Текст книги "Семь лун Маали Алмейды"
Автор книги: Шехан Карунатилака
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)
Река эта шириной с бассейн в «Выдрах», вот только на берегах ее нет трамплинов для прыжков в воду. Она тянется бесконечно, как дороги в пустынях Австралии или кукурузные поля Америки, ты видел их в журнале «Нэшнл джиогрэфик», но так и не посетил. Ты смотришь, как река простирается по кокосовым рощам, по рисовым полям и скрывается за холмом вдалеке. Ты думаешь обо всем, что уже никогда не сделаешь.
Что же до указаний доктора Рани, тебя доставил сюда самый слабый ветер с озера Бейра, и демонов больше не видно. Река неглубокая, ты касаешься подошвами дна. Оно илистое, заминированное камнями. Солнце уже зашло, в небе луна. Вода настолько же теплая, насколько воздух прохладный. Ты в реке не один, вокруг тебя сплошь пловцы борются с течением и обнимают отмели.
Ты минуешь каждого, замечая глаза, болтовню, все говорят одновременно, кто-то друг с другом, кто-то сам с собой, ты ловишь себя на том, что бормочешь на языках, о которых и не подозревал, что ты их знаешь. «Ты не тот, кем себя считаешь». «Ты все, что ты передумал и переделал, где был и что видел».
Другие пловцы глядят на тебя и сквозь тебя, друг на друга и друг сквозь друга. У них твое лицо, хотя волосы у кого-то растрепаны сильнее, некоторые женщины, а кто-то и вовсе бесполый.
Ты устремляешься к горизонту, минуешь тамила, работника плантации, он спорит с аристократом из Канди, ты проплываешь мимо учителя-голландца, он болтает с арабским матросом. Одинаковые лица, идентичные уши.
Так это оно? Это Свет? То место, куда демонам путь заказан? Река омывает тебя, ты опускаешься под воду. Тебе не надо задерживать дыхание, у тебя нет дыхания, которое держало бы тебя.
Ты касаешься дна, и там тебя ждет оно. То, что ускользало от тебя все эти луны. Последнее, что ты сделал, последнее, что с тобой сделали, то, о чем ты забыл вспомнить. Правда, которую ты упрямо отказывался видеть, ответ, которого ты боялся сильней всего.
Ты дышишь в чистой воде, стираешь грязь с объектива и вспоминаешь последний вздох, который сделал как Малинда Алмейда Кабалана.
Твоя ценаКогда из тени той крыши появилась фигура, ты осознал, до чего Стэнли Дхармендран все же похож на сына. Плавные движения, симметричная голова, темная кожа, белые зубы, ступает пружинисто, покачивает бедрами. Он сказал что-то резко и коротко бармену, быкообразному парню, которого ты только что лапал. И повернулся к тебе.
Двое мужчин перетащили из тени пластмассовый стол и два пластмассовых стула. Ты узнал этих мужчин. Не официанты, не бармены: казино нанимают таких срывать злость на тех, кто сорвал куш, и обирать тех, кого обобрало казино.
Стэнли жестом приказывает тебе сесть, выбор невелик – сидеть лицом к Коломбо, к лестнице или к головорезам в тени. Ты решил сесть лицом к угрозе, спиной к живописному виду. Стэнли откидывается на стуле, ты замечаешь в его руке розовую записку с твоим почерком.
Приходи в бар «Лео» сегодня к 11 вечера.
У меня будут новости.
Люблю тебя. Маал.
Ты оставил ее на бадминтонной ракетке ДД, и, хотя нельзя исключить, что ДД прочитал записку и отдал аппе, шансы шесть из семи, что аппа обнаружил ее первым.
– Выпьешь чего-нибудь, Малинда?
– Вообще-то у меня в одиннадцать встреча с ДД.
– Когда я уходил, он уже лег спать. Вряд ли он приедет.
– Он не получил мою записку?
– Ты перепутал ракетки.
– Но я же с ним говорил.
– Правда? «Маали, Господи Иисусе. Мы с тобой не разговариваем неделями. А теперь ты зовешь меня тусоваться». – Стэнли растягивал гласные, подражая аристократическому выговору воспитанника британской частной школы, на людях ДД старательно его скрывал. У отца и сына была одинаковая походка, одинаковая кожа и одинаковый голос, тягучий, словно ириска.
