Текст книги "Семь лун Маали Алмейды"
Автор книги: Шехан Карунатилака
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)
Ты ждешь подходящего ветра, чтобы он отнес тебя на кладбище: там ты пообещаешь Сене любое вознаграждение, которое он пожелает, чтобы он научил тебя шепоту. В ожидании ветра ты наблюдаешь за душами, что плывут к автобусным станциям в Марадане. Прет ты теперь узнаешь по лиловой коже и пузу, демонов – по красным глазам и клыкам, обычных призраков – по смятенному виду.
– Берегись черноглазых, братишка. Они тебе навредят.
Ты опускаешь глаза и видишь леопарда. Не в смысле вооруженного человека, что прячет свою жестокость за названиями хищных кошек. А настоящего леопарда. Шкура его в рубцах, глаза белые.
– Извини, я не понимаю.
– Конечно, не понимаешь.
– Я не знал, что бывают призраки животных.
– И что мне теперь, исчезнуть, лишь бы потешить твое невежество?
– Я не хотел тебя обидеть.
– Однако обидел, – говорит леопард, прыгает на парапет и скрывается в переулке, ведущем к каналам Панчикаватте.
Почему бы и не существовать призракам животных? Разве только у людей могут быть души? Получается, все насекомые, которых ты раздавил, скитаются по семь лун и требуют воздаяния? Неудивительно, что у Помощников такой измученный вид.
Ты ловишь ветер, смотришь на души, изумленно глядящие с крыш на луну. Вспоминаешь всех существ, которых видел Там, Внизу, и в Междумирье. Пролетаешь мимо плаката с мертвым политиком и гадаешь, отчего это у одних есть плакаты, а у других нет даже могил. Во всем этом сумасшествии ты сомневаешься в существовании одной-единственной твари. И ты сейчас не о Боге, он же Любой. Ты о самом невероятном из всех мифических существ – о Честном Политике.
Ты слышал всего об одном таком. Этот господин пришел в политику не из жадности и не из-за выгоды. Дон Виджератне Джозеф Майкл Бандара родился в Кегалле в 1902 году, сын сапожника, в 1919 году выиграл стипендию на обучение в Юридическом колледже Цейлона. Долгие годы защищал в судах работников плантаций, вступил в коммунистическую партию, много работал и этим безвременно свел себя в могилу. Он трудился для угнетенных и всеми забытых, отстаивал интересы рабочих-тамилов, торговцев-мусульман, водителей-бюргеров и поваров-четти. Выстроил в Кегалле две библиотеки, выучил целое поколение детей читать по-английски, изгнал из ратуши вымогателей.
Никогда не брал взяток, не распутничал, не ругался даже в подпитии. Выпивал – что есть, то есть. Даже мифическим существам порою хочется выпить.
Дон Виджератне Джозеф Майкл Бандара умер от инсульта в 1967-м – из-за пристрастия к сигарам и бессонных ночей, посвященных судебному иску. Этот иск навязали ему местные профсоюзы, те самые неблагодарные люди, из-за кого он работал по восемнадцать часов в сутки. Его младший сын, Дон Виджератне Бувенека Сайрил Бандара, в 1977 году стал членом парламента и навеки запомнил отцовский урок, как стать неудачником.
На мировоззрение Сайрила Бандары повлияли поездки в суды по трудовым спорам: Сайрил возил туда отца раз в неделю три года подряд. Лесопромышленная компания подала на Бандару-старшего в суд за мошенничество – из-за того, что он усомнился в условиях труда в этой компании. Бандара-младший смотрел, как суды высасывают его наследство и смешивают с дерьмом доброе имя его отца, – возможно, именно поэтому Младший участвовал в первых парламентских выборах от округа Калутара под именем Сайрила Виджератне.
Сайрил мухлевал с тендерами на строительство и ни разу не попался. Он пользовался отговоркой, к которой прибегают все женатые мужчины. Если уж тебя обвинят, то хотя бы заслуженно.
И в этой, и в любой другой истории есть существа, которых тебе следует опасаться. Обугленный яка, что распространяет слухи и раковые опухоли, яка Рири, он вырывает младенцев из утроб, Мохини, птица дьявола, Равана о десяти головах, Махакали.
