Текст книги "Семь лун Маали Алмейды"
Автор книги: Шехан Карунатилака
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 26 страниц)
ДД называл их самой безобразной штукой на свете, ты отвечал ему: на свете много чего безобразного, баклажаны даже не в первой десятке. В коробке под кроватью пять конвертов, и в каждом что-нибудь безобразное. В каждом конверте черно-белые фотографии, на каждом фломастером написано название игральной карты. В твоей комнате не было мебели, ты выбросил из своей жизни все, кроме своих фотографий и этих коробок.
ДД однажды сказал, что за свою жизнь видел всего три баклажана: твой, своего отца и собственный.
– Как же тебе повезло, – ответил ты. – Вообще-то не все они похожи на баклажаны. Большинство на куриные шейки, некоторые на грибы, у кого-то – на кулачок.
– Ты-то их навидался, да? – спросил ДД, и вопрос этот был тяжелее бронемашины, за рулем которой ребенок (ты однажды ехал на такой в Килиноччи).
– Видел немного, – ответил ты. – И все они были красивые.
– Ты-то, конечно, готов целовать что угодно, – заметил ДД. – Все, что шевелится. И что не шевелится.
– Если речь о баклажанах, то они всегда шевелятся, когда тебе совсем этого не надо.
Ты изложил ему свои великие теории о пенисах. И что азиаты трахаются чаще, хотя у них самые маленькие. И что среднестатистический член одновременно мясистый и мускулистый, влажный и сухой, твердый и мягкий, гладкий и сморщенный. И что это единственная часть плотского облика, которая меняет форму в зависимости от обстоятельств. Представь себе нос, который растет на дюйм всякий раз, как ты лжешь. Или мизинец, который превращается в большой палец.
– Сколько? – спросил ДД; его подбородок был над твоими коленями. Ты качал пресс, он тебе помогал. – Двадцать? Пятьдесят?
Ты пробовал вести счет, но сбился, добравшись до трехзначных чисел.
– Меньше десяти? Фигня. Должно быть, раза в два больше. Я так и знал. Еще больше? Больше двадцати? Гадость какая.
– Нам обоим нравятся баклажаны, что тут такого?
– Мне только твой.
Ты рассказал ему, что те, кому сразу после рождения сделали обрезание, становятся жестокими, злость клокочет у них в подсознании.
– Это глупость и предрассудки, – сказал ДД. – Я обрезанный, а ты нет. И кто из нас более жесток?
– Гм.
– Ты считаешь меня жестоким?
– В тебе есть страсть. – Ты заносишь над его красивой шеей штангу и смотришь, как он поднимает ее. – Когда ты чем-то взволнован, это страшно. Я даже представить себе не могу, какой ты в гневе.
Вес покоряется силе тяжести, кровь приливает к груди ДД, и он ухмыляется.
– Ты ни разу не видел, чтобы я волновался.
– Неправда.
– И теории твои – чушь собачья.
– Тогда почему американцы, мусульмане, евреи вечно воюют? Это в них говорит подсознательная ярость из-за того, что они в младенчестве лишились крайней плоти. Малыш плачет, если ударится головой. Представь себе, как больно, когда…
– Большей глупости ты еще не говорил. А уж тебе-то случалось говорить очень большие глупости.
– Я прочел это в докладе ВОЗ. Все воинственные народы обрезаны. Израиль, Ливан, Иран, Ирак, США. Конго…
– А Советы, немцы, британцы, китайцы? Тоже обрезаны?
– Все теории несовершенны.
– Ха.
Он с улыбкой протягивает тебе штангу.
– А сингальцы и тамилы? – спрашивает он. – Ни тех ни других не обрезают.
Он поднял брови, на щеках обозначились ямочки. У ДД есть одна раздражающая привычка: иногда он говорит умные вещи.
После этого вы боролись, катались по полу. Потом ДД спросил, у кого из тех, кого ты видел, был самый большой и самый маленький, и ты рассказал ему о простом крестьянине из Ванни и крепко сбитом рокере из Берлина. Ты умолчал о том, что крестьянина – член у него был огромный – ты застал уже трупом. И о том, что гитарист поколотил тебя в переулке, хотя у него был крошечный и необрезанный – а может, именно поэтому.
Ты говоришь ДД:
– Член – доказательство того, что для мужчин не существует свободы воли.
