Текст книги "Семь лун Маали Алмейды"

Автор книги: Шехан Карунатилака

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 26 страниц)

Черная луна

Очки министра блестят в лучах солнца, словно чтобы скрыть от него замусоренную парковку, оживленный крематорий и кладбище, кишащее раздраженными призраками, многие из них попали сюда из-за приказов, отданных голосом в его глотке.

– Стэнли, нет никаких доказательств, что эти снимки сделал Малинда Алмейда. Так с чего бы им считаться его собственностью?

Ты теперь перемещаешься быстрее, чем герои «Звездного пути» и «Семерки Блейка». Стоит кому-то упомянуть твое имя, как ты уже мчишься по телефонным проводам, и вот ты в плюшевом салоне «бенца» рядом с достопрезренным министром юстиции. Его мертвый телохранитель сидит на капоте, оглядывается в поисках наемных убийц. Впереди водитель и какой-то головорез, оба в черном, с головной гарнитурой.

У министра в машине есть телефон – и это притом, что далеко не у всех в этой стране есть телефон дома. Министр говорит в этот кирпичик, и тебе нет нужды слышать, что ему отвечают.

– …знаю, знаю. Но я смотрю на вещи объективно. Исключительно с точки зрения закона. Для вас это дело личное, Дхармендран. Однако необходимо сохранять беспристрастность. Ставить на первое место государственные интересы.

– …да, Стэнли, эти так называемые трупы все еще у ООН. Бред, конечно. Надо потребовать их назад. Как только нам их вернут, мы сами, как полагается, установим личность.

– …некоторые снимки из этой коробки меня тревожат. Мои юристы занимаются этим делом. Я не позволю себя обманывать. Некоторые фотографии – военная тайна. Вряд ли их публикация принесет пользу стране.

– …1983-й? Да, кажется, там были снимки и этого года. Едва ли сейчас имеет смысл их обнародовать. Я знаю, вы со мной согласитесь.

– …послушайте, Стэнли, мне нужно работать. Как только мне вернут снимки, мы с вами встретимся, обсудим каждый по отдельности, и вы мне скажете, как поступить.

– …нам нужно ваше участие, Стэнли. Пусть это страна сингальцев, но мы заботимся обо всех. Это приоритет. Всеми великими нациями правили железной рукой. Великобритания, Франция, Япония, Германия, да хоть нынешний Сингапур.

– …я же сказал вам, я занят. Я вам сообщу, как только вынесу вердикт. Даю слово.

– …знаете, Стэнли. Это худшее время для Шри-Ланки. Мой астролог говорит, сейчас черная луна. Время Раху, апале[79]79
  То есть неблагоприятное время.


[Закрыть]. Пусть ООН приезжает, учит нас жить, но что они делают в Южной Африке, Палестине, Чили? Никто, кроме нас, не решит наши проблемы, я прав?

«Бенц» проезжает по кладбищенской парковке, останавливается в тени близ высокой трубы. Мужчины в черном выходят, открывают обе дверцы, тебе кажется это странным. Неужели министр намерен выйти с обеих сторон одновременно? Водитель ныряет в салон, забирает с заднего сиденья коробку, министр вылезает через левую дверь. Ты и не заметил, как очутился рядом с ним.

– …у меня дела, Стэнли. Я позвоню вам, как только что-то узнаю.

Телохранитель – тот, который не военный и не полицейский, – открывает багажник, достает джутовый мешок, и тебя вдруг посещает чувство, будто кто-то прошел по твоей могиле, да еще и насрал на нее. За тобою Сена и студенты-инженеры из Моратувы и Джафны, какие-то мертвые «Тигры» и прочие призраки, тебе незнакомые. Тебя сюда привлекло в мгновение ока не только твое имя, но и кости в мешке.

– Так-то вы оделись на похороны? – шутит Сена. Плащ на нем длиннее прежнего, волосы торчат, зубы неровные, острые. – Идем к скорбящим.

По бокам от министра двое в черном, в тени демон. Один охранник держит мешок, второй – разваливающуюся коробку, помеченную стритом с тузом. Обычно выигрышная комбинация, но явно не сейчас.

Ты, не сдержавшись, бросаешься на министра, царапаешь его лицо, горло, спину. Демон министра встает между тобой и хозяином, отталкивает тебя. Ты отлетаешь к «бенцу», в объятия Сены, холодные и, как ни странно, успокаивающие. Министр проходит мимо трех припаркованных грузовиков и мужчин в саронгах, поливающих их из шлангов.