А еще пьяный водитель автобуса, комар – переносчик денге, монах-маньяк, сумасшедший солдат, мучитель в маске, сын министра. Те мужчины, которые не состоят ни в армии, ни в полиции. Те мужчины, которые ходят на работу в национальных костюмах.
Сайрил Виджератне ухитрялся умиротворить таких сторонников мира, как Раджапакса, перехитрить таких доктринеров, как Дж. Р… обойти таких популистов, как Премадаса, произвести впечатление на иностранных сановников своим заимствованным произношением, обмануть проголосовавших за него дураков, прикинувшись истинным сыном своего легендарного отца. И если его спросить, как он пережил пять покушений (три – ДВП, два – ТОТИ), ему и в голову не пришло бы, что это мертвый телохранитель СУРДБ оберегает его удачливого преемника.
Он подумал бы вот что: «Я выжил благодаря Дядюшке Ворону».
Пещера дядюшки воронаТы видишь Сену на парковке у кладбища. Поглядывая на башню крематория, он раздает листья только что кремированным призракам. Сена ухмыляется, окликает тебя:
– Добрый день, сэр. Рад вас видеть. Я уж думал, вас уболтали Помощники.
– Ты мне не говорил, что твой отец был водителем семьи Виджератне.
– Сэр не спрашивал.
– Ты знал Бувенеку Виджератне?
– Тати никогда не брал меня с собой на работу. С чего бы? Он знал, что я считаю его крестьянином.
– Твой отец мне сказал, что проклял семью Виджератне.
– Проклятия водителя ничего не стоят. Вам от меня что-то нужно?
– Я хочу научиться шептать живым, это возможно? – спрашиваешь ты.
– Нет ничего невозможного, босс. – Сена достает из мусорного мешка, заменяющего ему сумку, круглые зеленые штуки. – Но вы должны действительно этого хотеть. А я этого что-то не вижу. Так, к слову.
Ты отмечаешь, что Сена раздает листья только призракам с зелеными или желтыми глазами, только тем, у кого вид болезненный или смущенный. Как все деятели религии, Сена мудро избрал своею мишенью слабых.
На кладбище ни ветерка. Крысы, змеи, хорьки прячутся средь могил. Над густою травой и опрокинутым камнем высится баньян. Теней много, есть где укрыться, но никто из присутствующих не отбрасывает тени.
– Я так понимаю, встреча с Помощниками прошла хорошо, – посмеивается Сена и по своей досадной привычке показывает язык (он так делает каждый раз, как собирается пошутить). Он изменился. Зубы неровные, острые, губы припухли, глаза округлились, волосы висят сосульками, ухмылка еще елейней. Каждому бедолаге-вампиру он говорит одно и то же. «Мы вас видим. Мы заставим ваших убийц поплатиться, – шепчет Сена, всовывая листья в сморщенные руки. – Справедливость даст вам покой. Ваши убийцы будут молить вас о пощаде».
– И многих завербовал? – интересуешься ты.
– Со мною те два студента-инженера, – отвечает Сена. – Еще семеро, может, присоединятся к нам. Никто не должен оставаться один в Междумирье. Вместе мы сильнее.
– Однако мы все одиноки. Мне нужно связаться с подругой.
– Зачем?
– Чтобы помочь ей спасти мои негативы.
– Зачем?
– Потому что иначе все, что я видел, исчезнет. Как слезы под дождем. – Фраза из первого фильма, который ты посмотрел с ДД, он, правда, весь фильм храпел, ты же держал его за руку и плакал о Рутгере Хауэре.
– Хаму – поэт мара, нет?
– Могу я появиться перед Джаки и поговорить с ней?
– Айо. Полегче, сэр. Если бы это было так просто, призраков видели бы все.
– То есть призраки не могут общаться с людьми?
– Только в фильмах ужасов. Но можно внушить настроение и нашептать мысли.
Сена отдает последний лист существу, состоящему из отрубленных конечностей. Это жертва взрыва, она плюет в тебя. На своем коротком веку ты повидал их немало.
– Так что же мне делать?
– Малинда Алмейда, сэр. По-моему, вам пора встретиться с Дядюшкой Вороном.