Повисла пауза, и ДД фыркнул:
– Более жалкого оправдания я не слыхал.
– Мы не вольны распоряжаться тем, от чего к члену приливает кровь. Как будто демоны шепчут нам в уши и надевают шоры на глаза.
– Тебе – может быть.
В тот вечер ты достал из коробки конверт. Этот ты еще не озаглавил, но если бы озаглавил, то, наверное, «баклажаны». В нем лежали снимки разнообразных мужских гениталий, ты сделал их как с ведома, так и без ведома тех, чьи это были гениталии. Лучшие ты сохранил, спрятал в конверт с надписью «Валет», а прочие уничтожил. ДД повадился рыться в коробках с твоими снимками, и это зрелище оказалось бы чересчур для его красивых глаз.
В коробке пять конвертов, каждый назван по игральной карте. В «Тузе» фотографии, которые ты продал британскому посольству. В «Короле» снимки, которые заказала тебе сингальская армия. В «Даме» – купленные одной тамильской НКО. А «Валет» только твой.
Пятый конверт назывался «Десятка», в нем были фотографии ДД и самых красивых пейзажей Шри-Ланки.
– Ты твердая десятка, – сказал ты ему однажды. – По шкале от одного до тринадцати.
Профессиональные мясникиФургон трогается с места. Котту закуривает очередную сигарету, чешет живот. В салоне дымно, влажно, воняет ржавчиной, пепельницами и тухлым мясом.
– Я говорил тебе, что меня злит больше всего? – спрашивает Балал.
– Большой босс? – предполагает Котту.
– Непрофессионализм.
– Большого босса?
– У тебя один «большой босс» на уме. Он что, тебе наливает?
– Я маленький человек, который делает грязную работу, – отвечает Котту. – Если бы я мог найти нормальную работу, нашел бы. Но кто же возьмет вора?
Котту печально приглаживает усы, Балал хрустит пальцами. Руки у него мускулистые: он годами рубит мясо. Щеки у Котту обвисли: он годами жует бетель.
– Вот и я говорю, – подхватывает Балал. – Надо работать нормально. А не в дикой спешке, как сейчас. Надо отрезать пальцы, выбивать зубы, превращать морды в кровавое месиво. Тогда тоже не опознают. А после этого их можно выбросить где угодно.
– Это не нормальная работа, – говорит себе под нос Водила.
– Ты вроде говорил, что придумал выход? – Котту похлопывает себя по пузу. – Холодильник на четвертом этаже и так битком. Туда не влезет.
– Может, порубим их на куски да где-нибудь закопаем?
– Не надоело тебе рыть ямы? Нож – не выход.
– Я профессиональный мясник. Но здесь платят лучше, чем на куриных фермах.
– Мистер Балал. Мистер Котту, – окликает Водила. – Я очень устал. Когда мы поедем домой?
Мусорщики не обращают на него внимания.
– Айя[22]22
Зд.: брат.
[Закрыть], а я говорю, что надо все делать правильно, – настаивает Балал. – Выпотрошил, пустил кровь, разрезал на куски, закопал. Каждый раз в новом месте.
– Почему бы просто не выбросить их в джунглях и чиркнуть спичкой?
– Где здесь джунгли, айя? В детском парке Сатуту Уяна?
– И что ты предлагаешь? В Бейре они не тонут. В Дияванне их вынесет на берег. На пляжах охрана. Костры без разрешения разводить нельзя.
– На Кроу-Айленд, где свалка.
– Там слишком много людей, которые как вороны.
– Я как-то ел ворону. – Водила улыбается одними губами. – На вкус как коза.
– Есть лесной заповедник Лабугама. Говорят, СОГ и ИМС закапывают там трупы слева, справа и посередине, – отвечает Котту.
– Туда просто так не попасть. Наверняка нужен пропуск, – замечает Балал.
– Я поговорю с большим боссом, – обещает Котту. – Законы должны соблюдать даже убийцы, нет?
– О'кей, вот что я придумал, – продолжает Балал, когда фургон встает в очередную пробку.
– Послушаем, – говорит Котту.
– Мы скормим их моим кошкам.
– Что?
Балал смеется пронзительно и невесело. Водила что-то бормочет себе под нос, Сена на пассажирском сиденье шепчет ему на ухо. Ты дрожишь у мешков с человечиной, подносишь к глазам фотоаппарат.
