ли коробка отсырела в последний сезон дождей, да так и не высохла. Днище разорвалось, как мирные соглашения 1987 года. На полу валяются бумаги, пластинки и белая картонная коробка.
Здесь и письма, и авиаписьма – с твоим именем и этим адресом. Россыпь любовных записок, ими можно было бы шантажировать, если бы тебе этого хотелось, старые счета за воду, в основном оплаченные, и письмо от отца. Пластинки: «Иисус Христос – суперзвезда», «Каникулы в гареме» Элвиса, ABBA, Джим Ривз, саундтрек Queen к фильму «Флеш Гордон» – слушали это нечасто, теперь все пластинки лежат на мозаичном полу.
ДД и Джаки, стоя на коленях, роются в этой куче, как дети, которые ищут упавшие стеклянные шарики. Письма и музыкальные записи Джаки не интересуют: она берет в руки коробку из-под обуви.
– Дилан! Что ты делаешь? – рявкает его отец, твоя мама, прихрамывая, подходит к куче, достает из нее «Двенадцать рождественских песен» «джентльмена» Джима и «Кто теперь сожалеет?» Конни Фрэнсис: то и другое ее. Эльза что-то шепчет заместителю суперинтенданта, Ранчагода направляется к Джаки, та пятится от него, прижимая к себе обувную коробку.
– Это вещи Маали. Он велел мне сберечь их.
Джаки устремляет на детектива коронный свирепый взгляд.
– Тогда почему вы их взяли? – Эльза идет к куче.
– Потому что это вещи Маали. А не ваши.
– Давайте все успокоимся. И пойдем в дом. – Стэнли подходит к ДД, обнимает его за плечи. – Омат, будьте добры, уберите здесь.
Тебя так и тянет шмякнуть Стэнли по толстой лысой башке: тебе захотелось этого, едва ты увидел, как он со своим нарочитым кембриджским акцентом выступает в парламенте. С тобой он всегда держался в высшей степени вежливо, хотя вежливость служит ему оружием, как и всякому англичанину. Стэнли отправляет Ранчагоду на улицу, Эльза идет следом за всеми в гостиную, где никто никогда не сидит.
В обычной ситуации твоя амма предложила бы всем цейлонский чай и прохладительные напитки. Но сейчас ей явно не хочется никого ублажать. В руке у нее конверт от твоего дады – единственное его письмо, которое ты открыл. Ты не хочешь, чтобы она прочитала его, но не знаешь, как этому помешать.
ДД и Джаки ставят обувную коробку на журнальный столик, все обступают ее, точно музейную витрину. Коробка белая, черным и красным фломастером на ней написаны названия карт: туз бубен, король треф, дама пик, валет и десятка червей.
– Содержимое этой коробки – собственность КНФПСТМ! – восклицает Эльза, указывая на коробку, где некогда лежала пара коричневых сандалий из Мадраса.
Джаки берет в руки коробку, открывает крышку. Ты висишь над нею, глядишь на конверты, каждый помечен названием карты. Перед твоими глазами – хоть у тебя уже нет глаз – мелькают картины. Воспоминания о снимках – ты не помнишь, как их сделал, – и о вещах, которые не можешь забыть. Ты не подносишь к глазам камеру, что висит на твоей шее, страшась увидеть то, что она покажет тебе.
– Ничего. Не. Открывайте, – говорит Стэнли Д. – Это не ваше.
– Неправда, сэр, – возражает Эльза. – Маали сказал мне, что наши снимки лежат у него в коробке под кроватью. Вот коробка, вот кровать. Мой двоюродный брат заказал Маали снимки. Я выкупила оригинальные негативы. Это наше.
– А это чучело откуда взялось? – Стэнли указывает на вошедшего Ранчагоду.
– Сэр, Сайрил Виджератне, министр юстиции, мой начальник. – Долговязый Ранчагода выпрямляется во весь рост.
– Да что вы, – парирует папа ДД. – Так почему бы мне не позвонить ему. Пусть он во всем разберется.
Заместитель суперинтенданта Ранчагода даже не морщится, когда Стэнли ловит его на лжи. Эльза – уже без улыбки – качает головой.
– А пока что дайте сюда коробку, – велит Стэнли.
Джаки смотрит на него, вскинув брови, с таким же видом, как в тот раз, когда назвала свою тетушку глупой шлюхой. С таким же видом, как в тот раз, когда ты уговаривал ее извиниться перед начальником и попросить принять ее обратно. С таким же видом, как в тот раз, когда она призналась тебе, что знает, чем ты занимаешься с ДД, но ей плевать, лишь бы вы оба не заболели СПИДом.
Она переводит взгляд со Стэнли на Эльзу и открывает коробку. Вываливает пять конвертов на столик, рассыпав стрит.
