Текст книги "Семь лун Маали Алмейды"

Автор книги: Шехан Карунатилака

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц)

Злые самаритяне

Пока коробки спят под кроватями, а нечестивцам снится то, что они украдут, в интересах демократии и честной игры – а это не всегда одно и то же – решено дать Сене слово. Он мигом принимает позу оратора на митинге ДВП, вспрыгивает на карниз и мерит его шагами. Самоубийцы толпятся в тени, внимают, как ученики.

– Дамы и господа, товарищи и попутчики. Я помню свою прошлую жизнь. Я помню свою прошлую смерть. Мне не нужно стоять в очередь к стойке за номерком и слушать, как какой-нибудь Помощник вешает мне на уши лапшу про Свет. Я и без того все знаю.

Среди самоубийц ропот. Док Рани смотрит на тебя, качает головой. Что-то записывает в журнале.

– Я провел в Междумирье двести пятьдесят лун. Нет места лучше. Я не вытянул счастливый билет в лотерее рождений. Я вырос на карьере в Веллавайе. Я работал слугой в Гампахе. Там, Внизу, мне говорили, что бедность – моя карма, мой крест, мое тяжкое бремя. Моя вина. Я вступил в ДВП не потому, что это модно, а потому, что иначе нельзя. Я знал бедность и знал бедняков. Я знал борьбу за жизнь, я знал боль.

Он обходит слушателей, останавливается возле тебя, садится на корточки и понижает голос до шепота:

– Если Свет – это рай, как уверяет нас мадам доктор, и, если Междумирье – чистилище, переполненное заблудшими, тогда что же Там, Внизу?

– Ад! – выкрикивают из толпы.

Сена хихикает.

– Каждой душе дают семь лун на скитания в Междумирье. Чтобы вспомнить прошлые жизни. А потом позабыть. Они хотят, чтобы вы забыли. Потому что, когда вы забудете, ничего не изменится.

Мир сам себя не исправит. Месть – ваше право. Не слушайте Злых Самаритян. Требуйте справедливости. Вас обманула Система. Вас обманула карма. Вас обманул и Бог. И на земле, и здесь.

Ропот самоубийц прибавляет децибел. Кстати, они по-прежнему бросаются с крыши. Доктор Рани – она стоит рядом с Моисеем и Хи-Меном – фыркает.

– Все это ложь, – кричит она. – Месть – никакая не справедливость. Месть ослабляет вас. Только карма воздаст вам по заслугам. Но нужно потерпеть. Это единственное, что вам нужно.

Сена морщится, выплевывает слова:

– Типичная речь правительственного чинуши. Возьмите номерок, сядьте и сидите, пока не забудете, зачем пришли.

Моисей выпрямляется во весь невеликий рост.

– Прояви уважение, свинья.

– Многих из вас убили. Многих довели до самоубийства, – не унимается Сена. – Может, забыть и проще. Но забвением ничего не исправишь. Нужно помнить о зле. Иначе ваши убийцы так и будут ходить на свободе. А вам не будет покоя.

На этот раз боль хватает тебя за глотку и душит: ты вспоминаешь то, о чем пытался забыть. Как страшно тебе было, когда ты выполнял первое задание для военных, как больно, когда ушел отец, какая досада тебя охватила, когда ты после передозировки очнулся в больнице. Как сильно ты двадцатидевятилетний, ты семнадцатилетний и ты одиннадцатилетний ненавидели бы друг друга. И как отчаянно ты, мертвый, презираешь всех троих.

Сена вытирает вспотевшую шею арафаткой в красно-белую клетку – такие носят нефтяные шейхи, террористы и хиппи. Подплывает к тебе, хватает тебя за уши.

– Те же головорезы, которые убили меня, расправились и с вами, Маали. К нашему убийству причастны шесть человек. И если вы мне поможете, я заставлю их страдать.

– Возмутительно! – говорит доктор Рани. – Ты такой же лжец и убийца, как и твои вожди. Рассказываешь сказки, внушаешь ложные надежды. Ты мертв! Ты никого не заставишь страдать.

– Невиновные имеют право отомстить за свою смерть.

– Месть – не право. Этому острову не нужны новые трупы. Ты ведешь себя как ребенок.