– Шучу, шучу. Но кошек у меня дома более чем достаточно. Есть даже кошка-рыболов, я нашел ее в сточной канаве. Она всегда голодна.
– Кошка-рыболов? Серьезно? – бросает Котту. – А чего не болотный крокодил? Не пантера из зоопарка?
Котту позволяет себе лишнего, и Балал это замечает.
– А зачем вам кошки? – спрашивает Водила, он уже не смеется, жмет на клаксон.
– Хороший побочный бизнес. Я продаю их китайцам.
– В китайское посольство? Не ври.
– Нет, айя. В китайские рестораны в Грандпассе[23]23
Район Коломбо.
[Закрыть]. Китайцы никогда не задают вопросов.
Они смеются, как ведьмаки, передают друг другу последнюю сигарету.
– Балал, ублюдок ты этакий. Водила, поехали в отель. Придется уж как-нибудь втиснуть их в холодильник.
– Еще кого-то сегодня ловим? – Водила не улыбается и не хмурится, словно его устроит любой ответ.
– Нет, малли. Мы лучше поспим, нет?
– Я никогда не сплю. – Водила глушит мотор.
Освети закоулки памяти[24]24Намек на песню The Way We Were Барбры Стрейзанд из фильма «Встреча двух сердец» (1974).
[Закрыть]
Ты не помнишь, как пошел и заговорил или как тебя научили какать в горшок. А кто помнит? Ты не помнишь, как был в утробе, как вышел из нее, как лежал в инкубаторе. Или где был до этого.
Память приходит к тебе с телесными хворями. С насморком, болью, зудом, царапинами. Странно, ведь у тебя больше нет тела, хотя, быть может, гипнотизеры и правы, быть может, и боль, и наслаждение действительно существуют лишь в голове. Воспоминания приходят к тебе со вздохами, удушьем и расстройством желудка.
Это происходит всякий раз, как ты подносишь к глазам камеру. В ее стеклянном глазке мелькают проблески света, падающего на лица, теней, простирающихся по холмам, твоих фотографий, разбитых тобой объективов. Ты помнишь обрывки, ты возвращаешь себе куски.
Ты чувствуешь, как колет аппендикс, когда ты видишь Альберта Кабалану и Лакшми Алмейду на пляже Пасикуда, они держатся за руки накануне десятилетия сына. Тогда они еще играли в бадминтон в смешанных парах. Через несколько лет Берти уйдет, а Лаки привыкнет выпивать днем. Он еще не знает о болезни внутри, она не знает о тете Далрин.
Ты беззвучно щелкаешь Nikon 3 ST и видишь мужчину, с него сорвали одежду, избили его, смеющаяся толпа собирает дрова для костра. Из-за этого снимка тебе позвонила смуглая леди с большими губами. Пиковая дама, чье имя не вспоминается, как ты ни морщишься, как ни стонешь.
Ты нажимаешь на треснувшую кнопку и видишь неразорвавшийся пояс смертника, его хозяина убили «при попытке к бегству», ты сфотографировал его при свете свечи. У братской могилы в Сурияканде тебе не нужен был свет: заря золотила рисовые поля. Прищурясь, ты смотришь на трупы, протянувшиеся до горизонта, всюду мертвые дети, насколько хватает глаз. Перед казнью мальчишек заставили написать родителям предсмертные записки, будто они покончили с собой. С ними расправились за то, что они дразнили сына директора школы, а тот, как выяснилось, был знаком с одним полковником из СОГ.
Ты не помнишь, сколько раз изменял ДД, но стыдно тебе было только однажды. Ты не помнишь, как голосовал за Дж. Р… как потерял тринадцать лакхов за три минуты или как сообщил отцу то, что его сломило. Но ты знаешь, что все это делал.
Ты не помнишь Сену. Ни как вы познакомились, ни как ты попал на митинг, ни как попытался его поцеловать. Ты не помнишь, как умер. Как это случилось, кто был рядом. И почему ты предпочел бы этого не знать.
Может, тебя убили за то, что ты слишком хорошо выполнял свою работу, как многих журналистов и активистов за последние десять лет. А может, тебя прикончили из-за того, что ты издевался над тем, у чьего отца нашлись влиятельные знакомые. А может, ты свел счеты с жизнью, ведь ты уже пытался. Все сценарии правдоподобны.
