Текст книги "Семь лун Маали Алмейды"

Автор книги: Шехан Карунатилака

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 26 страниц)

Виран наклоняется к Кларанте, нежно чмокает старика в ухо. У Вирана талант проявлять пленки, а еще он бесстыжий блядун.

– Возьми меня с собой в Бангкок. А жену оставь.

– Милый мой, я подумываю об этом вот уже сорок лет.

Они выходят в переднюю дверь, ты сидишь в галерее в окружении произведений всей своей жизни и ждешь. Ты разглядываешь стены, украшенные фотографиями панголинов и погромов. Говорят, правда освобождает, но на Шри-Ланке за правду можно угодить в тюрьму. Да и к чему тебе теперь правда, тюрьма, убийцы или любовники с идеальной кожей. Все, что тебе остается, – твои образы призраков. Может, этого и достаточно.

Разговор с мертвыми псами (1988)

До открытия твоей выставки еще несколько часов темноты, хотя к дверям галереи, будто на предварительный показ, пришла пара псов-призраков. Ни одна из них – а это упитанные собаки-парии[89]89
  Собаки-парии – полудикие собаки неопределенного происхождения.


[Закрыть] – делом всей твоей жизни явно не интересуется. По тому, как свет падает сквозь собак, ясно, что обе мертвы и сбились с дороги. Ты фотографируешь их в рамке двери.

– Прошу прощения, сэр. Вы не знаете, где Река рождений? – спрашивает тебя пес с ушами, точно у волка.

Ты вздрагиваешь.

– Извините, я не знал, что вы умеете говорить.

– А мы не знали, что обезьяны умеют слышать, – отвечает собака с оттянутыми сосками. – Ишь, снизошел до нас, – говорит она своему спутнику.

Ты вспоминаешь, о чем говорила тебе доктор Рани.

– Поймайте самый слабый ветер вдоль каналов. Он отнесет вас к реке. Ищите три дерева кукубхи.

– Спасибо, – отвечает собака-дама. – А еще более расплывчато объяснить не могли?

– Успокойся, Сосочка, – говорит пес-волк.

– Я просила не называть меня так.

– Извините, я не знал, что звери становятся призраками, – произносишь ты.

Пес-волк качает головой, собака-дама впивается в тебя взглядом, трижды отрывисто лает, и собаки уходят из галереи.

До тебя долетают ее последние слова:

– Если я когда-нибудь перерожусь человеком, проглочу свою пуповину.

Пес-волк одобрительно гавкает. У галереи имени Лайонела Вендта растет безымянное дерево с облезлыми ветвями, на дереве сидит мертвый леопард. Ты понимаешь, что он мертвый, потому что видишь сквозь него и потому что глаза у него белые. Он пристально глядит на тебя и качает головой.

Хриплый голос его изыскан, хотя рот, кажется, закрыт.

– Я попался в капкан, сотрудник заповедника установил его, чтобы поймать браконьера. Сокрушенный сотрудник заповедника привез мое тело в Университет Коломбо, а потом попытался покончить с собой. Я изумился. Я впервые понял. Что у некоторых людей действительно есть душа.

Мертвые собаки хохочут, мертвый леопард спускается по безымянному дереву.

Разговор с мертвыми туристами (1987)

На троице, что спускается по лестнице, гавайские рубашки – красная, желтая, синяя. Красную и синюю ты помнишь по музыкальному автомату клуба центра искусств. В желтой – и в коротеньких шортах – дама средних лет. Туристы с рюкзаками и фотоаппаратами порхают по залу, разглядывают твои снимки.

Судя по виду, все европейцы. Те двое, что были у музыкального автомата, румяные, коренастые; тот, что в синей рубахе, загорелый и сложен как форвард. Они то одобрительно бормочут, то с отвращением ворчат, проходя мимо кадров с передовой, лучших из твоих пропагандистских снимков, сделанных для Короля Раджи и Туза Джонни. Блокпосты, поля боев, взрывы снарядов. Останавливаются возле фотографии крушения самолета авиакомпании «Эйр Ланка», следовавшего рейсом 512 из Гатвика, и дружно ахают. И говорят:

– Смотри! Смотри, это Фрида. Видишь?