– Я могу вам помочь убить ваших убийц, – шепчет Сена тебе на ухо.

У входа в крематорий – Ранчагода и Кассим. Они отдают честь министру.

– Всё чисто? – спрашивает Сайрил.

– Да, сэр, – отвечает Кассим.

– Да, сэр. Почти, – говорит Ранчагода.

– Комендантский час скоро закончится, – произносит министр Сайрил. – Надо успеть.

В воздухе меньше дыма, пахнет уже не горелой плотью, а скорее, бочками с химикатами, которые должны заглушить этот запах. От семидесяти семи тел остались тлеющие уголья, слабеющее зловоние и тень, невидимая живым. Перед жерлом печи стоит каталка. Человек в черном кладет на нее мешок. Второй ставит коробку на мешок, коробка падает.

Твои кости, твои фотографии отправляют в печь. Министр разворачивается и со вздохом идет к машине. Демон министра прыгает на капот, смотрит на тебя, пожимает плечами и отдает тебе честь.

Три крысы

Ты не знаешь, долго ли смотрел на дым. Да и не только ты. Один ты был недолго. Семьдесят семь привидений глазеют на уголь и пепел, некогда служивший вместилищем их душ; зрелище это вселяет покой не больший, чем если сидеть во дворе в плетеном шезлонге и смотреть, как горит твой дом. Стенания уже стихли, даже вороны и летучие мыши молчат.

Шепот бьет тебя между ушей, как почти всегда. Голова Сены близ твоего плеча, голос возле твоей мочки:

– Соболезную вашей утрате.

– Отстань.

– Им за это ничего не будет. Карма – полная хрень.

Тебя сотрясает дрожь. Голос Сены хрипит, точно, когда был выше, он раздвоился и теперь звучит на соперничающих частотах.

– Меня ждет очередная речь?

– Знаете, босс, в чем беда кармы?

– Сена, у меня нет настроения.

– В предположении, что так и должно быть. Вот мы ничего и не делаем: дескать, пусть карма идет своим чередом. Это так же бессмысленно, как говорить «иншалла».

– Твой труп тоже поджарили?

– Такое равнодушие привилегированным только на руку. Вон тот калека в прошлой жизни сломал кому-то ноги. Так ему и надо. Эти крестьяне в прошлой жизни были транжирами и теперь голодают. А тот владелец фабрики некогда был бодхисатвой щедрости. И заслужил все свои дома. Если я буду мыть его «порше», быть может, его варам передастся и мне.

– Не разговаривай со мной. Я не могу шептать живым, не могу никого привести к моим негативам, не могу отыскать моего убийцу. А ты просто болтун.

Шрамы и синяки на теле Сены выглядят даже стильно, точно их нанес татуировщик.

– Буддизм внушает бедным мысль, будто бы там, где они есть, им самое место. Якобы таков естественный порядок вещей. Это корыстная чушь, бедняков от нее уже тошнит.

– Сена, они сожгли мои снимки. Что осталось?

Он парит элегантно, как никогда прежде. В нем изменилось и еще кое-что, но ты не сразу догадываешься, что именно. Он уже не зовет тебя «сэр».

– Все религии держат бедняков в подчинении, а богатые благодаря им живут в замках. Даже рабы в Америке поклоняются Богу, который и не замечал, как их линчевали.

– К чему ты клонишь? – спрашиваешь ты.

– А к тому, мистер Маали, что карма не подразумевает равенства. Сделай добро сейчас, получишь добро потом. Что посеешь, то пожнешь. Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Все это чушь.

– Коммунист-атеист. Какая прелесть.

– Что еще остается?

– Советский Союз, китайцы, кхмеры – все были безбожниками. Быть может, неверие в бога разрешает человеку стать демоном.

– Как будто вера в бога или карму делает человека добрым.

– Я с тобою согласен, товарищ Патхирана. Мы все дикари, кому бы ни поклонялись.

– Я об этом и говорю. Во вселенной существует механизм саморегуляции. Но это не бог, не Шива, не карма.

Он пикирует на грузовик.

– Это мы.