Но главный убийца в этой безбожной вселенной – случайная комбинация игральных кубиков: это знает каждый игрок. Обычное невезение, какое бывает в этих вонючих джунглях. То, от чего не застрахован никто.
Камера полнится грязью. Ты встряхиваешь ее – а не надо бы – и дергаешь все, что висит у тебя на шее. Подносишь Nikon к лицу; в объективе уже не бурое. Там разбито стекло, расплываются краски. Ты видишь мертвых после обстрела в Килиноччи. Ты видишь искалеченную собаку, окровавленного мужчину, мать и дитя. Ты сделал этот снимок с крыши рушащегося здания, и по мере того, как ты смотришь на это, дыра в животе твоем ширится, вот она уже бьется у горла. Это отнюдь не самое страшное фото в твоей коробке, но по какой-то причине оно печалит тебя сильнее всего.
Ты возвращаешься к последнему воспоминанию. Ты в казино и поставил все фишки на черное.
Кладбища не посещать– Эй! Куда ты?
Фургон застрял в пробке возле кладбища Борелла. Мусорщики-громилы уснули, Водила фальшиво мурлычет себе под нос ламбаду. Совсем как в оригинале.
– У меня работа, – говорит Сена. – И мне кажется, сэр зря отнимает у меня время.
– Что мне прикажешь делать?
Тебе не улыбается проторчать все семь лун в фургоне, битком набитом человечиной. Мусорные пакеты шуршат на ветру.
– Никто никого не может заставить. В том-то и дело.
Сена спрыгивает с крыши велорикши на автобус, а оттуда – на кладбищенскую ограду. Интересно, получится ли у меня выпрыгнуть из движущегося фургона, думаешь ты. Вообще-то так и умереть недолго.
– Если вам наплевать, почему вы умерли, мне-то какая разница? – кричит с тротуара Сена.
За Балалом и Котту – они храпят, изо рта свисает слюна – что-то шуршит. Из пакетов с мясом вылезают два призрака. В рваной одежде, с пустыми глазами, у обоих стрижки маллет, ты их узнаешь и догадываешься почему. Ты видел их трупы на берегу озера Бейра: порубленные на осьмушки, они валялись рядом с вашими с Сеной телами. Призраки – молодые парни, которых явно избили до смерти. Они направляются к тебе, вращая глазами.
Ты подскакиваешь, как балерина, которой вздумалось сделать тройной прыжок, и приземляешься у ворот кладбища возле смеющегося Сены. Оглядываешься и видишь, что призраки следуют за тобой. Ты вскрикиваешь, Сена хохочет.
Они молча плывут за тобой, мертвее мертвых. Ногтей у них нет: это всегда знак. Как и синяки на подошвах, и такой взгляд, будто они проглотили собственные мозги. В свое время ты видел таких: они висели ногами кверху на телефонных столбах, жарились на солнце у обочин, стояли, прибитые гвоздями к деревьям. И у всех было точно такое же выражение лица, как у этих двух. Правда, те трупы не шевелились.
– Невинные жертвы. Грешники, – говорит Сена. – Оба учились на инженеров. Толстый из Моратувы. Второй из Джафны. Их поймали, пытали и убили.
– За что?
– Серьезный вопрос. За то, что они сингальцы или тамилы? Или за то, что бедны?
– Средний класс пули тоже находят. Журналист Ричард де Зойса, активистка доктор Шридхаран, – говоришь ты. – И я, как ты сам указал. Правда, я не помню, чтобы меня пристрелили.
Ты не помнишь, чтобы тебя вытащили из кровати, как Ричарда, а твоя мать умоляла тебя пощадить. Ты не помнишь, чтобы тебе, как доктору Рани, угрожали те самые парни, которых ты учил.
– Эти ни в чем не виноваты. Вот в чем загвоздка. Мы-то с вами хотя бы в чем-то участвовали.
– Я ни в чем не участвовал.
– Ну да, как же.
– Я не был в ДВП. В чем я участвовал? Я не был в ТОТИ.
Ты повышаешь голос, но инженеры-зомби этого словно не замечают.
– Вы же вроде сказали, что сотрудничали с британцами?
– Разве?
Инженеры, убитые по ошибке, ахают, и ты видишь сначала тень, а потом и ее источник. Огромное существо идет не спеша, на четырех ногах, как собака. Прыгает по крышам машин, но ты видишь только копну волос, глаза и зубы.