– Тем, у кого есть власть, убийства сходят с рук. И все боги на небесах отводят глаза. Теперь все изменится. Мы это изменим.

– Как? У тебя и рук-то нет, в чем ты будешь держать нож? Живые тебя не увидят и не услышат. Как ты собрался мстить?

– Я умею шептать.

По толпе прокатывается ропот.

– И я могу научить вас всех шептать.

– Это черная магия. Она сделает вас рабами, – кричит доктор Рани. – Как Дядюшку Ворона. Он раб Махакали.

– Какая разница, какого цвета магия? Главное, чтобы действовала. – Сена глядит на тебя в упор.

– Вы это слышали, Маал? – Добрая доктор явно взволнована. – Как вам это нравится – «какая разница»?

– Магия не бывает злой или доброй. Черной или белой. Она как вселенная, как всякий отсутствующий бог. Могущественная и в высшей степени безразличная.

Самоубийцы стучат по крыше, грешники аплодируют. Сена нашел своих слушателей, и ты подплываешь к ним, не обращая внимания на раздраженный взгляд доктора Рани. И тут без приглашения является Махакали.

Факты бору[47]47
  Ложь.


[Закрыть]

Тень принимает форму зверя. У нее голова медведя и тело великанши. Волосы-змеи, черные глаза без белков. Существо скалит клыки, входит в толпу, Помощники в белом пятятся. Существо рычит, крышу окутывает туман. Тебя пробирает озноб и тошнота. Помощники выпускают самоубийц и берутся за дубинки.

На существе ожерелье из черепов, пояс из отрезанных пальцев, но не это привлекает твое внимание. А голое брюхо, нависающее над поясом. На нем вырезаны человеческие лица; души, запертые в поясе, кричат, умоляют их выпустить.

Существо поднимает руку и издает вопль, громкий, как тысяча воплей: с таким воплем звери жрут своих детенышей, такой вопль издает вселенная, когда ее пинают по яйцам.

Туман улетучивается, а с ним и существо, и толпа самоубийц. Есть ли собирательное название у сборища самоубийц? Передоз самоубийц? Харакири самоубийц?

– Это был он? – рявкает доктор Рани на своих сотрудников в белом.

Моисей глядит на Хи-Мена, тот на Сену, Сена на тебя.

– Это была она?

Помощники обводят взглядами крышу в поисках самоубийц, но они исчезли.

– Это был Махакали, – отвечает Сена. – И лучше бы вам всем начать волноваться.

На стене, что смотрит на город, Сена чертит прямоугольник. Тем же углем, которым писал имена. Он в произвольном порядке заполняет прямоугольник печатными буквами, числами. Прямоугольник похож на саморешающийся кроссворд.

– Ты работаешь на нее? – спрашивает доктор Рани.

– Я работаю против Света. Против забвения. Мы не должны забывать. Мы должны помочь забытым. Мы должны уничтожить вранье и бору.

Буквы на стене складываются в слова, а те – в предложения.

Сена пишет на смеси сингальского, тамильского и детсадовского английского. Ты вспоминаешь уличные указатели в Джафне – до того, как их замазали раздраженные активисты.

– Хватит уже, мистер Сена.

Доктор Рани парит над тобой, ангелица с журналом учета. Пытается выхватить уголек у Сены, но он уворачивается, и на стене появляются письмена:

Ты удивляешься, что тебе удается прочесть и понять написанное сразу на трех языках, но тебе это удается. Сена хохочет, запрокинув голову.

– Маали-сэр. Активист званых ужинов. Фотограф для наших и ваших. Там, Внизу, никто не пытается разоблачить эту ложь, устранить эту несправедливость. Но мы можем.

– Ладно, хватит.

Доктор Рани закрывает журнал и подплывает к Сене. Моисей и Хи-Мен хватают его и тащат к краю крыши, где стоял Махакали. Сена смеется не умолкая, и, хотя смех его фальшив, в нем слышится вызов.

– Пусть мистер Малинда сам решает, как ему быть, – говорит доктор Рани. – Но сперва – на осмотр ушей.

Она оглядывается и видит, что тебя нет.

Голл-фейс-корт

Тебе неинтересно следовать за существом с головою медведя. Тебе интересно попасть на дерево мара на перекрестке. И пока все глазеют на дурацкий список Сены, ты седлаешь попутный ветер следом за существом и бухаешься у светофора.