– Чушь!

– Фрида, смотри, это ты.

– Мне не смешно, Леон.

Ты подплываешь к снимку, который они разглядывают, паришь над их головами. На фотографии хвост самолета, оторванный от фюзеляжа, трупы на летном поле. Ты сравниваешь застывшие лица с теми, что мерцают перед тобой. В ту пору Король Раджа вызывал тебя всякий раз, как случался теракт. В то утро ты был в Негомбо, ты проснулся рядом со смуглым парнем, похожим на Гленна Медейроса. Благодаря этому ты прибыл на место происшествия первым и сделал снимок, пока трупы еще не убрали.

– Это ваша работа? – спрашивает дама в желтой рубашке. Выговор у дамы напевный, как у немки, с губ не сходит улыбка.

Ты киваешь, пожимаешь плечами, двое других поднимают брови.

– По плану мы должны были вылететь на Мальдивы в семь утра. Но рейс задержали. Бомба должна была взорваться в воздухе. – Великан в синей цветастой рубахе из страны Liberté, egalité, fraternité.

– Иностранцев первыми посадили в самолет. «Эйр Ланка» вечно опаздывает, черт бы ее подрал. И спасает жизни местных, которые опоздали. Эти везучие ублюдки расслаблялись в терминале с выпивкой из дьюти-фри, – стремительно произносит тот, что в красной рубашке, судя по выговору, кокни. – А мы, кретины несчастные, приехавшие вовремя, три часа проторчали на летном поле в самолете с бомбой.

Все трое угрюмо кивают.

Из-за взрыва бомбы в самолете «Эйр Ланка» погиб двадцать один человек, преимущественно иностранцы, они унесли с собой все, что осталось от ланкийской туриндустрии. Ответственность за теракт не взял на себя никто. Все указывали на ТОТИ, они-де пытались сорвать переговоры между правительством и конкурирующей группой тамилов. Хотя, скорее всего, кто-то из этих двоих решил выставить «Тигров» крайними. Эти дела так и останутся тайной, пока расследования у нас ведут ранчагоды с кассимами.

– А где остальные?

– Кто?

– Остальные погибшие.

– Большинство из этих придурков отправились домой со своими телами. Кто-то смотался к Свету. А мы решили остаться, – говорит британец.

– Почему?

– Вы знаете, сколько денег я отдать за этот отпуск? – спрашивает француз. – Сколько я копить? Моя жена лететь домой со своим трупом, я сказать, до свидания.

– Этот остров wunderbar[90]90
  Чудесный, восхитительный (нем.).


[Закрыть], – подхватывает немка, разглядывая твои фотографии дикой природы. – Такая удача. Здесь можно столько всего увидеть!

– Как же вы перемещаетесь? – спрашиваешь ты. – Ведь ваши тела не покидали территорию аэропорта.

– Кому нужны аэропорты? Или тела? – говорит британский чувак. – Мы ездим на муссонах, приятель. Мы путешествуем по твоей стране во снах.

– Шри-Ланка, c’est magnifique[91]91
  Это великолепно (фр.).


[Закрыть], – произносит месье.

Так вот где ты их видел раньше: в Нувара-Элия. Они ели клубнику, пока ты гонялся за Джаки по лабиринту. Они лежали на пляже в Унаватуна, пока ты массировал плечи ДД. Они были в мокром сне ДД о Яле, без проводника пробирались сквозь джунгли.

Ты спрашиваешь разрешения их сфотографировать, они весело соглашаются. Потом ходят по выставке, качают головой, бормочут.

– У вас замечательная страна. Почему вы фотографируете это дерьмо? – спрашивает фройляйн.

– И долго вы намерены путешествовать по чужим снам?

– Приятель, ну вы чего. Мы же только приехали, – говорит британский чувак.

– А чужие сны о каких-то местах куда приятнее самих мест, – добавляет фройляйн. – Это доказанный факт.