* * *
Под мостом, под железной лестницей, прячется городская пещера, вход в нее закрыт. За уличным электрическим щитком с надписью «Опасно! Высокое напряжение» скрывается дверца черного хода, и ты, наклонившись, проходишь в нее.
Сена проталкивает тебя через ржавый металл, пропихивает между бетоном, тащит по дереву. Каково это – пройти сквозь стену? Все равно что через бассейн, где пахнет пылью, но не промокаешь.
В пещере сквозит из неожиданных мест. Ты замечаешь вентиляционные отверстия в стене до самого потолка, в них проникают солнце и выхлопные газы.
Внутри, вопреки твоим ожиданиям, вовсе не ратуша для тараканов и не сортир для летучих мышей – скорее, святилище каждого бога из каждой священной книги. В пещере горят свечи. Гвоздями и клейкой лентой к стенам прикреплены ламинированные плакаты с улиц Мараданы. Иисус, Будда, Ошо. Шива, Ганеша, Саи Баба. Марли, Кали, Брюс Ли. Распятие, полумесяц, на лице далай-ламы – тибетская пословица, на увеличенном – так, что видны пиксели, – листе баньяна выцарапан на сингальском буддийский коан.
В центре пещеры – пузатый мужик в футболке. Волосы расчесаны, рыжая борода окрашена хной. За толстыми стеклами очков глаза кажутся бусинками. Он сидит за столом, заваленным бетелем, цветами, пеплом от благовоний, бумажными рупиями. Глаза у него закрыты, он бормочет на выдуманном языке.
Над ним висят клетки из дерева и проволоки, все как одна без дверец, некоторые с гнездами, в одних попугаи, в других воробьи, но в большинстве – вороны. Они влетают сквозь решетку, клюют зеленый нут в миске и не гадят.
Перед толстяком – женщина в сари; макияжа на ней много, а дезодоранта мало. Она глядит на толстяка, вцепившись в бордовую сумочку. Сена зависает над столом, ты оглядываешься и замечаешь, что в пещере есть еще кое-кто. Тени накладываются друг на друга, жмутся в углу, наблюдают за разговором женщины и толстяка, недобро косятся на вас с Сеной.
Сперва кажется, будто толстяк управляет каким-то сомнительным казино (можно подумать, бывают другие), потому что после каждой его фразы женщина выкладывает на лист бетеля триста рупий, точно пьяный бизнесмен, добивающийся стриптизершу. Ты придвигаешься ближе, ловишь обрывки беседы. Женщина спрашивает об отце, толстяк изрекает банальности, она опять кладет перед ним деньги, он опять изрекает банальности.
– Он говорит, что любит вас, гордится вами и всегда за вами присматривает.
Женщина промокает глаза.
– Про драгоценности он сказал?
Тут ты замечаешь согбенного старика, что шепчет толстяку на ухо. Призрак поворачивается, сплевывает на стол.
– Не может быть, чтобы эта жадная свинья была моей дочерью.
– Мистер Пиятилака. Ваша дочь пытается найти наследство, – говорит Дядюшка Ворон, изображая транс; веки его трепещут.
– Скажите ей, что я все отдал той птичке, которую трахал в 1973-м. Когда ее неблагодарная мать отказалась ко мне прикасаться.
Дядюшка Ворон, не открывая глаза, сообщает дочери:
– Ваш отец вас очень любит. Он считает, что их украли.
– Кто украл?
– Мистер Пиятилака, скажите мне, где они.
Толстяк снимает очки, кивает, покачивает головой, как исполнитель соула. Ты видишь его глаза. Они белые, но не как у Помощников. Зрачок серый, с черной точкой посередине. Взгляд невидящий: его глаза видят то, чего здесь нет.
Старик поднимает голову, вскидывает брови. Дочь снова кладет деньги на лист бетеля.
– Ах ты, воровка сраная. Думаешь, я тебе скажу?
Старик исчезает в тени.
– Вашему отцу нужно отдохнуть. Встреча с вами его чересчур взволновала.
Дочь кивает, закрывает сумочку.
– В следующий раз не могли бы вы узнать у него, где драгоценности?
– Постараюсь, – отвечает Дядюшка Ворон.
Он улыбается, но не поднимается, когда женщина встает. Дождавшись, пока с лестницы донесется стук ее каблуков, оборачивается к тебе.