До утра ты пытаешься освободить свой череп от мыслей, не дать воспоминаниям вторгнуться в твою голову. Мир полнится шумом, голоса крадутся по веткам. Я верю в деревья мара, говоришь ты себе. С приближением ночи умножается шепот. Ты паришь над деревом и видишь себя с закрытыми глазами.

Ты в красной бандане, куртке-сафари, одной сандалии, на шее три цепи и камера. Ты взмываешь над этим и видишь, как глядишь на себя, хотя теперь ты в саронге, футболке и ладони твои в волдырях. Ты видишь: четыре трупа жарятся в пыли Джафны. Собака, мужчина, мать и дитя. Глаза их открыты, они еще дышат. Они смотрят на тебя, задают тебе тот же вопрос, ты притворяешься, будто не понимаешь. Ты подносишь камеру к глазам и видишь, как тела рассыпаются в песок.

Вдали слышится спор. Крики доктора Рани перемежаются хохотом Сены. Ты стараешься не обращать на них внимания и слушаешь то, что доносит ветер. Слышишь, как произносят твое имя, казнишься стыдом потаенным.

– Ответственный квартиросъемщик: Дилан Дхармендран. Арендатор: Стэнли Дхармендран. Другие жильцы: Малинда Алмейда и Джаклин Ваираванатхан.

Ты летишь за бризом и обнаруживаешь, что приближаешься к синему «датсуну», он ползет по Дьюпликейшен-роуд в направлении Голл-Фейс-Грин.

Ты на заднем сиденье с Эльзой Матанги. Впереди Ранчагода мурлычет мотивчик, который играет по радио, Кассим заполняет ордер на обыск.

– Вы знаете, мисс, где именно это лежит?

– Он сказал, у него под кроватью. Но, может, шутил. Ему казалось, это смешно.

– Мы не можем тратить время на шутки. – Кассим, не отрываясь, глядит на дорогу.

Девять часов утра, и, судя по виду полицейских, они отдохнули не лучше, чем ты. Сегодня вступает в силу комендантский час, и весь Коломбо мчится в магазины: вдруг закончится сахар.

Ты не шутил. Хотя и не ожидал, что твою праздную болтовню впишут в ордер на обыск. Интересно, думаешь ты, может ли призрак сделать так, что машина сломается. Быть может, все аварии случаются из-за этого. Скучающие привидения усыпляют водителей, блокируют колеса, выводят из строя тормоза.

– Молиться Богу – все равно что спрашивать машину, почему она попала в аварию, – сказал твой дада во время очередной ссоры с твоей аммой. – Многие из нас погибнут в аварии, – добавил он. – И каждый дурак верит, что с ним этого не случится.

Их споры оканчивались монологами и приходились на воскресенья – перед тем, как амма тащила тебя в церковь.

– Как будем действовать? – спрашивает Ранчагода.

– Вы скажете им, что в квартире могут быть улики, связанные с исчезновением Малинды. Если хотите, я сама с ними поговорю. В общем, сделаем так. – Эльза глядит на дорогу, запруженную автобусами. Ее взгляд скользит по домам, кокосовым пальмам, блокпостам вдоль Голл-роуд.

– Я участвую в этом лишь потому, что это связано с делом, которое мы расследуем, – говорит Кассим. – И вообще меня должны перевести.

– Все, что вам будет угодно, лишь бы пережить ночь[48]48
  Эльза намекает на песню Джона Леннона Whatever Gets You Through The Night.


[Закрыть], – отвечает Эльза.

Они проезжают Темпл-Триз, надежно укрепленный дворец премьер-министра.

– Кем вы представитесь?

– Его работодательницей, – отвечает Эльза. – Надо стараться по возможности говорить правду.

– Знаете что? – отвечает Кассим. – Мы, пожалуй, подождем в машине.

Они сворачивают на круг у Голл-Фейс, вы с ДД как-то раз занимались здесь любовью в 3:33. Заезжают на парковку: сюда ты однажды выгнал ДД из его собственной квартиры. Поднимаются по лестнице: здесь малайская тетушка со второго этажа распекала тебя за то, что ты куришь в подъезде. Заходят в коридор, широкий, как Дьюпликейшен-роуд: по нему ты не раз тайком после очередной командировки проводил нежелательных личностей, когда никого не было дома.