– Один из этих придурков-Помощников утверждал, что Свет якобы возвращается через девяносто лун. У нас еще есть время, – говорит кокни, и ты решаешь не сообщать им, что бомба взорвалась в самолете «Эйр Ланки» тысячу лун назад.

Они, как завороженные, смотрят на твои фотографии панголина, а мимо тех, на которых зрелые мужчины с расплывчатыми лицами, проходят без интереса. Останавливаются у последнего экспоната, по твоей просьбе его повесили за колонной.

– Не понимаю. Кто это? – спрашивает француз.

Там шесть снимков, озадачивших Кларанту. Жемчужины твоей коллекции. Все сделаны в пылу сражения, четкость изображений искупает неловкие ракурсы. На двух лица участников беспорядков 1983 года, на двух – мертвые пленники. Еще на двух мужчины, у которых, казалось бы, нет веской причины искать общества друг друга, входят и выходят из хижины в Ванни. Телевик поймал в толпе скучающее лицо министра. Объектив смягчает позы бездыханного священника и мертвого журналиста. Он проникает сквозь листву и решетки на окнах, чтобы показать документы, лежащие на столе. Результат, может, и непригляден, но он не врет.

– Не лучшие ваши работы, приятель, – говорит британец в красном.

– Гм. Это не имеет интереса, – бормочет месье в синем.

Ты замечаешь, что с лестницы в зал перемещаются новые призраки, некоторые даже через переднюю дверь.

– Герр фотограф, – говорит фройляйн в желтой рубашке. – Вас убили за эти самые снимки?

Ты смотришь на фотоаппарат. Nikon в сколах и трещинах, в пятнах грязи и крови. Ты подносишь его к правому глазу и пытаешься вспомнить.

Мы убиваем чудовищ

В тот день на кладбище непривычная тишина: ни похоронных процессий, ни змей, ни потока неупокоенных. У демонов явно сиеста, даже ветры утихли.

– Черт возьми. Где ты был? Сколько раз я должен повторять твое имя? – Сена сидит на корточках у подножия дерева мара, затачивает ветки когтями.

– Это стрелы?

– Нет. Но при случае этим можно кого-то пырнуть.

– Ты так делаешь?

– Ты мертв уже шесть лун, да? – уточняет он.

– Не считал.

– Ты вспомнил, что тебе было нужно?

– Мои фотографии на выставке. Вот и всё.

– Ты готов послужить?

– Кому?

– Готов сделать что-то полезное?

– Какая от этого польза?

Сена смеется, запрокинув голову, ты замечаешь, как под его потемневшей кожей перекатываются мускулы. Как шрамы его обратились в чернила, как приятно стало смотреть на узоры его плоти. Зубы его блестят, глаза сияют смесью багрянца и черного дерева. Смех эхом звенит в листве, отражается от безмолвных могил, и в это мгновение они уже не безмолвные.

– Можешь торчать вместе с самоубийцами в отеле «Лео». Или принести пользу.

Земля ропщет, точно забыла слова, глухой гул между си-бемолем и си, на такой частоте ты попытался бы посвистеть. Ропот перерастает в рокот, дым вьется над полем могил, ты видишь лица, ты видишь глаза. Трудно сказать, сколько здесь пар глаз. Может, двадцать, может, в двадцать раз больше. Те, что ты видишь, красные, черные, желтые и зеленые. Одни – в сверкающих шрамах, как Сена, у всех в руках копья разной длины. Похоже, твой любимый мертвый анархист все же собрал бойцов.

Пока ты болтался по Междумирью, Сена Патхирана набирал войско. В нем в основном мертвые дэвэпэшники, мертвые «Тигры» и мертвые невиновные, которых подозревали в том, что они относились к первым или же ко вторым. Ты узнаешь студентов из Моратувы и Джафны, чьи останки сперва сбросили в воду, а потом сожгли вместе с твоими. Они тебя, кажется, не узнают.