– Это еще кто, черт возьми? – шипит он. – Кто тебя прислал?
Ты не понимаешь, к кому он обращается, к Сене или к тебе. Серые зрачки его хаотично вращаются в глазницах.
– Ты этот парень из ДВП, нет? Это ты, Сена Патхирана?
– Да, Свамини.
– Не зови меня так, идиот. Кого ты сюда притащил?
В тени хихикают, и ты не знаешь, что делать – отвечать или бежать.
– Он хочет научиться шептать.
– Не смей приходить, когда я работаю, черт подери!
– Извините, Свамини.
– Давно ты уже приходишь сюда, Сена Патхирана?
– Лун тридцать пять.
– А кто называет меня Свамини?
– Ваши ученики, Сва…
– И как поступают мои ученики?
– Навещают вас раз в три луны.
– Верно. Ты обещал мне армию. Где она?
– Я бросил клич. Я вам скажу, что я говорил.
– И больше тебе нечего мне сказать? Кто это? Очередной дэвэпэшник?
– Его убили за то, что он фотографировал войну. Ему надо поговорить с подружкой.
В тени снова хихикают. Ты различаешь силуэты фигур, слишком непропорциональных, чтобы быть человеческими.
– Как вас зовут?
– Малинда Алмейда.
– Алмейда, вас явно что-то беспокоит. Но меня это не интересует. Меня не интересует, кто вы такой, во что вы верите и что натворили. Меня интересует только взаимная выгода. Если вы поможете мне, я помогу вам. Вот и всё. Ясно?
Ты киваешь и видишь, как из тени появляется фигура. Маленький мальчик без руки. Он садится за стол с листком бумаги, кормит нутом воробьев. Ты гадаешь, плоть он или дух: такое ощущение, будто ни то ни другое.
– Без очков Дядюшка Ворон ничего не видит, – объяснил тебе Сена по пути в пещеру. – Одни говорят, что после взрыва в 1988-м, другие утверждают, что он наступил на мину, третьи – что его укусила змея. В этой пещере шутить можно только ему. Так что не вздумай острить.
Когда он снимает очки, мир расплывается, он не видит ни птиц, которых кормит, ни обитателей трущоб, которым он строит святилища, ни клиентов, которым он врет. Но он видит духов, он слышит призраков, а они его.
У истории о Мальчике-воробье тоже много авторов. Одни говорят, что он лишился руки из-за того, что попал под поезд, другие – что в 1988-м стал жертвой взрыва, третьи – что руку ему отняли из-за издевательств родного дядьки. Мальчик сидит за столом, зажав карандаш в уцелевшей руке. На полке куколки грубой работы из листьев кокосовой пальмы, миска с углем, резная шкатулка.
– Сперва нам придется позвать вашу подружку сюда, – говорит Дядюшка Ворон.
– С помощью черной магии? – уточняешь ты. – Хуниям?
– Нет, идиот. Мы напишем ей открытку.
Сена скрылся в тени, болтает с невидимыми. Сена сказал тебе, что мальчик не говорит, и заговорить с ним при Дядюшке Вороне – грубость и неуважение.
– Как зовут вашу подругу?
– Джаклин Ваираванатхан.
– Адрес?
– Голл-Фейс-Корт, дом 4, квартира 11.
– Я назначу ей встречу на завтра. Вы уверены, что она придет?
– Я надеюсь на это.
– Этого мало. – Двумя пальцами он зачерпывает какую-то мазь из блестящей медной миски и размазывает по открытке. – Отнесешь, колла? Ах да. Она должна принести ваши личные вещи. То, что дорого вашему сердцу. Скажите мне, что это и где ей это искать.
Ты задумываешься на миг, перед мысленным взором мелькают игральные карты. Тузы, короли, дамы, мертвые псы. Ты говоришь ему. Мальчик убегает в боковую дверь; ему, в отличие от большинства посетителей, нет нужды пригибаться.
– Малинда. Дело вот в чем. У меня и дар, и проклятие. Я живу в размытом мире, но все вижу. Моей помощи просят богатейшие из богатых, могущественнейшие из могущественных. Потому что я скромен. Потому что я гений.
Тени, пригнувшись, стоят за его спиной, шепчут ему на ухо. Он кивает, качает головой.