Ранчагода стучит в дверь, звонит в звонок, Эльза репетирует улыбку. Дверь открывает малютка Джаки в кимоно. Джаки всматривается в пришедших и принимает бесстрастный вид, будто каждое утро открывает двери копам.

– В чем дело?

– Доброе утро, мисс. Можно войти?

Джаки не двигается.

– Вы нашли его?

– Еще нет. – Эльза растягивает губы в улыбке. – Нам нужна ваша помощь.

– Вы кто?

– Детектив Матанги, – отвечает Эльза. – Мы можем поговорить?

Джаки не видит, как Ранчагода закатывает глаза. Полицейские входят в квартиру, вдоль коридора тянутся шкафы с книгами, вы с ДД дарили их друг другу, если случалось забыть про день рождения. Книги, что вам дарили, вы не читали, только те, что купили в подарок другу.

– Извините. Вот не знала, что в Шри-Ланке есть женщины-детективы. Или тамилы, – говорит Джаки. Когда она нервничает, ее акцент – «я выросла в Южном Лондоне» – еще сильнее режет ухо.

Как приятно вернуться домой: последние три года ты называл эту квартиру именно так. Папа ДД, Стэнли, сделал в ней ремонт в подарок сыну за то, что ДД сдал в Лондоне экзамены на адвоката, – и в качестве взятки, чтобы сын согласился работать адвокатом по гражданским делам в его фирме в Мутвале. Стэнли не возражал, чтобы здесь поселились вы с Джаки, – по крайней мере, сначала. У каждого из вас была отдельная комната, а посторонние пусть гадают, кто из вас где спит.

Стэнли не поднял скандал, когда ДД выкрасил стены в лиловый и стал закатывать вечеринки для завсегдатаев центра искусств. Он не отрекся от сына, когда ДД заявился домой с пирсингом в обоих ушах. Когда ДД ушел из фирмы Стэнли ради того, чтобы бесплатно трудиться в благотворительной экологической организации, отец начал брать с него деньги за квартиру.

Джаки ведет пришедших в гостиную, предлагает присаживаться, но все остаются стоять.

– В Коломбо действительно не так много женщин-детективов. А вы мисс…

– Джаклин Ваираванатхан, – говорит Ранчагода, открыв блокнот Кассима на пустой странице. – Давно вы с Алмейдой встречаетесь?

– Мы не встречаемся, – говорит Джаки.

– Но ваш двоюродный брат сказал…

– Мой двоюродный брат ни черта не знает, – отрезает Джаки.

– Вам известно, где Маали держит коробку со снимками? – спрашивает Эльза.

– С какими снимками? – спрашивает Джаки.

– Он говорил, она у него под кроватью.

– Значит, там и стоит. Он делает снимки. Он хранит коробки. Иногда он спит на кровати. А почему вы спрашиваете?

– Можно взглянуть?

– Я не понимаю.

Ранчагода подходит к окну, смотрит на бурую траву Голл-Фейс-Грин, океанская зыбь откусывает куски берега.

– Мисс Джаки, у нас есть ордер на обыск.

– Вы узнавали, может, его арестовали? Не полиция, так военные?

– Где комната Маали?

Джаки не отвечает, и Эльза с улыбкой преграждает ей путь, а заместитель суперинтенданта полиции врывается в комнату. Джаки отталкивает Эльзу приемом, которому научилась, занимаясь дзюдо: этот прием она однажды опробовала на тебе с перцовым баллончиком. Джаки входит в комнату – не твою – следом за Ранчагодой. Эльза ругается, потирает руку.

Ты юркаешь в кухню, впускаешь в себя клубящиеся запахи. Здесь пахнет чесноком и кардамоном, а значит, Камала приходила наготовить еды на неделю и по просьбе ДД сделала бирьяни и рис по-турецки с лапшой. Камала приходит по четвергам, следовательно, ты умер два дня назад.

В комнате ДД беспорядок: спортивные повязки на голову, ракетки, кроссовки, коробки с надписью «Стражи Земли, Шри-Ланка». Воняет, как в раздевалке: вот почему ты редко ночевал у ДД. Копы открывают коробки, обнаруживают расследования по свалкам мусора, загрязненным рекам, лесам, расчищенным бульдозерами.