– Так что ты хотел сказать моему сыну?
– Не ваше дело, дядя Стэнли.
– Согласен. Я не отниму у тебя много времени, – ответил Стэнли. – Я пришел попросить об одном.
Ты заметил, что в баре внизу стало тихо, вряд ли кто-то поднимется на террасу – разве что тайком пообжиматься.
– Я жду объяснений, дядя.
– Ты написал, что у тебя есть новости. Твои новости меня не интересуют. Я хочу знать одно. Твою цену.
– Цену?
– Сколько ты хочешь за то, чтобы исчезнуть из жизни Дилана?
– Может, миллион долларов. – Ты ухмыляешься. – Или столько же, сколько заплатили вы, чтобы стать членом кабинета. Зависит от того, что больше.
Стэнли словно и не обиделся.
– Сумма должна быть реалистичной.
– Если ДД хочет выкинуть меня из своей жизни, он может сказать мне об этом сам. Все равно меня и так вечно нет рядом.
– Где ты был?
– На севере, делал репортаж об индийских миротворцах.
– Для кого?
– Не ваше дело, дядя Стэнли.
– Дилан считает, что для военных, но ты, видимо, давно на них не работаешь.
– Меня послали снять репортаж о похищении Виджевиры.
– Говорят, тебя уволили, потому что ты ВИЧ-положительный.
– Это неправда.
– Ты проверялся?
– У меня положительно. Нет ВИЧ.
Старая шутка, произнесенная с интонацией Стэнли.
– Дилан – хороший мальчик. Замечательный мальчик. Но сбился с пути. Я считаю, ему нужно взяться за ум. А ты?
– То есть вы считаете, ему нужно вернуться в вашу фирму и прятать деньги богатых воров?
Дядя Стэнли закуривает сигарету, протягивает тебе пачку. Разумеется, он курил «Бенсон & Хеджес», марку со вкусом империализма, хотя эти сигареты выпускают на той же фабрике, что и «Голд Лиф», и «Бристоль». Ты берешь сигарету, закуриваешь, кончик вспыхивает ярко, как нить накаливания, и тускнеет до сажи. Он видел, как ты чиркаешь спичками, но зажигалку не предложил. ДД хвастался, что после смерти матери аппа уже не курит по две пачки в день, и ты тоже мог бы бросить, если бы прислушался к нему.
– Я думал, вы бросили.
– Дилан не курил, пока не познакомился с тобой. Он винил меня в том, что его мать заболела раком. Между нами бывали разногласия, но сейчас мы ладим. Он все, что у меня есть. Ты должен это понять.
Ты выдохнул дым и задумался, как бы отделаться от этого разговора. Может, уйти в туалет?
– Ты с этим официантом занимался противоестественным делом, так? А с моим сыном ты тоже это делал?
Стэнли подался вперед, спрятав сигарету в ладони.
– Почему – противоестественным?
– Это мой сын, свинья. Я посылал его в Кембридж не для того, чтобы дома какой-то педик заразил его СПИДом.
Телохранители в углу тоже курят. Когда Стэнли повышает голос, они направились было к вам, но он поднимает руку, и они отступают.
– Вы воспитали избалованного идиота, который ни черта не знает ни о своей стране, ни о ее народе. Я открыл ему глаза.
– Малинде Кабалане легко говорить. Ты впутал молодого тамильского паренька в свою политику и знаешь, чем это кончится.
– Я никогда не стал бы рисковать жизнью ДД.
– Поэтому ты позвал его в Джафну?
– Я позаботился бы о нем, – говоришь ты.
– Ты написал в этой записке слово «люблю». Это противоестественно.
– Противоестественно жениться. Есть ножом и вилкой. Исповедовать религию. Все это выдумано человеком.
– Да что ты знаешь о любви?
– Мне он дороже, чем вам.
– Тогда. Ты возьмешь эти деньги. И уйдешь.
Ты взглянул на пачку сигарет на столе и на бумажные рупии.