Здесь убитые журналисты, обесчещенные королевы красоты, революционеры, которых пытали, и умерщвленные домохозяйки. Здесь колониальные рабы, жертвы взрывов, нищие, которых прикончили пьяницы, и дети-солдаты, ты с ними встречался на крыше.

Как и следовало ожидать, они ссорятся, жалуются и ругаются, но стоит Сене отдать приказ, все послушно умолкают. Они летят на ветрах с точностью и быстротой, приличествующими солдатам. В Нугегоде отряд рассеивается по назначенным позициям. Ты тенью следуешь за Сеной, он плывет к пансиону в Котахене.

– Куда мы идем?

Пансион располагается в ветхом четырехэтажном здании. Вы поднимаетесь по лестнице, провонявшей мочой, юркаете в дверь из отсыревшей фанеры. К стене прислонен ножной протез, рядом на полу – железная тарелка с рисом и далом, воняющим скисшим луком. Белки едят рис, раскидывают по полу. Комната меньше, чем камеры пыток во дворце. В ней есть матрас, крохотный телевизор, повсюду разбросаны газеты, пахнет слезами и потом.

На матрасе сидит Водила в саронге, поджав под себя здоровую ногу, а культю положив на подушку. На руке у него повязка, на бритой башке ожоги. Он пьет газировку из пластиковой бутылки. Сиропообразная жидкость выдохлась, окрасила пластик кроваво-лиловым. По телевизору болливудский танец с актрисой в наряде индуистской богини, на шее ее черепа. Единственная аккуратная вещь в этой комнате – военная униформа, что лежит на гладильной доске. Под нею куртка цвета хаки с зашитым в подкладку тротилом.

– Эй, мои беличьи принцы! – кричит Водила. – Похоже, демоны вернулись.

Одна белка поднимает голову, прочие продолжают есть рис. Очевидно, они привыкли к выкрикам Водилы, как и к его несвежему угощению.

– Сколько вас в этот раз? В прошлый я насчитал троих.

Водила смотрит прямо туда, где парите вы с Сеной. Тот вползает на матрас, шипит Водиле в ухо:

– Мы здесь ради тебя. Мы даруем тебе покой.

Водила морщится, его сотрясает дрожь.

– Пожалуйста, уходите.

Сена возвращается к подоконнику и шепчет тебе:

– Лучше не говорить слишком много. А то напугаешь его. Тем более что я могу шептать только четыре раза в день и лишнего лучше не тратить.

В дверь стучат, тихий голос произносит:

– Тамби[92]92
  Зд.: братишка (тамил.).


[Закрыть].

– Открыто, – кричит Водила, переводит взгляд с подоконника на белок, с них – на гладильную доску и на куртку с проводами.

– Я знаю, что вы здесь, – шепчет Водила и обводит глазами комнату. – И я хочу, чтобы вы ушли.

Входит темнокожий мужчина с волосатыми мускулистыми руками и густыми усами. Вспугивает белок, те убегают сквозь зарешеченное окно. Выдвигает стул, стоявший возле гладильной доски.

– Опять говоришь сам с собою, Тамби? – спрашивает Кугараджа.

* * *

У Кугараджи три фотографии. На одной – резня в деревне, на другой – тела на обочине дороги в Малабе, на третьей – член совета провинции, тоже убитый. Все снимки сделал ты.

– Ты делаешь великое дело, Тамби. Головорезы Сайрила Виджератне убивают тысячами. Ты настоящий герой.

– Они говорят так же.

– Ты опять слышишь голоса? Ты принимал таблетки, которые я дал?

– Я не вижу их, – говорит Водила, хватает костыль и встает с матраса. – Но я слышу их. Они сейчас здесь. Их минимум двое.

Ты вспархиваешь к потолку, Водила поднимает голову и вздрагивает от поднятого тобой ветерка.

– Как твоя рука?

– Иногда я забываю, что она болит. Газировка помогает. А таблетки нет.

– Быть может, Тамби, ты хочешь, чтобы я кому-то что-то передал? Твоим родным?

– Мои родные пепел.

– Ты чего-нибудь хочешь? Китайскую еду? Русскую женщину?

– Вы привели бы мне женщину?