– Это те фотографии? – спрашивает заместитель суперинтенданта Ранчагода.

Эльза присоединяется к поискам. Берет папку с документами по вымирающим леопардам в Яле, потом по свалке в Келании, прямо в черте города.

– Это не его комната, – говорит она.

Копы проходят по коридору в пещеру подростковой тоски, где обитает Джаки. Незваных гостей не смущают плакаты с группами Bauhaus и The Cure. Копы раздергивают шторы, Эльза опускается на колени, заглядывает под кровать. В этой комнате пахнет печалью и пятой «Шанелью».

– Будьте добры, покажите мне ордер на обыск, – требует Джаки. – И не трогайте мои вещи.

Они не обращают на нее внимания и через вашу общую ванную пробираются в пятиугольник, где некогда ночевал ты. Эта комната, в отличие от остальных, голая и пустая. Двуспальная кровать, письменный стол с лампой, шкаф с фотоаппаратами, на стене – три фотографии в рамках. На одной – голод в Сомали, автор снимка – Джеймс Нахтвей; на другой – последние дни Пекина[49]49
  Речь о последних днях партии Гоминьдан у власти в Китае.


[Закрыть], автор – Анри Картье-Брессон; на третьей – массовое убийство полицейских в Баттикалоа, автор – ваш покорный слуга.

Ранчагода ахает, Эльза кивает. На снимке дюжина полицейских стоят на коленях, точно на пятничной молитве в мечети. Фотографию откадрировали в ателье «Фуджи-Кодак» в Тимбиригасьяе, и края окна, из которого ты снял это на телевик, не видны. Дуло АК-47 в правом верхнем углу ты не обрезал, хотя с вершины холма, где ты сидел, того, кто его держал, никак нельзя было поймать в кадр.

На шкафу три рентгеновских снимка в рамках. На одном твоя грудная клетка, у тебя тогда была пневмония, на другом – один из твоих зубов мудрости айсбергом сидит в челюсти. Ты переснял рентгеновские снимки, увеличил контрастность и вставил в рамку для арт-проекта, который, разумеется, так и не закончил.

В шкафу плюшевый мишка, коллекция курток-сафари, гавайских рубашек и цепей. Под мишкой записная книжка с адресами, но ее никто не ищет. Ты надеешься, что и не станет искать.

Тебе нравилось носить на шее все что угодно, кроме галстуков. Надень на собеседование галстук, говаривал твой дада. Ты хочешь, чтобы я, как ты, каждый день цеплял на шею удавку, спрашивал ты, но только в своей голове.

Цепи висят на дверце – одинарные, двойные. Это твои запасные. Пацифик, крест, инь и ян, ом. Не хватает золотой панчаюдхи, капсул с цианидом, украденных с трупов «Тигров», деревянного анкха с кровью ДД: ты еще дал ту глупую клятву в Яле, тебе тогда каждый день представлялся праздником. То и другое висело на твоей шее, когда тебе ее свернули. Тебе свернули шею? Кто? И кто это сказал?

Ты оглядываешься, чтобы проверить, не шепчет ли тебе на ухо Сена или кто-то из его последователей. Но есть лишь ветер и твоя пустая комната.

Сильнее всего здесь пахнет моющими и чистящими средствами. Быть может, ты сидел здесь, как хиппи из колледжа, делал самокрутки и анархию? Едва ли. Ты смешивал проявитель, останавливающий раствор и закрепитель, относил канистры в кладовку – ты переоборудовал ее в темную комнату, не сказав дяде Стэнли. Если копы удосужатся туда заглянуть, то увидят катушки негативов за последние шесть лет в аккуратно помеченных пластиковых коробках. Но пока они с увлечением смотрят под твою двуспальную кровать.

Вот честные оценки твоих умений. Азартные игры D-, –, обязанности организатора C+, секс B-, –, фотография A+. Ты был выпендрила, работал на всех, кто платит, но кадр выстраивал мастерски. Ты умело окунал бумагу в кюветы и извлекал свет из затемненных помещений. Под твоими руками дрожал монохром, искрила сепия. Ты мог придать глубину плоскому, текстуру – ровному, смысл – банальному.

В палитре тебе нужны были только черный, белый и серый – ты не снимал в цвете. Вначале ты фотографировал слонов и закаты, под конец – скрытых геев и зверски убитых солдат.