– Вы застали меня в удачный вечер. Сегодня я свободен от долгов. Я ушел от всех своих клиентов. И готов уехать, куда захочет ДД. В Сан-Франциско, Токио, Тимбукту. Надоела мне эта пердь. Да и ему за границей будет безопаснее.
Стэнли молча курил, смотрел тебе в лицо. Ты представил, что между вами шахматная доска, его слон против твоего коня, вы оба раздумываете, как провести свою пешку в королевы. Но на столе только полупустая пачка сигарет да пачка банкнот, которая слишком дорого стоит.
– И ты дашь ему отучиться в аспирантуре?
– Все, что он пожелает.
– А сам что будешь делать?
– Фотографировать свадьбы и бар-мицвы. Может, вернусь в страхование. Что угодно.
– А с азартными играми как?
– Я завязал.
Ты сказал это без тени лукавства.
– Ты продолжишь заниматься противоестественными делами с барменами?
Ты примолк, задумался, вздохнул.
– Нет, сэр. Я буду верен ДД. И никому больше.
Стэнли затушил последнюю сигарету и улыбнулся.
– Это все, что мне нужно было услышать, путха.
Он снова поднял руку, из мрака явились две тени.
Ты не раз видел их в казино, еще не зная, кто они такие. За то время, что прошло с 1983 года, Балал Аджит сбрил бороду, а Котту Нихал обзавелся брюшком, потому ты и не узнал их на фотографиях, которые увеличил по приказу Черной Дамы и Красавца-Валета. Зверь с топором и тот, кто зажег огонь.
Все-таки странно, что единственный тамил в кабинете министров сотрудничает с участниками погромов 1983 года, подумал ты, когда тебя схватили и повалили на пол. Из твоих джинсов выпала пачка купюр, Котту ее прикарманил, Балал сорвал с тебя подвески. Цепочки врезались в шею, ты почувствовал каждую из них. Черная, с панчаюдхой, была шершавая, серебряная, с анкхом – холодная, а шнурок с капсулами ободрал тебя до крови. Ты подумал, что, раз уж эти бандиты решили тебя задушить, им следовало бы сдавить тебе горло с другой стороны.
– На все твои цепи наложил проклятие святой человек. Тогда я и увидел эти капсулы. Почему у тебя на шее капсула, если ты не террорист? К чему вешать на шею яд, если ты не готов умереть?
Ты мог бы объяснить Стэнли, что ты сделал это на случай, если тебя возьмут в плен, на случай, если яд понадобится кому-то другому – и чтобы напомнить себе, что от мрака нас отделяет один телефонный звонок. Но Стэнли закатил тебе оплеуху, ткнул кулаком в нос и влил тебе в рот какую-то жидкость. Ты попытался сплюнуть, но он зажал тебе рот своей лапищей. Ты укусил его за палец, он вскрикнул, схватил Nikon 3 ST, висевший у тебя на шее, и ударил тебя по лицу. Твой глаз взорвался, голова отдернулась назад, ты мельком заметил Балала и Котту. Вид у них был не менее изумленный, чем у тебя.
Тебе еще два раза врезали камерой по лицу. Потом ударили ногой в живот, ты раскрыл рот, закряхтел, тебя затошнило.
– Дилан – все, что у меня есть. И к черту все остальное. Ты понял меня, нет?
Ты не мог дышать, а вздохнуть тебе было надо, чтобы сблевать, в голове твоей долото, в груди молот, в кишках иголки. Ты уже не гадал, кто ты и кто этот человек, который сказал «ты». Вы оба были тобою, и ты не был ни одним из вас.
– Приберете здесь? – Стэнли взял со стола салфетки, вытер руки.
– Конечно, сэр, – ответил Балал.
– И майору не говорите, пожалуйста.
– Сэр, мы этого не ожидали, – сказал Котту. – Мы приехали, чтобы его увезти. Как нам тащить его вниз в таком состоянии?
– Я тоже этого не ожидал, – признался Стэнли. – Но он не оставил мне выбора.
Балал кивает, Котту качает головой.
– Сэр, мы увезем этот мусор, но это будет дороже.
– Деньги на столе.
– Зря вы так, сэр. Если б вы мне сказали, мы отвезли бы его в местечко получше.
– Доброй ночи.