То, что ты слышишь, тебя пугает. Голоса пронизаны страхом, томятся в темнице плоти, как пропащие души. Какофония жалобных воплей смахивает на поединок двух фальшивящих синтезаторов. Как будто на синтезаторе можно играть, не фальшивя.
У существа голова быка, тело медведя, оно вперевалку бредет к тебе, ускоряя шаги. На нем ожерелье из черепов, под шкурой его – лица, лица. Ты не в силах отвести взгляд от этих лиц.
– Идите медленно, – советует Сена. – Идите сейчас.
– Что это?
– Нарака. Демон. Страшнее, чем яка.
Сена затаскивает тебя на ветер, ты слышишь рычание. Оно достигает точки меж твоими ушами. Нестройные вопли тысячи голосов. Существо стоит на движущемся грузовике и глядит на тебя. Оно больше тень, чем форма, оно издает белый шум, как старенький телевизор, в котором включены все каналы одновременно, мертвые души в его брюхе кричат на соседних частотах. Ты следуешь за Сеной по ветру, просвистывающему кладбище.
* * *
Кладбище Борелла Канатте – живописное скопление деревьев, змей и надгробий. Ты не раз заезжал сюда погулять в тишине и покое. Сегодня совсем не так. Кладбище кишит калеками, призраками, рогатыми силуэтами, и непонятно, куда смотреть можно, а куда лучше не стоит. Они сидят на могилах, стоят за спинами скорбящих, облепили забор и деревья. Они пошатываются, точно их прокляли, глаза у них самых разных оттенков, шелушащаяся кожа как тальк. Студенты-инженеры, убитые по ошибке, замирают в воротах кладбища. Сена оглядывается и фыркает.
– Чего испугались? Вы же мертвы! Хуже уже не будет.
Эту сингальскую фразу ты слышал частенько, особенно в зонах боевых действий. Ее произносили гуманитарные работники, солдаты, террористы, крестьяне. Все плохое уже случилось. Хуже уже не будет.
– Нам же вроде бы следует держаться подальше от кладбищ? – спрашиваешь ты плывущего по дорожке Сену.
– Махакали сюда не войдет, – отвечает он.
– Кто?
– У него много имен, – шепчет Сена. – Марува, Маха Сона, Калу Балла, Кувени. Я знаю его как Махакали, пожирателя душ. Это самое могущественное из существ, что странствуют по ветрам. Это божество, перед ним преклоняют колени яки и демоны. Не какой-нибудь жалкий призрак, как мы с вами. Но помните: ни демоны, ни яки, ни их повелители не могут сюда зайти, если их не звали.
– Как мне это узнать?
– Вы о яках?
– О том, как я умер.
– Вам же вроде неинтересно.
– Ты же вроде говорил, что знаешь.
Сена теребит черный плащ.
– Я вам не Помощник, сэр. Я помогаю лишь тем, кто помогает мне. И если моя помощь вам не нужна, я могу уйти.
– Ты говоришь совсем как ООН.
Утреннее солнце завершает восхождение. Улица полнится машинами и людьми, что идут обедать. Ты окидываешь взглядом свою окровавленную одежду. Непохоже, чтобы ты тихо умер во сне. ТОТИ убили доктора Рани Шридхаран, правительство – Ричарда де Зойсу, ДВП – актера и сердцееда Виджайю Кумаратунгу. Кто же убил тебя?
В кронах деревьев тысячи глаз, на дорожке толпятся духи. На кладбище три похоронные процессии, и за каждой следует толпа призраков.
– Они любят похороны больше, чем живые любят свадьбы, – говорит Сена.
Преодолевая сопротивление, ты движешься против ветра, летишь над могилами умерших в Коломбо. Здесь лежат солдаты-герои, убитые политиканы, болтливые журналисты. Ты высматриваешь знакомые лица, знаменитостей вроде доктора Рани или принца Виджайи. Но видишь лишь духов, никому не известных и всеми забытых еще при жизни. Кругом погибшие от обстрелов, сожженные, пропавшие без вести, а между ними ты, и причина твоей смерти пока что скрыта от тебя.
– Почему призраки торчат здесь? – недоумеваешь ты.
– Здесь их тела, – поясняет Сена.
– А как же те, у кого нет могил?
– Опустите глаза. И не говорите ни с кем.