– Он говорил, что самые опасные снимки лежат в коробке у него под кроватью. Он просил нас опубликовать их, если с ним что-то случится.

Эльза обвела взглядом комнату, проверяя, не догадался ли кто, что она врет.

– Так вы его знали? – спросила Джаки.

– Он работал у меня.

– Детективом?

– Вроде того.

– Я думала, он работал в НКО?

– Он служил многим господам, моя дорогая. – Эльза берет Джаки за плечо, та стряхивает ее руку. Джаки не любила, чтобы к ней прикасались без разрешения даже мужчины, которые ей нравились. А виноват в этом отчим: когда она была подростком, он частенько ее обнимал.

ДД и Джаки – отъявленные барахольщики. Они забивали всякими безделушками свои комнаты, жизни и мысли. Они всегда с подозрением относились к твоему минимализму, к тому, как ты выбрасывал все, что тебе не нужно. Оба думали, что у тебя где-то есть потайная комната, битком набитая вещами, о которых ты им не рассказываешь. И были не так уж далеки от истины. Хотя эта комната размером с обувную коробку.

– Вы уверены, что он имел в виду свою кровать? – уточняет Ранчагода.

– Какого. Черта. Вы. Тут. Делаете.

Этот голос в этом доме ты не слышал уже давно. Стэнли Дхармендран славится частыми театральными паузами – и в парламентских речах, и в нотациях сыну.

– Пожалуйста, валите на хер из моей комнаты.

Раздраженный фальцет ДД, напротив, в этих стенах раздается частенько и славится не столько паузами, сколько избыточным сквернословием.

– Они говорят, у них есть ордер на обыск. – Джаки подходит ближе к двери. Не в ее правилах пропускать эффектное зрелище.

– Покажите сейчас же, – ревет Стэнли.

ДД в спортивном костюме, с мокрыми волосами. Значит, старик водил его в бассейн и с утра пораньше устроил ему разнос. Отец и сын высокие и считают себя спортсменами.

– Будьте так добры, уйдите из комнаты Маали. Спасибо.

Эльза и копы возвращаются в гостиную, тайком продолжая вести незаконный обыск – правда, глазами. Ранчагода протягивает Стэнли ордер, ДД и Джаки шепчутся в углу.

– Здесь нет. Подписи. Судьи, – произносит Стэнли с акцентом, приобретенным в Кембридже начала 1950-х.

– Сэр, мы расследуем пропажу Алмейды. У него в комнате должны быть фотографии, которые могут подсказать, где он находится.

ДД и Джаки умолкают, впиваются взглядом в Эльзу.

– Кто вы такая, мадам?

– Единственная женщина-детектив в Ланке, – отвечает Джаки.

– Я работаю в КНФПСТМ. Канадско-норвежском фонде помощи странам третьего мира. Мы считаем, Малинда бежал из страны с фотографиями, которые принадлежат нам.

– Его паспорт в ящике, в котором вы только что рылись, – говорит Джаки. – Хороши детективы!

– Мы считаем, что он использовал эти снимки для шантажа, – говорит Ранчагода, разглядывая фотографию панголина, сделанную в Яле. Эльза смотрит на него, качает головой.

Стэнли хладнокровно перечисляет, что должно быть указано в ордере на обыск: в том, который он держит в руке, всего этого нет. Заместитель суперинтенданта кивает, точно все эти упущения – невинные оплошности. Эльза пытается вставить слово, но паузы дяди Стэнли непроницаемы.

– Будьте добры. Покиньте квартиру. Немедленно, – произносит Стэнли, поглаживая то галстук, то волосы. – В следующий раз. Приходите с ордером, оформленным как положено. Или не приходите. Дилан, проводи их до двери. Дилан? Джаки?

На улице ревет двигатель, шины вгрызаются в Голлроуд. Ты узнаешь этот звук – «мицубиси-лансер» Джаки, – догадываешься, куда они едут, и надеешься, что они доберутся быстро.

Ветер доносит запах духов Эльзы. Из-за этой лаванды, смешанной с тальком, боль и спазмы пронзают то, что от тебя осталось. Запах приятный, но тебя от него тошнит. Он напоминает тебе о человеке, который всю жизнь был профессиональным охотником на нацистов.