* * *

Сена ждет, что ты последуешь за ним, и ты, разумеется, так и делаешь. Как ни отмывали кузов, в нем все равно воняет мясом. Водила сгорбился за баранкой, на плечах его сидят два вампира и шипят ему в уши. Он заводит мотор, Балал и Котту залезают в кабину, усаживаются на потертые сиденья. Вздыхают, закрывают глаза, похлопывают себя по брюшку, по карманам (там лежат деньги).

– Вы готовы покарать тех, кто нас убил?

– Они все сожгли. Все, что я сделал. Все, что я видел. Все пропало.

– Чтобы остановить этот поезд, одних фотографий мало, путха. Хватит себя жалеть, брат. Подумай о том, почему ты был Там, Внизу. Для чего ты жил? Неужели только для того, чтобы играть в казино, делать снимки и тискать писюн?

– Я был там, чтобы свидетельствовать. И только. Все эти восходы, все эти убийства существовали, потому что я снимал их. А теперь они умерли вместе со мною.

– Можно плакаться. А можно делать дело.

Над грузовиком парят семеро: вы с Сеной, двое студентов, один из Джафны, второй из Моратувы, и еще три каких-то страшилы, ты стараешься не глазеть на них, но, конечно, глазеешь. У одного все лицо исколото ножом, из ран вылезают черви, у второго переломаны все конечности, третий синюшно-бледный, точно утопленник.

Все трое – жертвы бхишанайи последних двенадцати месяцев, репрессий, уничтоживших ДВП. Кажется, все трое следуют за Сеной.

– Чего уставился, понная? – спрашивает тот, у кого все лицо в червяках.

После смерти тебя оскорбляют из-за того, что ты гей, куда чаще, чем за все двадцать лет, что ты развлекался с парнями.

Сена встает и произносит речь:

– Товарищи. Сохраняйте хладнокровие. Нас пытались убить, а мы вот они. И нас таких много. Несправедливость, допущенная по отношению к нам, опустошит эту землю. В Междумирье все так же, как Там, Внизу. Оно ничем не отличается от Света. Нет такой силы, что управляет бабочками, буддами и справедливостью. Вселенная – это анархия. Триллионы атомов, что сталкиваются друг с другом, пытаясь расчистить пространство.

В ночь комендантского часа, когда не движется ничего, кроме ветров, призраков да этого грузовика, идет дождь. Обычно переполненные здания и запруженные дороги пусты и тихи. Сена смотрит в разверзшиеся небеса и смеется.

– Похоже, сама вселенная за нас! Вы готовы, воины мои?

Студенты кивают, страшилы тоже, ты пожимаешь плечами.

– Пока ты спал, брат Маали, мы времени зря не теряли. Дядюшка Ворон спрашивает про тебя. Не пора ли уже проснуться?

– Зачем? – интересуешься ты. – Чтобы произносить речи?

– Дело даже не в том, как мы умерли. А в том, как вынуждены были жить. Сегодня мы восстановим равновесие.

– Я полагал, равновесие недостижимо. Даже в долгосрочной перспективе.

Воины, некогда бывшие студентами-инженерами, хмурятся всякий раз, как ты открываешь рот.

– Дядюшка Ворон научил меня разным штукам. Но я нашел лучшего учителя.

– Ты теперь с Махакали?

– Мы союзничаем со всеми, кто готов нам помочь.

Дальнейшие события стремительны, как выстрел или сердечный приступ. И лишь гораздо позже, сидя на дереве мара, ты умудряешься собрать по новой движущиеся части. Студенты прыгают на капот грузовика, страшилы бегут рядом с ним, ловят взгляд Водилы.

Сена приближает лицо к твоему лицу. То ли собирается поцеловать тебя в губы, то ли откусить тебе нос.

– Все пацифисты. Все против насильственных мер. Не считая тех случаев, когда речь идет о комарах, крысах и тараканах. Или террористах. Тогда или ты, или тебя. Как будто жизни одних важнее, чем жизни других (хотя так и есть). Комары убили половину человечества. Мне не стыдно пользоваться ДДТ. И я готов отвечать перед любым богом, который с меня спросит.

Сена ныряет на место водителя, рычит тому в ухо. Слова его – ядовитые замечания, пересыпанные ругательствами; Водила хмурится. Грузовик набирает скорость на пустынной улице, ведущей к отелю «Лео», где хранят трупы и погребают секреты. Грузовик далеко не уедет.