Ты слышал звук шагов по пыльной террасе – Стэнли в начищенных ботинках, он шаркает, как его красавец-сын. Ты ослеп и дрожал. Думал, что вся жизнь промчится перед глазами, но видел лишь тень и облако. И слышал только голос отца, он уговаривал тебя постараться как следует, голос матери – «хватит дуться», – глупый парень просил тебя поговорить с его отцом, печальная девушка сказала «О'кей». Когда ты открыл глаза, ты парил над террасой и видел здание насквозь до первого этажа.
Твой взгляд, словно рентгеновские лучи, проникал сквозь стены, точно смерть превратила тебя в супермена. Ты видел игроков на пятом, сутенеров на четвертом, шлюх, которые пьют чай внизу, в торговом центре, Эльзу и Кугу в номере люкс на восьмом, они ругались, как двоюродные брат и сестра. А потом на шестом ты увидел двух головорезов, они подняли свернутую покрышку и сбросили вниз. Как те покрышки, на которых они жгли людей, только эта покрышка развернулась и оказалась трупом. Ты летел вниз, думая о причинах и отговорках – и тех, кто уже никогда их не услышит.
Тело твое ударилось о стену здания, оставив пятна цвета багреца и обсидиана, пурпура и эбенового дерева, и ты почувствовал, как мимо тебя хлынули тысячи воплей. Это чувство сменилось ощущением не то чтобы утешительным, но и нельзя сказать, чтобы неприятным. Нечто истинное и невидимое, вроде микроскопической точки в этом колоссальном пустом месте.
Ты увидел лицо ДД и насколько оно не похоже на лицо его отца, увидел его в самолете, который садится где-нибудь в солнечных краях, ты представил, как он очищает отравленные колодцы, вообразил его улыбку. Ты представил, что он посвятил жизнь какому-нибудь бессмысленному делу, точь-в-точь как ты сам, и обрадовался. Каждый должен найти бессмысленное дело, ради которого стоит жить, иначе зачем дышать?
Потому что, если вдуматься, как только ты увидел свое лицо, узнал цвет своих глаз, попробовал воздух на вкус, почувствовал запах земли, испил из чистейших источников и грязнейших колодцев, это самое доброе, что можно сказать о жизни. А не ничего.
* * *
Когда твое тело ударилось об асфальт, тот не издал ни звука – по крайней мере, такого, который можно было бы различить за шумом города и гулом на краю света. Ты почувствовал, как твоя личность раскололась на «ты» и «я», потом на множество «ты», на бесконечность «я», которыми ты был когда-то и будешь снова. Ты очнулся в бескрайнем зале ожидания. Ты огляделся, это был сон, ты в кои-то веки понял, что это сон, и беспечно решил его переждать. Все проходит, особенно сны.
Ты проснулся с ответом на вопрос, который задают все. Первый ответ – да, второй – как здесь, только хуже. Иных прозрений у тебя не случилось, и ты решил снова уснуть.
СветПервыми об этом узнали пчелы. Потом лед. Потом деревья. Потом все матери мира.
Тесс Клэр в твиттере
Пять напитков
Вода не щиплет глаза. Даже успокаивает, как теплое полотенце, пропитанное корицей и лемонграссом, такие полотенца подают в отелях на юге, где ты частенько бывал с богатыми мужиками. Вода не синяя, не сине-зеленая, а белая. Того самого белого цвета, который, как сообщила тебе некогда детская книжка, складывается из всех оттенков спектра. Хотя, когда ты начал посещать уроки живописи и смешал все краски, которые нашел в палитре, у тебя получился черный.
Струи воды кружатся, утягивают тебя в глубину, мимо косяков угрей, рыб, мимо камней, поросших водорослями. Камни под водой обретают причудливые формы, обнаруживают щели, скрывающие источники света. Капли дождя пронзают поверхность воды над тобою, пузыри опускаются на дно бассейна. Ты ныряешь глубже и оказываешься у входа в пещеру, загороженного катящимися волнами и зазубренным валуном.
Стены, потолки и полы цвета разлившегося яичного желтка, твои глаза круглятся от света. Ты движешься к нему, потому что больше некуда. По бокам стены, у ног журчит ручей, впереди свет. Стены и потолки превращаются в зеркала, каждый изгиб бросает отраженный отблеск на другой. И если идти медленно, наклонившись под определенным углом, поймаешь свое отражение. Глаза твои меняют цвет с зеленого на голубой и карий. А вот уши не меняются.