– Вам запрещено меня расспрашивать. Вы скажете мне, в чем нужда, и я сделаю все, что в моих силах. Если вы хотите поговорить с живыми, я могу помочь. Хотите кого-то благословить – можно и это. Хотите кого-то проклясть – что ж, это будет стоить дороже. Но вы отплатите мне услугой за услугу. Непременно. Вам ясно?
Тени жмутся к его мочкам, Сена в углу жестом велит тебе поклониться Дядюшке Ворону. Ты не слушаешься.
– Я могу наделить вас силой шептать живым. Я даже могу наделить вас силой вселяться в них. Но вы должны мне помочь. Готовы?
Ты пожимаешь плечами, Сена делает шаг вперед.
– Да, Свамини. Мы готовы.
– А ты приведи мне обещанную армию. Или заткнись. Я хочу услышать ответ этого дурачка.
– Я не стану вам кланяться, – произносишь ты.
– Тогда почему ты стоишь на коленях? – спрашивает Дядюшка Ворон.
Ты с изумлением понимаешь, что слепой человек – впрочем, не в первый и не в последний раз в истории и мифологии – говорит правду.
Книги по римско-голландскому правуКогда Джаки приходит с работы, Мальчишка-воробей дожидается ее у лифта. Она с похмелья отработала утреннюю смену на телеканале. По тому, как она с трудом переставляет ноги, ты всегда понимал, что она пила или играла в казино. Мальчишка пересекает холл, протягивает ей открытку. Та липкая на ощупь, пахнет лавандой и центеллой.
– Что это?
Мальчик указывает на свой рот, беззвучно открывает и закрывает его. Показывает на адрес на открытке, Джаки читает его, ты же, прильнув к ее плечу, шепчешь ей на ухо. Ее пухлые ушки слоятся изгибами. Интересно, сколько жизней таится в этих складках хряща.
Кто, кроме Джаки, откликнулся бы на столь неуклюжий призыв? Однажды она явилась в казино «Пегас» с материной кредиткой и не обмолвилась словом о том, что ей позвонили по межгороду и прочитали нотацию. Как-то раз, когда ты рассказал ей, что в Аккараипатту видел обгоревший – еще дымившийся – трупик младенца, она отдала тебе последнюю успокоительную таблетку.
– Почему ты не бросишь это дело? – спросила она. – Неужели деньги такие хорошие?
– Нет. Я хороший.
– Ясно.
– У меня ничего не получается хорошо. Но зато я умею подобраться поближе и сделать кадр. Я не лучший фотограф. Но я всегда оказываюсь в нужном месте. И неважно, на чьей стороне.
Ты таскал Джаки пьяную, доставал ее из такси. Ты защищал ее от разных сомнительных типов. Она вносила за тебя арендную плату, когда ты был в командировке. Врала ДД, когда тебе случалось засидеться за картами.
Она водила тебя в клубы третьего района Коломбо, в салоны четвертого района, в казино пятого района, на вечеринки в седьмой район. В такие места, что Сена охотно заплатил бы, лишь бы взглянуть на них одним глазком. Ты закидывался колесами, которые она покупала по рецепту и запивала джином. Ты с удовольствием помогал ей разобраться в рабочих драмах, проблемах с родственниками (притом что сам никогда не работал в офисе и не был знаком ни с одним своим дядей).
Ты даже не обиделся, когда она предложила тебе сходить к ее психиатру – это он снабжал ее транквилизаторами – и рассказать ему о твоих кошмарах.
– Каких кошмарах?
– Тех, которые тебе снятся каждую ночь.
– Я вообще не вижу снов, – заявил ты.
– Да уж, снами это не назовешь.
– А ты откуда про них узнала? Ты что, заходила ко мне в комнату?
Тебе не нравилось, что она к тебе прикасается. Сначала она брала тебя за руку, потом массировала тебе плечи, а однажды вечером положила руку тебе на бедро, запустила пальцы в волосы: у тебя было такое чувство, будто тебя щекочет клоун. Когда она прижалась губами к твоим губам, ты вздрогнул и захихикал. Потом вам обоим было неловко.
– Я так понимаю, колла – это ты, – говорит она мальчишке.
Он кивает, разжимает пальцы, как ребенок, который учится считать.