Страшилы встают посередине дороги, держат себя за горло и что-то поют. Слов не разобрать, но ты подозреваешь, что это смесь санскрита, пали, тамильского и демонического.

Водила, прищурясь, глядит на дорогу, качает головой. Произносит слова, проделавшие путь из его уха к его губам:

– Я готов отвечать перед любым богом, который с меня спросит.

Он потирает глаза и, ахнув, замечает страшил посередине дороги. Водила выворачивает руль, давит на тормоз, но тот, разумеется, не срабатывает, поскольку один из студентов-инженеров удерживает тормозные колодки, грузовик летит в автобусную остановку близ электрического трансформатора, тебе кажется, будто на остановке есть люди, но тут грузовик врезается в трансформатор, раздается всесильный грохот – так, будто всесильное существо ударили по голени.

Трансформатор с треском валится на остановку и очередь возле нее.

Водила бьется лицом о руль, дремлющие головорезы подлетают к потолку кабины и просыпаются, кашляя. Что-то вспыхивает, взрывается, в грузовике кричат. Сена и его банда разъяренных воинов танцуют в пламени, нараспев произносят ругательства и оскорбления, а три крысы горят в кабине грузовика.

Оглядевшись по сторонам, ты замечаешь части тел, принадлежащие явно не этим крысам в кабине. Сколько человек стояло на остановке во время комендантского часа? Трое? Пятеро? Ты видишь мать и младенца из зоны боевых действий, старика со шрапнелью, мертвого пса. Они что-то говорят тебе, но ты не слышишь. Просят тебя о том, чего ты не можешь им дать. Пес говорит, а ты возвращаешься в настоящее и видишь, как Сена и его шайка разрушителей выкидывают штуку еще более непонятную.

Ты не ждал такого от тех, кто устроил аварию и плясал в языках пламени. Они тянут на себя дверь водителя, та открывается со скрипом, хоть петли ее разбиты. Выползает со стоном Водила, пламя лижет его протез. Призраки затаптывают пламя и поют, глядя на горящий грузовик. Водила теряет сознание, пламя на нем гаснет.

Там, где случилось несчастье, всегда быстро собирается толпа – по той же причине, по которой ты смотришь в платок после того, как высморкался. Люди выходят из придорожных магазинчиков – и плевать, что комендантский час, – что-то кричат, но не приближаются к горящему грузовику. Кто-то приносит ведра с водой – окатить Водилу, оттащить от места аварии. У остановки лежат окровавленные жертвы. Одни кричат, другие уже не шевелятся.

Возле тех, кто уже не шевелится, фигуры в белых одеждах. Похоже, в этом городе Помощники прибывают на место быстрее скорой. Мертвых уводят прочь, вид у них ошарашенный, это выражение ты знаешь слишком хорошо.

Из горящего грузовика выползают двое, Сена и его вампиры набрасываются на них. Студенты-инженеры хватают Балала и Котту, уводят в поле возле дороги. Те не сопротивляются. Лишь таращатся на горящий грузовик и свои обугленные трупы.

Сена и его банда с песней ведут мусорщиков по скудной земле. Ты видишь фигуру со шлейфом волос и цепью из черепов. Лиц под кожей на ее брюхе тебе не видно: ты слишком далеко и ближе оказаться не хотел бы. Сена оборачивается к тебе, делает знак идти следом за ними. В глазах его красный цвет мешается с черным. Гул на краю вселенной наполняет твои – уже осмотренные – уши. Ты не идешь за Сеной.

Маска

Ты не знаешь названия дерева, на котором сидишь, знаешь только, что листья у него толстые, они ловят ветер и шепот. Ты смотришь, как над далекими крышами поднимается дым, и гадаешь, что там горит: люди или фотографии.

Твое имя долетает с востока, ты стараешься не обращать внимания. Всё, кем ты был, всё, что ты делал, обратилось в прах. Никто не вернет твои негативы, их будут точить насекомые, пока черное не побелеет. Вскоре ты перестанешь слышать свое имя, и все кончится.

– Я всего лишь прошу тебя подождать. Ты паникуешь из-за Малинды.

– Нет. Я паникую из-за министра, Куга. Я знаю, что ты не работаешь в КНФПСТМ. Вот из-за чего я паникую.

Ты покинул безымянное дерево и очутился в номере люкс на седьмом этаже отеля «Лео». Все имущество КНФПСТМ сложено в картонные коробки и мусорные мешки. На стенах пустые квадраты в форме снимков, некогда там висевших.