– Вы как раз вовремя, Маал, – говорит доктор Рани. – Вечно вы все делаете в последний момент.
Она сидит за тонким столом, уставленным посудой, точно на банкете на одну персону.
– Так Свет – всего лишь зеркала? Не рай, не Бог, не родовые пути матери?
– Я не надеялась, что ты придешь, путха, – отвечает доктор Рани. – И рада, что ты здесь.
– И что теперь?
– Тебе надо выпить.
– Я не хочу пить.
– Садись.
Ты садишься за стол. Из посуды на нем только чашки всех цветов и размеров – точнее, емкости для питья. Всего пять штук. Чайная чашка с жидкостью золотистой, кружка с лиловой, рюмка с янтарным ликером, кокос с соломинкой и миска готуколы, панацеи от кашля и простуд, синяков и укусов насекомых, этой кашей ланкийские аммы пичкают беспомощных малышей.
Доктор Рани улыбается тебе и впервые не поднимает ни журнал, ни бровь.
– Чай – если хочешь забыть. «Портелло» – если хочешь вспомнить. Арак – если хочешь простить мир. Рекомендую. Тамбили – если хочешь, чтобы тебя простили. Кола канда – если хочешь попасть туда, где тебе самое место.
– Я так понимаю, о том, чтобы отпить из каждого по глотку, не может быть и речи?
– Правильно понимаешь.
– И всё? А если я люблю кофе?
– Не любишь.
– А если меня тянет выпить «Портелло», но при этом я хочу, чтобы меня простили?
– Если бы ты хотел взвесить все плюсы и минусы, нечего было тянуть до седьмой луны.
– Я был в плюсе. Моя жизнь – в минусе.
– На глупые шутки времени тоже нет.
– Так что же мне выбрать?
– Думаю, ты и сам знаешь.
Ты обводишь взглядом зеркала, женщину в белых одеждах. Ты встаешь из-за стола, подходишь к ней и обнимаешь ее, как никогда не обнимал свою мать.
– Я надеюсь, ваши дети проживут долгую жизнь. Я надеюсь, вы с мужем связаны навсегда.
Ты не знаешь, зачем это сказал, знаешь только, что говорил искренне.
– Очень любезно, Маал. А теперь пей.
Ты снимаешь сандалию, кладешь на пол. Снимаешь анкх, панчаюдху, смятые капсулы на шнурке, кладешь все это на стол. Вытираешь камеру банданой, кладешь бандану к цепочкам. Потом кладешь на стол и камеру.
Ты ни минуты не сомневался. Опьяняться тебе уже некогда, жажды у тебя не осталось, как и пристрастия к сладкому: нечего утолять. Свежая кола канда неотличима от испортившейся. Старая шутка. Ты тянешься к склизкой зеленой каше и выливаешь ее в глотку. Зажимаешь нос, задерживаешь дыхание и ждешь, когда она перенесет тебя туда, куда тебе нужно.
ВопросыТы просыпаешься в присутствии единственного истинного Бога. Ты узнаешь ее, хоть и забыл ее имя.
Ты не просыпаешься, но не знаешь, что не просыпаешься. Самое приятное в забвении – то, что его не ощущаешь.
Ты просыпаешься в материных родовых путях, плывешь к свету и, достигнув его, кричишь с досады.
Ты просыпаешься голым рядом с ДД и не можешь вспомнить, какой сегодня день.
Ничего из вышеперечисленного.
Ты у белого стола, ты стоишь, хотя ноги твои не чувствуют тяжести ни твоего тела, ни души. На столе телефон с круглым диском и журнал учета. Ты в белых одеждах, на твоей шее ом, перед тобою толпа все орут, но ты их не слышишь.
Ты зажимаешь уши, моргаешь, и звук овеивает тебя, как неожиданный ветер. Все выкрикивают вопросы, на которые у тебя нет ответа.
– Я не могу здесь оставаться. Как мне отсюда выбраться?
– Мне нужно видеть моих баба. Где они?