Зной не смущает призраков, резвящихся на дорожке. За двумя похоронными процессиями следуют духи и преты, самые голодные из всех призраков, они пугают и обворовывают людей.
Сена ведет тебя к крематорию, там не такая толчея, как на дорожках между могил. Два студента-инженера стоят у стены крематория возле бочки с углем. Сена сует руку в бочку, потирает ладони. Потом подплывает к стене и чертит на ней письмена. Шесть имен, написанных углем. Студенты-инженеры с благоговейным трепетом глядят на стену.
Капюшон сползает с его головы. Сена смотрит на студентов, потом на тебя.
– Это те, кто убили меня несколько месяцев назад. И вас двоих на прошлой неделе. А вчера ночью и сэра Маали.
– Это подтвердили достоверные источники?
– Я всех их заставлю страдать. Каждого. Вы поможете мне?
Студенты-инженеры кивают, Сена улыбается.
– И как ты заставишь их страдать?
– У меня есть план.
* * *
Ты привык, что люди, которым ты не доверяешь, уговаривают тебя заняться тем, чем тебе заниматься не хочется. Но не в этот раз.
– Извини, товарищ Сена. Я охотно научился бы писать на стенах. Но мне надо идти.
– Я вам не «товарищ», Маали-хаму. Вы либеральный буржуй.
– Почему ты зовешь меня «хаму»? Я тебе не хозяин.
– Нас с малых лет приучают звать заурядных людей «хаму» и «сэр». Как приучают всех, кто вырос в бедности. Я был слугой. С высшим образованием продавал на улицах овощи. В некоторые районы этого города мы можем попасть, только если будем называть богатых «сэрами».
Ты слушаешь ветер и думаешь о том, чего никогда не понимал.
– Мои друзья. Моя мать. Мне нужно их увидеть.
– Зачем?
– Попросить прощения у ДД. Сказать Джаки про коробку. Объяснить амме, что я виню во всем даду.
– Сэр, это трогательно, но у нас есть дела.
– Мне нужно их повидать.
– Я спас вас не для того, чтобы болтать байлу[25]25
Чушь.
[Закрыть].
– Я не просил меня спасать.
– Никто ничего не просит. Никто не просит, чтобы его родили бедным, больным или педиком.
– Я не педик, – говоришь ты, как не раз говаривал прежде.
– Хаму сошел с ума, когда его сбросили с крыши? Или на очередной нарковечеринке в седьмом районе Коломбо?
– Я живу во втором. Кто говорит, что меня сбросили с крыши?
– Посмотрите на себя, вы же ломаный-переломаный. Видимо, и мозги тоже всмятку.
Ты оглядываешь себя, но замечаешь только отсутствие сандалии. Ни дать ни взять Золушка, разве что сводным сестрам из Миссури в смысле испорченности до тебя далеко.
– Все годайи[26]26
Зд.: простолюдин, деревенщина.
[Закрыть] завидуют Коломбо-7. Мне приходилось горстями глотать таблетки, чтобы вытерпеть эти дурацкие вечеринки.
– Вы не помните, как вступили в ДВП, верно?
– Я не помню, как умер. Не помню, кто меня убил. Не помню, чтобы меня сбросили с крыши.
– То есть вам интересно только фотографировать бедняков, а не помогать им.
– О'кей, о'кей. Если я помогу тебе, ты перестанешь читать мне нотации?
– Конечно.
– И поможешь мне?
– Почему бы и нет?
Ты уже привыкаешь кататься на ветре, хотя и с трудом объясняешь это себе. Как будто сила тяжести – автобус, а ты висишь на ступеньке. Как будто задерживаешь дыхание, пока дыхание не начинает держать тебя. Как ковер-самолет, только без ковра. Ты паришь, как пьяненький атом. Но какой же ветер принесет тебя к ДД?
– Когда ваш труп кромсают на части, уже неважно, какой вы марксист – студент университета или завсегдатай кофеен. Либерал из простых или из буржуа. Все равно вас обгадят мухи и сожрут черви.
Мусорный плащ трепещет за спиной Сены. Он похож не на супермена, а на сломанный зонтик.
– И куда мы теперь? – спрашиваешь ты.
– К дереву мара[27]27
Разновидность альбиции.
[Закрыть] на окраине кладбища.
– Зачем?
– Я помогаю вам.
– Как?