Кугараджа курит у окна, Эльза Матанги убирает папки в чемодан.

– А если на таможне тебя остановят?

– Скажу, что работаю в канадском посольстве и везу документы.

– Может, все же обсудим?

– Там, внизу, стоит фургон?

Куга отодвигает занавеску и глядит на Остров рабов с высоты птичьего полета. Затягивается сигаретой, качает головой.

– Комендантский час еще не закончился. Там, внизу, три фургона. И один джип. Я вот что хочу сказать. Может, продолжим работу? По крайней мере, пока не получим снимки. Если правительство перед тобою в долгу, это не так уж и плохо.

– Подумай сам. Министр не отдаст нам снимки. Как думаешь, чем все кончится? Когда «Тигры» узнают, что я связала Махатийю с правительством, они свернут мне шею.

– Ничего тебе «Тигры» не сделают. Я гарантирую.

– Да неужели?

– Я не стал бы подвергать тебя опасности.

– Тогда почему бы тебе не заключить сделку с полковником Махатийей?

Эльза застегивает чемодан, окидывает взглядом беспорядок в кабинете. Ты смотришь на коробки – рот им заклеили скотчем – и гадаешь, куда их отправят, в посольство или же в печь крематория.

– Я, в отличие от Малина, не играю в азартные игры. Может, он жив. И продал негативы израильтянам.

– Его больше нет.

– Ты знаешь, кто его убил?

– А ты?

– Если его убили за снимки, нам угрожает опасность.

– О'кей, я забронирую тебе билет на самолет. Куда лучше – в Канаду, Норвегию, Лондон?

– Спасибо, я сама себе все забронирую. Ты только вытащи меня отсюда.

Ты наблюдаешь за любовниками, они кружат по кабинету. Эльза катит к двери чемодан. Ты вспоминаешь, как сперва взял у них чек, а потом отказался. Хотя уже и не помнишь почему.

– Ты займешься коробками?

– К утру с ними разберутся. Что говорит КНФПСТМ?

– Я не стану им звонить, пока не покину страну. Я сказала только тебе, хотя даже тебе не доверяю.

– Вот как, значит? Сдаешься?

– Я приехала сюда помогать тамилам. Мой труп никому не поможет.

Куга подходит к ней, поднимает руку. Эльза вздрагивает, но он убирает волосы с ее лица.

– Ты не попросила меня поехать с тобой.

– Так поехали.

– Мне надо закончить одно дело.

– Поэтому и не попросила.

– Какие у тебя планы?

– Сегодня днем из «Хилтона» уезжает целый автобус немцев. Можешь посадить меня в этот автобус?

– Скорее всего, за обоими выходами следят.

– Но не за служебным лифтом.

Куга улыбается, снимает трубку.

– Скажи министру, что у тебя появилась зацепка и ты надеешься, что к вечеру воскресенья негативы будут у тебя.

– Так ты посадишь меня в этот автобус?

– Когда я тебя подводил?

Эльза глубоко вздыхает, берет у него трубку и делает, что велено. В твой последний вечер она сказала тебе, что умеренные в этом городе в конце концов оказываются либо в самолете, либо на бетонной плите.

Суточный комендантский час очистил улицы и воздух. Без вони дыхания он свеж, ветры дуют свободно, лишь изредка приносят клубы дыма и пыли. Напротив отеля – белый фургон «делика» с тонированными стеклами, на заднем сиденье заместитель суперинтенданта полиции Ранчагода, не выспавшийся, раздраженный, глаза с набрякшими веками устремлены на вход в отель.

Рядом с фургоном останавливается джип, опускает стекла. За рулем пузан в дымчатых очках и медицинской маске. Рядом с ним сидит майор Раджа Удугампола, в руках у него рация.

Он смотрит на копа, тот выпрямляется, придает лицу осмысленное выражение.

– Я хочу, чтобы вы следили за обоими выходами. Сообщите мне, когда она появится. Проследите за ней, да смотрите не потеряйте ее из виду. По моей команде схватите ее. Все ясно?

– Да, сэр, – говорит Ранчагода.

Майор подносит рацию к губам.

– Пока передвижений не замечено. Но мы не спускаем глаз. – Из рации слышится треск. Майор слушает, хмуря лоб. – Во дворце всегда есть место, сэр. – Снова треск, майор сверлит взглядом Ранчагоду. – Если нет, мы расчистим место, – заверяет он.