– Я не утверждаю, что это вы виноваты, но ошибки случаются, разве нет? Вы можете отправить меня обратно?
Ты снова моргаешь, и звук пропадает. Ты оглядываешься и узнаешь это место. Оно до бесконечности набито кричащими душами и придурками в белом, которые не могут им помочь. И отныне, похоже, ты один из этих придурков.
Звонит телефон. Голос знакомый, хотя ты не помнишь, чей именно.
– Откройте журнал. Если нужны ответы, откройте журнал.
Щелчок.
Перед тобой журнал с изображением листа бодхи на обложке. Ты открываешь его. Там всего три коротких слова, написанных от руки на линованной бумаге; ты узнаешь свой почерк. В словах заключается мудрость тысячелетий, глубокая мысль, дошедшая с первой ревизии вселенной.
Там написано: Не все сразу.
Ты смотришь на лица людей, замечаешь стариков, подростков, людей в сари и больничных одеждах, людей с кругами под глазами и стонами на губах. И узнаешь одно лицо. Ты подмигиваешь ему, слышишь только его голос, оставшиеся кричат беззвучно.
– Я прихожу сюда каждую Пойю, – говорит мертвый атеист. – Просто чтобы проверить, не предложите ли вы чего-то нового.
– Имя?
Он ставит свою отрезанную голову на стойку, наклоняет ее вперед, уставляет на тебя глаза – стеклянные шарики – и усмехается; нос у него крючком.
– Избавьте меня от рутины.
– Чем я могу вам помочь?
– Мои дети стали большие. Превратились в трудных подростков. Мне неприятно их видеть.
– Значит, вы хотите уйти к Свету?
– А что там, на той стороне? Я спрашиваю каждую Пойю, и никто из вас, придурков, ни разу мне не ответил.
Он был первым призраком, который заговорил с тобой семь лун назад. Похоже, луны его не пощадили.
– Говорят, у всех по-разному.
– Это я слышал.
– Но, по сути, там казино, – продолжаешь ты. – Нужно выбрать напиток или карту, или…
– Или девственницу? Я рассказывал вам свою теорию о девственницах?
– По сути, нужно выбрать, куда вам дальше.
– И вы выбрали это место.
– Оно выбрало меня.
– Чушь какая-то.
– Мне жаль, если вам так кажется.
– Это сказано в вашем журнале?
– Да.
– Так я получу компенсацию за то, что меня пристрелили дэвэпэшники?
Ты смотришь на атеиста, на лежащий перед тобой журнал и решаешь не переворачивать страницу.
– Вращайте колесо. Такая игра. Ланкийская рулетка. Дэвэпэшники, которые вас застрелили, уже мертвы. Вы можете провести следующую тысячу лун, проклиная своих убийц. Или сыграть в рулетку. Что выберете?
Он хмурится, чешет голову, как скептик, который пытается объяснить чудо.
– Да пошел ты, – говорит он и уходит.
* * *
В ту первую луну после слабого старта ты отправил восемь душ к Свету и тринадцать на осмотр ушей. Моисей и Хи-Мен – твои непосредственные начальники, они дружно кивают, но не указывают, что делать, и не хвалят тебя. Все, кто к тебе подходит, мертвы, травмированы и напоминают тебе женщин и детей из приграничных деревень, эти женщины и дети визжали, припав к земле, пока их дома горели. По большей части ты следуешь инструкциям в журнале, хотя порой отступаешь от них.
Как в случае с дамой в строительной каске, которая спрашивает тебя, почему ей привелось умереть от взрыва бомбы ТОТИ, тогда как в 1983-м она спасла от погромов сотни тамильских рабочих. Почему она скончалась от травмы головы, хотя всю жизнь носила каску. Ты открываешь журнал, там говорится:
Карма с течением жизни выравнивается. Если те, с кем поступили несправедливо, достигнут Света, попадут в лучший мир.
«Лучший мир» – эвфемизм, часто встречающийся в журнале. Моисей говорит, это чтобы избежать богословских споров с верующими (правда, после смерти таких остается на удивление мало). Ты отвечаешь инженеру и ее каске, что, если хочет, она может жаловаться – или уйти к Свету. Результат будет один и тот же.