– Это запрещено. Но ради тебя я готов. Что еще тебе нужно?

Водила пристегивает протез, смотрит на куртку.

– Я хочу, чтобы это прекратилось, – говорит он.

– Во сколько встреча? – спрашивает Кугараджа.

– Сегодня вечером.

– Пробежимся по пунктам плана?

* * *

Сена не отвечает на твои вопросы, но настаивает, чтобы ты следовал за ним по самым темным уголкам Дехивелы, мимо больницы и зоопарка на тенистую глухую улочку, где перед домами цветут сады и на дороге дети играют в крикет. Сена следует по пятам за лысеющим человеком, который одновременно и за судью, и за вратаря.

– Я долго искал этого говнюка и с трудом нашел. Теперь мы сделаем ему больно, вот увидишь.

– Этому дядечке, который играет в крикет?

– Он чудовище, мы убьем его следующим.

Ты смотришь на мужика, который подбрасывает теннисный мячик над головой, видишь, как какой-то мальчишка с силой бьет по мячу и впечатывает его в кокосовую пальму. Из чудовищного у мужика только зачес на плеши да толстое пузо. Семья обедает не спеша, на столе рис с карри, его подает улыбающаяся жена с волосами до пояса. Пять призраков входят в дом, рассредоточиваются по комнатам. Проверяют осветительные приборы, кровлю, карри на столе, подслушивают, о чем говорят за обедом.

Мужчина переменил рубашку, идет к автобусной остановке. Шутит с парнем в табачном кадее[93]93
  Кадей – киоск, магазинчик.


[Закрыть], садится в автобус 134 до Коломбо. Уступает место старушке и не трется о школьниц, которые зашли в автобус в Кирулапоне. Сена и его команда едут на крыше автобуса, и тебя вдруг охватывает тревога.

– В автобусе полно народу. Если вы устроите аварию, все погибнут.

Армия Сены смеется.

– Успокойся, хаму. Мы больше не устраиваем аварий. Слишком хлопотно. Мы теперь опытные.

– Где Балал и Котту?

– С Махакали.

– Им разве не дали семь лун?

– Ради таких мерзавцев Помощники пальцем не шевельнут.

– Сколько еще человек погибли, когда вы разбили их машину?

– Не так чтобы много. Мы убиваем чудовищ. Никто не хочет гибели невиновных. Но мы жертвуем немногими, чтобы спасти многих. Как водится на войне.

– Вот теперь ты говоришь как военный.

– А ты как ребенок.

Мужчина выходит в Хавлок-таун и на ходу закуривает сигарету. Когда он сворачивает в длинный переулок высоких домов, ты догадываешься, куда он направляется. Он передает горящую сигарету охраннику и сквозь заднюю дверь входит во дворец. Последний раз ты был здесь две луны назад. В комнатах тише, чем в могиле. Ни криков, ни шума инструментов. На крыше ты видишь тень и гадаешь, Махакали это или нет, ведь уходить ей, в общем-то, незачем.

Армия Сены перелетает через ограду и заглядывает в окна. Большие окна открыты – нетипично для тюремных камер. Сквозь окна ты видишь распростертые на полу тела, одни истощены, другие не двигаются, третьи дрожат. Трудно определить их возраст, а уж национальность и вовсе невозможно. Сколько бы ни твердили обратное, голого сингальца не отличить от голого тамила, мусульманина или бюргера. Когда нас несут в огонь, мы все выглядим одинаково.

Кроткий отец троих детей из Дехивелы переоделся в замызганную рубашку. Он надевает медицинскую маску, берет кусок трубы и входит в камеру, где висит на веревках какой-то парень. Маска поправляет на переносице дымчатые очки, размахивается и с силой бьет трубой по ногам висящего парня. Тот не кричит, голос у него давно пропал. Он раскрывает рот и обмякает.

– Это гаатакайя[94]94
  Серийный убийца.


[Закрыть]. Маска. Самый прилежный палач режима. Сотни умерли от его рук. А вскоре он умрет от наших.