На последний треск он не отвечает. Кладет рацию и медленно говорит Ранчагоде:

– Привезите мне или девчонку, или негативы. Если сумеете и то и другое, заплачу сверхурочные. Если что-то одно, я обрадуюсь. Если ни то ни другое, не обрадуюсь.

– Мне заниматься этим в одиночку?

– Испугался? Ани[80]80
  Зд.: ох ты. Междометие служит для выражения огорчения, досады.


[Закрыть], милый. Не бойся, баба[81]81
  Зд.: отец, старик.


[Закрыть]. Мой друг посидит с тобой, подержит тебя за руку.

Человек в маске вылезает из джипа, глаз и губ его не видно, но ясно, что он улыбается.

Дворец

Майор Раджа Удугампола был штабной крысой, на поле боя ты видел его всего раз. В 1987-м в Аккараипатту. Сперва он велел вырыть такие большие могилы, чтобы в них можно было похоронить целую деревню, потом заставил солдат переодеть трупы в униформу «Тигров» и положить их в определенных позах. Потом приказал тебе и типам из «Лейк Хаус» сделать фотографии. После чего конфисковал твою пленку.

Обычно фотографы покидали зону боевых действий после одного, максимум двух массовых расстрелов. Большинство боялось крови, кого-то не устраивала высокая степень риска при посредственных гонорарах. Ты же втянулся.

Потому что, по мнению одного старого дурака – то есть тебя, – проблема жителей Коломбо, Лондона, Дели заключалась в том, что они не знали всей степени ужаса. Быть может, одному молодому умнику – опять же тебе – удалось бы сделать такую фотографию, из-за которого высокопоставленные политики восстали бы против войны. Сделать для войны в Ланке то же, что сделала для Вьетнама фотография с голой девочкой, пострадавшей от напалма.

Майор приказал всем прикомандированным журналистам немедленно сообщить ему, если вдруг станет известно, где скрывается Верховный. Он поделился шестизначным номером и посулил шестизначное вознаграждение – причем на этот раз не в рупиях – тому, кто приведет его к Прабхакарану.

Дело было в начале войны, тогда военным хватало глупости верить в то, что, если поймать Верховного, победа, считай, за ними. Журналистов майор Раджа берег еще меньше, чем пули, которые его боссы покупали у британцев. Еще одна причина, по которой журналисты не задерживались надолго.

Память сотрясает тебя приступом кашля. Такого сильного, что от него болит мозг и ты катишься вперед. Он опаляет края нервов – их у тебя уже нет, – переносит тебя в место, служившее кабинетом и коридором. Вдоль стен шкафы и витрины. «Узи», браунинги, пули дум-дум, гранаты бум-бум – всё за стеклом в военном музее, принадлежащем майору, который ни разу в гневе или страхе не выстрелил из автомата.

Ты стоял у стола, глядя на плешивую голову большого человека. Попытался прочистить горло, но закашлялся сильнее, чем ожидал. Майор Раджа Удугампола, он же Король Раджа, посмотрел на тебя с отвращением.

– Вам нужен врач?

– Нет, сэр. Обычный кашель курильщика.

– Значит, вот как это называется? Не кашель гомика?

Ты долго стоял неподвижно, майор рассматривал тебя. Рядом с тобой был стул, но присесть тебе не предложили, и ты остался стоять. На столе лежала папка с твоим именем и снимками с передовой, сделанными тобою, – матовыми, черно-белыми, двенадцать на восемнадцать дюймов[82]82
  30 × 45 сантиметров.


[Закрыть]. Обстрелы в ВВТ[83]83
  Городок Вальветтитхураи, где родился будущий лидер ТОТИ.


[Закрыть], когда горящие трупы взрывом отбросило на кокосовые пальмы. Эта фотография лежит на стопке прочих снимков, ты помнишь их все. Тогда каждый месяц были массовые убийства. Обе стороны по очереди вырезали целые деревни в отместку за зверства противника. Но майор велел снимать только жертв «Тигров». Кокилаи, Кент-Фарм, Доллар-Фарм, Хабарана, Анурадхапура. Расправы, финансируемые государством, снимать обычно не требовалось.