– Так уж заведено. На человека сваливается невероятное везение, а он давным-давно думать забыл о своей трагедии. И наоборот. Нужно лишь потерпеть.
Она улыбается, жмет тебе руку.
– Каску не снимать?
– Я семь лун таскал на себе фотоаппарат. Он только оттягивал мне шею.
– А если мне что-нибудь упадет на голову? – спрашивает дама.
– Что-нибудь обязательно упадет вам на голову, – отвечаешь ты.
– Я работала на стройплощадках в Канди, – поясняет она. – Можете мне не рассказывать.
– И что вы винили в случившемся – силу тяжести или холмы?
– Если вам все равно, – говорит дама, – я, пожалуй, останусь в каске.
* * *
Доктор Рани поздравляет тебя с достижениями. Приглашает Моисея и Хи-Мена отпраздновать на краю Голл-Фейс-Грин, напротив дома, где ты когда-то жил. Вы празднуете с восходом и прохладным ветром. Здесь, Наверху, всё так же, как Там, Внизу. Ты отмахиваешься от похвал:
– Мне случайно повезло. Я никого не завербовал. Я не выпил колу канду.
– Неправда, – возражает добрый доктор.
– Это шутка, что я в конце концов оказался здесь?
– Это шутка, что вы в конце концов оказались где бы то ни было? – спрашивает Моисей.
– Нет такого понятия – в конце концов, – добавляет Хи-Мен. – Есть вы. Но вскоре вас не станет.
– Я думал, мы сейчас не на работе, – говоришь ты. – Хватит проповедей.
– Мы довольны вашими успехами, – говорит доктор Рани.
– Могу я вернуться и выбрать другой напиток? – спрашиваешь ты.
– Если хотите, – отвечает Док. – Но это все равно что прийти в казино и попросить сдать вам те же карты.
К твоей стойке подходит Водила, теперь он выглядит так, будто все его тело – протез. Голова отделена от туловища, как и руки-ноги. Он не знает, кто ты. Да и откуда? Он протягивает тебе пальмовый лист, ты посылаешь его на сорок второй этаж. Он возвращается еще более травмированным, чем прежде, ты отправляешь его в желтую дверь, как и велит журнал.
Водила качает головой, уходит в коридор, там с ухмылкой маячит знакомая фигура в черных мешках для мусора. Рядом с Сеной вампиры в плащах, они приветствуют Водилу, как потерянного брата, тем более что тот, скорее всего, таков и есть. Ты предупреждаешь охрану, но, когда Хи-Мен добирается до того места, где был Сена, его и след простыл, вампиры тоже ушли, увели с собой новобранца Водилу. Если бы ты счел это проблемой, это была бы твоя проблема. И ты решаешь не напрягаться.
* * *
Мертвые любовники из Голл-Фейс-Корта подходят к тебе, держась за руки, и улыбаются. Парень тебя узнает.
– Вы жили в нашем доме, да?
– Давно.
Он поворачивается к ней, кивком указывает на тебя.
– Помнишь, Долли, это он когда-то трахал того темнокожего парня.
Долли сегодня в розовом шифоне, лицо у нее заплаканное.
– Мы серьезно поссорились, – поясняет она. – Мы считаем, нам пора расстаться. Пятьдесят лет прошло; наверное, медовый месяц закончен.
– Жаль, – говоришь ты.
– Мы устали смотреть на парочки под зонтиками. Они только лапают друг друга и врут друг другу, – говорит она.
– Так нас накажут за то, что мы совершили самоубийство? – спрашивает он.
Ты открываешь журнал и читаешь:
Вселенной безразлично, что вы делаете со своим мясным костюмом.
Ты повторяешь им эту фразу.
– Правда?
– В плоти нет недостатка, – добавляешь ты.
– То есть даже мы можем уйти к Свету? – уточняет парень.
– Если хотите.
– Но есть ли что-нибудь лучше, чем любоваться закатом с верхнего этажа Голл-Фейса? – спрашивает он.
Ты вспоминаешь Ниагарский водопад, Париж, Токио, Сан-Франциско и прочие места, куда так и не отвез ДД. Ты не знаешь ответа, но притворяешься, будто знаешь. Ты качаешь головой и видишь, что они улыбаются.