Ты смотришь, как Маска поднимается по лестнице в комнату, дрожащий парень очнулся. Ты не хочешь видеть, что будет дальше. Многие из отряда разделяют твое отвращение и улетают прочь от стены. Сена ведет всех на манговое дерево и шипит:

– Товарищи. Вам больно здесь находиться. Некоторые из вас здесь погибли. Чьи-то друзья сейчас в этих застенках. Махакали сидит на крыше, питается этой гнилью.

– Товарищ Сена. У меня только вторая луна. Мне об этом не говорили. Кто такая эта Махакали? – выкрикивает студент в лохмотьях. – Кто она?

– Зверь на двух ногах, – отвечает колониальный раб, чья спина в рубцах от плетей. – Демон с тысячей лиц.

– Хранительница черепов, – добавляет замученный революционер со сломанной шеей.

– Темное сердце Ланки, – говорит убитый охранник с блокпоста, в голове у него дыра.

– Не надо мне сказки рассказывать. – Зубы Сены блестят в лунном свете. – Махакали – самая могущественная обитательница Междумирья. Она утешает страдающих, поглощает их боль. Махакали согласилась помочь нам с миссией. Мы называем это «миссия Кувени», в честь отвергнутой матери Ланки.

Бойцы стучат копьями по ограде, одобрительно бормочут. В тени возле бака с водой наверху слышится рокот, и все умолкают.

– Не бойтесь, товарищи. Я изложу наши условия. Кто хочет, может присоединиться.

Весь отряд пользуется правом не присоединяться, Сена улетает на верхний этаж, подплывает к тени, откуда доносится рокот. Ты оборачиваешься к мертвому ребенку-солдату, не заботясь о том, что вопрос твой встретят издевкой.

– Тамби, у меня только шестая луна. Что это за «миссия Кувени»?

* * *

– Это пакка[95]95
  Зд.: крутой.


[Закрыть] план, босс. План товарища Сены.

– Чушь, – говорит убитый журналист. – Это придумал один из мертвых «Тигров».

– Этому плану уже семьдесят лун, дядя, – говорит ребенок-солдат. – Все началось, когда…

И мальчик рассказывает о молодом «Тигре» из ВВТ, он приехал в Коломбо в кузове грузовика, переодетый в военную униформу. Мальчик недавно лишился родителей и двух братьев – после того, как военные атаковали Вавунию. Устроился водителем к Рохану Чангу, управляющему казино «Пегас» в отеле «Лео», тот поставлял людей майору Радже Удугамполе для неофициальных поручений.

Мальчика звали Кулавирасингхам Виракумаран, но в фальшивом удостоверении личности стояло имя Куларатне Виракумара. Тамильское имя нетрудно сингализировать: достаточно отрезать согласный в конце. Но до его имени никому не было дела: коллеги и босс называли его Водилой. По-сингальски мальчик говорил без акцента и работал дни напролет. Время от времени разражался пацифистскими речами, и все, кто видели его протез, проникались к нему симпатией. Так законспирированный «Тигр» попал в гараж, полный правительственных автомобилей.

– Даже если страна в долгах, даже если войны полыхают сильнее, даже если наводнения затапливают урожай и засуха уничтожает посевы, даже если ВВП падает, а инфляция быстро растет, все равно в бюджете найдутся средства обеспечить каждому министру три шикарных автомобиля, – говорит убитый журналист.

Виракумара водил фургоны отеля «Лео», грузовики майора Раджи Удугамполы и флотилию «мерседесов-бенц» министра Сайрила Виджератне и его приближенных.

После той смертельной аварии на автобусной остановке Водила получил ожоги второй степени, ему дали больничный, но со следующей недели он должен вернуться к работе. От обязанностей водителя его освободят, переведут в механики.

Из тени Махакали возвращается Сена, кланяется своим бойцам и бормочет:

– Все готово.

Бойцы ликуют.

* * *

Даже в слепящем полуденном солнце вид у дворца зловещий. Черные шторы скрывают звуконепроницаемые стекла и коридоры, полные тишины и теней. Пахнет здесь как в общественном туалете, человеческими испражнениями, промышленными химикатами и слизью. Но дрожь пробирает именно от тишины – даже в знойный благоуханный день.