– Хорошая работа. Такие вещи надо документировать. Что «Тигры» творят с ни в чем не повинными женщинами, детьми, грудными младенцами. Иначе тамилы заявят, что этого не было.

Пауза. Ты молчишь.

– Тем досаднее.

– Сэр?

– Малинда Альберт Кабалана, – произносит майор, глядя на твою папку. – После сегодняшних событий мы не продлим с вами контракт.

– Мой контракт заканчивается в 1990-м.

– Верно. Но вы нарушили Уголовный кодекс 1883 года.

– Я не знаком…

– Вы вступаете в противоестественные отношения с солдатами. В военное время это терпеть нельзя. Впрочем, как и в любое другое. Вас уже предупреждали.

Любые отношения в зоне боевых действий – противоестественные. Дружбы вынужденные, хрупкие. Страх и скука производят на свет странные союзы, утешение можно отыскать в объятиях незнакомца. Ты знал, как вычислить смазливого паренька, которому нравятся красивые мужчины – хоть в униформе, хоть в саронге, хоть в национальном костюме. Улыбаются ли они в автобусе, ругаются ли с женами. Ты играл только с молчаливыми, с деревенскими пареньками, растерянными одиночками, с теми, кто никому не сболтнет, – по крайней мере, тебе так казалось.

Майор встал, медленно прошел вдоль стола, остановился рядом с тобою. Впился в тебя взглядом, ты же смотрел прямо перед собой. Погладил тебя по щеке, коснулся твоей шеи.

– Боишься?

– Нет, сэр.

Пальцы его скользнули по подвескам на твоей шее – тогда их было больше трех. Анкх, ом, армейский жетон, капсулы, склянка с кровью. Майор провел рукой по твоему животу. Он потер твой пах тыльной стороной пальцев – не сильно, но и не слабо. Точно искал под нежной кожей катушки фотопленки. Ладони у него были мозолистые, но прикосновение ласковое. Ты стоял по стойке смирно и усилием воли не давал своей плоти восстать.

– Но дело не только в этом.

Ладонь майора лежала на твоем съежившемся межножье; ты застыл.

– Ходят слухи, что вы больны. Я не заболею СПИДом оттого, что прикасаюсь к вам?

Он убрал от тебя руки, вернулся к столу, снял кепку с гвоздя на стене.

– Идем.

* * *

Джип вел молодой солдат с протезом вместо ноги; солдат на тебя не глядел. Майор Раджа Удугампола сидел напротив тебя, колено его вторгалось в пространство между вами. Если бы он подался вперед, придавил бы коленом твои яйца.

– Не обманывайте себя. У нас есть фотографы и получше вас, – сказал майор. – Эти люди преданы нам. Эти люди хранят верность своему народу. И не распускают язык.

– Сэр, куда мы едем?

– Парни зовут это место «Раджа Гедара». Наверное, в мою честь. Дом Короля. Дворец. Смешные ребята. Я, конечно, помог с проектом. Сказать вам, почему мы вас отпускаем?

– В моем контракте указано, что я могу работать внештатно.

– Только с разрешения. Вы получили разрешение отвезти Роберта Садворта на встречу с полковником «Тигров»?

– Я работаю в Associated Press. Роберт Садворт – их журналист.

– А его телохранитель?

– Боб Садворт – параноик.

– Но это наемник из частной охранной фирмы. Вы привезли посторонних на передовую.

– В их пропуска поставили нужные печати.

– Их поставил не я. Вам разрешили отвезти журналиста AP в лагерь Ванни. А не торговцев оружием на застолье с врагом.

– Торговцев оружием?

– Я однажды встречался с Садвортом. Если быть точным, именно в Ванни.

– То есть как?

– Что-то есть как? Вы сами там были.

– Я там был?

– После того, как мы напали на лагерь. И взяли полковника в плен. Разве не помните?

– Меня ранили в перестрелке. Я ничего не помню.

– Куда ранили?

– Я не глазею куда не надо.

– Ани. Милый невинный мальчик.

Он подается вперед, коснувшись коленом твоего паха.

– Было бы лучше, если б я знал, на чьей вы стороне.

– Хорошие журналисты не принимают ничью сторону.

– Верно. А фотографы-гомики?

– Что?

– У меня семь жалоб на вас, кадеты говорят, вы к ним приставали.