– Я не верю почти ни во что. А в деревья мара – верю.
Ветки дерева мара простираются над густой травой и опрокинутым валуном. На каждой ветке кто-нибудь да висит, вцепившись когтями. Крысы, змеи, хорьки прячутся средь надгробий. Вокруг много теней, есть где спрятаться, хотя, казалось бы, никто из присутствующих не отбрасывает тени. Сена лезет на свободную ветку, ты следуешь за ним.
– И зачем мы здесь уселись? – спрашиваешь ты.
– Деревья мара ловят ветер. Как радиоприемник – частоты. И священные фикусы, и баньяны, да и, наверное, вообще любые высокие деревья, которые дуют ветер.
– Я думал, это ветер дует на деревья.
– Ваш дедушка думал, что Земля плоская. Вы хотите стать призраком или вампиром?
– А какая разница?
– Призраки летают по ветру. Вампиры направляют ветер.
– Что мы здесь делаем?
– Если вы успокоите ум, вы услышите, как вас окликнут по имени. Если вы услышите свое имя, сможете пойти туда. Сделайте это, пока ваш труп, так сказать, еще свежий. Через девяносто лун всем будет плевать на вашу задницу из седьмого района Коломбо.
– Мне больше нравилось, когда ты называл меня «сэром».
Ты фыркаешь, обводишь взглядом медитирующих духов. Сидящие на деревьях бормочут, раскачиваются туда-сюда. Сразу и не поймешь, кто медитирует, кто бьется в судорогах.
– Успокойте ум и слушайте, – говорит Сена.
– Последний раз я медитировал в 1970-е, – отвечаешь ты.
– Медитация только для тех, у кого есть дыхание.
– Тогда что я слушаю?
– Свое имя. Вы и это забыли? «Ловя твое имя, казнюсь я стыдом потаенным»[28]28
Дж. Г. Байрон. «Расставание». Пер. Г. Кружкова.
[Закрыть].
– Где ты выучил эти стихи?
– Я учился в колледже Шри Бодхи, почему бы мне и не знать стихи?
– Ну а сейчас-то ты чего злишься?
– Слушайте!
Солнце начинает заходить, и свет принимается за свои фокусы. Похоронные процессии рассеиваются, и вот уже новые катафалки катят к новым могилам. Ты безмолвно и неподвижно вслушиваешься в песню в своей голове. Но ее нет. Нет ни Элвиса, ни Фредди.
Стоит тебе оглянуться, как дерево изменяется. Кора обретает иной оттенок кофе, листья в крупинках золота, кроны – то дождевой лес, то мох. Быть может, это игра света, или твоего воображения, или ни то ни другое.
В знойном воздухе слышно, как стонут машины, зевают собаки, скользят призраки. Ты избавляешься от мыслей, и к тебе приходят лица, эти лица ты узнаешь, но не помнишь имен. Здесь и высокий белый мужчина, и мужчина в короне, и темнокожая дама с рубиновыми губами, и усатый парнишка.
Лица превращаются в игральные карты. Туз бубен, король треф, дама пик и червовый валет мелькают перед тобой, и ты наконец слышишь. Сперва шепот, потом слово, потом несколько слов, потом миллионы. Шепотки сплетаются друг с другом, у одних выходит гармония, у других – белый шум.
Потом как муравьи с микрофонами, ползающие по трупу. Потом как галька в пластмассовых коробках, которые трясут ужасные дети. Потом как португальский, голландский и тамильский, на которых говорят одновременно. Воздушные волны полнятся ругательствами призраков. Голоса их шипят в эфире, визжат во вселенной, ревут на свободных частотах.
А потом ты слышишь имя. Его говорят один раз, затем повторяют, затем кричат:
– Его зовут Малинда Алмейда. Он работает в британском консульстве.
– Мы не знаем никакого Лоренцо Алмейды.
– Вы считаете, это шутка? Малинда Алмейда. У меня письмо от министра Стэнли Дхармендрана. Будьте добры, проверьте.
Ты узнаешь этот голос, тебе не раз доводилось слышать его раздраженным. Ты оглядываешься, и дерево превращается в мазки кисти, импрессионистское полотно – сплошь зелень и золото, глазу не на чем задержаться. Рядом с тобой товарищ Сена Патхирана, он улыбается. Шутливо отдает тебе честь, и ты исчезаешь на его мертвых глазах.