* * *
После смерти отца ДД собирает вещи, чтобы поехать в Гонконг. На похороны он приходит с белым парнем в очках, и ты задумываешься о том, о чем задумываться не стоит. Но, как ни странно, тебя переполняет чувство, очень похожее на гордость. Если тебя послали на землю помочь этому красавцу признать свою сексуальность, значит, все было не зря.
Лаки Алмейда вступает во «Фронт матерей» и проводит кампании в поддержку женщин, чьи дети пропали без вести. Ты навещаешь ее во снах, говоришь ей, что всё в порядке, ты ее не винишь, тебе жаль, что так получилось.
Джаки съезжается с ведущей новостей Радикой Фернандо, у них потрясающий секс, о тебе Джаки не вспоминает.
Ланка распадается. Война продолжается, люди утешают себя тем, что теперешнее их положение не так уж плохо по сравнению с тем, что было раньше, хотя во многих отношениях стало хуже.
Правительство отрицает, что взрыв, унесший жизни двадцати трех человек, произошел в правительственном учреждении. Министр – он выжил, хоть и был ранен, – заявляет, что здание якобы принадлежит некой азиатской рыболовецкой компании и его пригласили туда обсудить экспорт рыбы и морепродуктов. Министр благодарит своего врача, доброжелателей и астролога.
Верховный узнает о подразделении Махатийи и приходит в животную ярость. Два отряда предателей избивают в пещерах у Вакараи и бросают там, связанных; когда начался прилив, они все утонули. ТОТИ объявляет охоту на приспешников полковника Гопалласварми. Среди них и столичная организация под названием КНФПСТМ, в ее офисе устраивают взрыв, хотя там никого и не было.
* * *
Ты сообщаешь доктору Рани, что хотел бы родиться снова, но еще не сейчас. Ты наслаждаешься отдыхом между тем, что было, и тем, что будет. Ты покоишься с миром, хоть у тебя и нет могилы. Ты решаешь дождаться, пока твоя мать умрет, и доктор Рани соглашается, что это разумно.
Твое существование входит в колею, тебе это нравится, ты с нетерпением ждешь своих смен. Даже в грустные дни, когда тебе приходится оформлять маленьких детей или тех, у кого остались любимые, ты все-таки осознаешь, что каждая смерть важна, а вот каждая жизнь, похоже, не очень.
Ты уже не зовешь отца, ты знаешь, что его нет рядом и уже никогда не будет. И даже если бы он услышал, и даже если бы он пришел, он все равно не узнал бы тебя, потому что в его жизни ты был даже не на вторых ролях, а в массовке. Увидимся позже, дада. Мы так и не поздоровались.
Наконец появляется он – волосы всклочены, вид смущенный. Но ты не чувствуешь гнева, только печаль. Он оберегал ребенка, которого даже не знал. Сражался за страну, которой не существует.
Он в костюме, в котором его хоронили, глаза у него желто-зеленые, лицо пыльное и печальное, Стэнли Дхармендран ошеломлен, он явно не ожидал увидеть тебя. Он смотрит тебе в глаза, наклоняет голову.
– Мне искренне жаль, – говорит он. – Я сделал так, потому что…
– Неважно, – перебиваешь ты.
– Слава богу, у Дилана все в порядке.
– Это правда. Спасибо Любому.
– Можно мне поговорить с ним?
– Для этого надо будет связаться с вашим старым приятелем Дядюшкой Вороном. Но лично я не советую. Я могу записать вас на курс «Как являться во сне», занятия проходят на тридцать шестом этаже. Правда, результат предсказать невозможно.
– У него новый дружок-иностранец. Они вступают в половые сношения.
– Спасибо, что сообщили мне эту новость.
– Что, если они уедут в Сан-Франциско? Там полно СПИДа.
– Дядя Стэнли, вы никак не можете повлиять на то, что творится Там, Внизу. И чем быстрее вы с этим смиритесь, тем лучше.
– Что тогда?
– В смысле?
– Что теперь?
– Теперь я вас прощаю.
– Но я не знаю, где я.
– Значит. Дядя Стэнли. – Ты делаешь его фирменную паузу. – Вы попали. По адресу.