Сена отбирает бойцов для сегодняшнего задания и уводит их к дереву мара на заключительный инструктаж.

– Здесь я умер. И когда меня убивали, я помнил только о боли. А потом очутился на этом самом дереве. Сколько лун я здесь просидел, не знаю. Надо мной измывались школа, общество, закон, моя страна, и мне было больно от этого. Больно знать, что всегда найдется что-то сильнее тебя. И это всегда против тебя.

Призраки что-то бормочут, ветер качает ветки.

– На войне пешек посылают убивать пешек. На этой войне пешка может победить слона, ладью и короля. Сегодня майор Раджа встречается с министром Сайрилом. Через несколько часов. Маска будет присутствовать на этой встрече. Идеально. Никаких посторонних жертв. Только копы.

– В кои-то веки! – восклицаешь ты, и вампиры оборачиваются к тебе.

– Тот, кому наш план не по нраву, может идти к черту. Из-за таких прекраснодушных людей, как Маали Алмейда, эта война будет длиться вечно.

– Ничто не длится вечно. Будда был прав в этом одном, – говоришь ты мертвому ребенку-солдату, но он не слушает.

– Нам не нужны трусы и буржуазные социалисты. У нас есть мертвые «Тигры», они умеют шептать. У нас есть мученики из ДВП, они умеют говорить во сне. У нас есть мертвые инженеры, они умеют проводить электричество. Водила получил куртку. Завтра он пустит ее в дело.

Ты думаешь о мертвых озерах, переполненных трупами, о полицейских участках, куда богатые сажают бедных, о дворцах, где те, кто выполняет приказы, пытают тех, кто отказывается это делать. Ты думаешь об убитых горем любовниках, брошенных друзьях, отсутствующих родителях. О договорах, утративших силу, о фотографиях, которые увидели и забыли, независимо от того, на каких стенах они висят. О том, что жизнь продолжится без тебя, и все позабудут, что ты вообще был. Ты думаешь о той матери, старике и собаке, обо всем, что ты сделал и чего не сумел, для тех, кого любил. Ты думаешь о злых и добрых делах. О том, что вероятность прекратить насилие с помощью насилия – один к ничему, один к нулю, один к пустоте.

Ты перелетаешь на крышу дворца, стараясь держаться подальше от логова Махакали. Сена провожает тебя взглядом, не прерывая разглагольствований. Снизу доносятся голоса. Ты еще не бывал на этом этаже. Ни когда приезжал к майору Радже, ни после смерти. Стены здесь чище, пол не воняет сыростью. В коридоре детектив Кассим, заместитель суперинтенданта полиции Ранчагода и Маска, стекла очков у него коричневые, маска голубая. Детектив Кассим, схватившись за голову, раскачивается, как на молитве. Но он вовсе не молится – напротив, он ругается.

– Говорю вам, это незаконно! – рявкает Кассим. – Я не могу это видеть. Моя религия запрещает причинять вред невиновным.

– Хотите молиться, ступайте в мечеть. Здесь для этого явно не место.

Маска таращится в открытое окно, снимает очки, чтобы протереть стекла. Глаза ясные, взгляд осмысленный, словно ночью он выспался – перед тем, как играть в крикет и обедать с семьей.

Кассим устремляется прочь по коридору, едва не пройдя сквозь тебя.

– Пусть идет, – говорит Ранчагода. – Пусть напишет рапорт, потом успокоится и порвет его. Он всегда так.

– Не будет он писать об этом, – отвечает Маска и надевает очки.

Ты заглядываешь в комнату. Кровать, одна-единственная лампочка, обрезки труб, с потолка свисают веревки. А на полу – калачиком, точно белка, из-под мешка на голове выбиваются кудри, – не солдат «Тигров», не марксист из ДВП, не умеренный тамил и не британский торговец оружием. А твоя лучшая подруга Джаки, вторая большая любовь всей твоей жизни.