Ты уставился в окно на пустеющие улицы, гадая, не объявили ли комендантский час. Ничего майор не докажет, подумал ты. Всего семь, подумал ты. Ни к кому ты не приставал, и вы оба это знали. Приставания – то, что было сейчас в кабинете майора. Ты повторял мантру, что помогала тебе держаться все тридцать четыре года.

– Я не гомик. У меня есть девушка.

– Хватит врать. На вас поступили жалобы. Если вы передвигаетесь с армией, то живете по армейским законам. У молодого капрала из подразделения Виджайи взяли анализы, нашли ВИЧ. Такие, как вы, мне здесь не нужны.

– Я не знаю никакого капрала.

– Заткнитесь. Я нанял вас. И не хочу, чтобы мои солдаты болели.

– Но я здоров.

– Поэтому-то вы пользуетесь презервативами Красного Креста? Я вижу, как вы кашляете. Я вижу отметины на вашей коже. Так не пойдет.

Джип поехал направо, на Хавлок-роуд, покатил по тенистой аллее, где дома просторные, стены высокие и на улицах нет мусора. Дорога дважды повернула, водитель направил машину в переулок.

– Ходят и более тревожные слухи. Их я не могу доказать. Мы воюем на два фронта. И мне некогда гоняться за педиками с камерами.

В конце тупика замаячили гигантские ворота – как выяснилось, на дистанционном управлении; за воротами обнаружились два охранника с пулеметами, оба отдали вам честь.

– Здесь еще не все готово. Но скоро будет.

Солдаты отобрали у тебя камеру и кошелек, но ты не испугался. Как никогда не боялся ходить по минным полям и садиться в лодку с «Тиграми». Ты верил, что с тобой ничего не случится, тебя защищают – не ангелы, а законы вероятности: они утверждают, что плохое случается не так уж часто (но порой все же случается).

На первый взгляд дворец напоминал любовное гнездышко: в такое место ты привел бы любовника из среднего класса. Ты наловчился проводить парней в такие дома свиданий: говорил им надеть паранджу, которую нашел на вешалке в горящей деревне неподалеку от Аккараипатту. Единственный способ провести их мимо администратора, избежав косых взглядов.

Задняя часть здания смотрела на ворота, солдаты на строительных лесах красили стены зеленой краской. Дорожка шла мимо припаркованных грузовиков, брошенных тележек, и упиралась в недостроенную бетонную лестницу. В доме было три этажа, на каждом по семь комнат. Всюду большие окна с тонированными стеклами (в обычном доме свиданий такое встретишь нечасто). Во всех комнатах одно и то же. Деревянный стол, мусорная корзина, веревка, палка от швабры, полихлорвиниловая труба, колючая проволока, в одной стене водопроводный кран, в другой розетка.

– Я привез вас сюда, чтобы сказать только это.

Шедший за тобою майор достал из чехла дубинку. Ты только сейчас заметил, что на ремнях у солдат висят дубинки.

– Многих из тех, кого уволили из армии, кто повидал то же, что и вы, призывают стать активистами. Перейти на другую сторону. Не лучшая мысль.

Ты не видел призраков в пустых комнатах первого этажа, но чувствовал их. Тогда ты еще не знал, что привидения существуют. Ты видел, с какой легкостью пуля уносит душу на поле сражений, у тебя на глазах дышащие существа превращались в тухлое мясо; в тебе не осталось веры. Пока не попал во дворец, не почуял щемящего страха в зловонном воздухе, не услышал шепота в тени.

Едва ты поднялся по лестнице, как в нос тебе ударил запах дерьма и мочи. На втором этаже комнаты выглядели так же, как и на первом, за тем лишь исключением, что в них были люди. В каждой по парню, все темнокожие, все в синяках. Одни сидели, обняв колени, другие смотрели в окно и не заметили тебя.

– На эти окна ушла половина моего бюджета. – Майор постучал дубинкой по ноге. – Они звуконепроницаемые, зеркальные, прозрачные с одной стороны. Их прислали с Диего-Гарсии.

Парень в последней комнате уставился на тебя в окно, округлив глаза и открыв рот. Ты не сразу понял, что он кричит, просто стекло не пропускает звуки. Диего-Гарсия – подковообразный остров к югу от Шри-Ланки, после наполеоновских войн им управляли британцы, они вырезали две тысячи местных жителей и сдали остров внаем США. К 1980-м годам с военной базы на острове западным союзникам в Азии поставляли не только двойные зеркальные стекла.