– Ты голодный? Будешь малу паан?
Он кивает.
Она достает из бордовой сумочки две булки с рыбой; Джаки всегда приносит домой то, что не съела на работе.
– Возьми. Поешь. Не бойся, я твой друг.
Мальчишка-воробей, не сводя с нее глаз, вгрызается в булку.
– Завтра пойдем?
Он кивает, щеки в крошках.
– Утром?
Он кивает, пожирая угощение, улыбается слабо.
– Ты придешь сюда?
Он указывает культею на слова «станция Котахена», которые несколько часов назад сам же и написал на открытке. Джаки кивает, входит в старенький лифт.
Она никогда с тобой не спорила, никогда не устраивала сцен, в отличие от ДД, не закатывала истерик. Говорила «о'кей» и умолкала. Но глаза ее стекленели, она улыбалась криво, и ты понимал, что Джаки бесится.
Она говорила «о'кей», когда ты сказал ей, что не встретишься с ее родителями, когда ты сказал ей, что ходил без нее в ночной клуб «Синий слон», когда ты сказал ей, что переезжаешь в другую комнату. В комнату, куда она сейчас входит, где роется в шкафу. Джаки видит обрамленные рентгеновские снимки, ряд рубашек и курток, цепочки с цианидом.
Рубашки и куртки осенних оттенков, ты выбирал их специально, чтобы в джунглях они были незаметны, а в городе бросались в глаза. Рентгеновские снимки твоего рта и груди были сделаны после аварии, в ней участвовал ты и господин постарше: не зря говорят, что делать минет водителю во время движения опасно и неразумно. Ты пытался превратить эти снимки в арт-проект, но потом забросил его. А пузырьки с цианидом ты нашел на трупах бойцов ТОТИ, которые фотографировал в Килиноччи по заданию военных.
Джаки видит плюшевого мишку, твой папа привез его из Коломбо – и еще венерическую болезнь, она стала его прощальным подарком амме. Болезнь называлась отчаяние. Твой дада умер в больнице в Миссури, а ты застрял в аэропорту Ла-Гуардия по пути к его одру. Он попрощался с тобой по телефону и напутствовал мудрым словом:
– Амму не обвиняй. Она хорошая женщина. Просто мы не подходим друг другу. Не стоит заводить отношения с тем, кто не смеется твоим шуткам. Зачем ты прилетел? Ты не ответил ни на одно из моих писем.
Он сказал, что писал тебе на каждый твой день рождения, просил прощения, давал советы. И не верил, что ты в глаза не видал его писем.
– А если твои шутки несмешные? – спросил ты.
– Ты по-прежнему занимаешься фотографией? – спросил он.
– Я фотографирую войну.
– Я думал, ты учишься в магистратуре по деловому администрированию.
– Это было десять лет назад.
– До чего бессмысленная война. Теперь вот тамилы хотят половину острова. Не понимаю, зачем ты тратишь на это время.
– Тебе лучше?
– Я умираю. Вот тебе мой совет. Делай все, что захочешь, черт побери, потому что мы все умрем.
– А что делал ты?
Ты сидел в заграничном аэропорту, плавился от жары, слушал последние слова человека, которого винил во всем. Нет, дада. Не в этот раз. Ты сжимаешь трубку и кидаешь в таксофон еще три четвертака, представляя, что это игральный автомат в «Пегасе».
– Что?
Ты дернул и отпустил рычаг.
– Твое поколение просрало страну. А ты сбежал.
– Ты читаешь мне мораль из-за того, что я ушел?
В трубке ахают, и ты, помолчав, произносишь фразы, которые еще подростком сочинял у себя в комнате:
– Ты ничего не сделал. И уже не сделаешь. Мои же фотографии переживут нас всех. Единственное, что ты в жизни сделал хорошего, – это я.
Добравшись наконец до Миссури, ты узнал, что во время вашего разговора у отца остановилось сердце, и твоя тетя Далрин сказала: чтобы духу твоего не было на похоронах. Две твои сводные сестры не открыли тебе дверь. Ни Дженни, ни Трейси Кабалана не ответили на твои звонки.
* * *
Джаки берет в руки медведя, находит под ним твою записную книжку и говорит «о'кей». Ты купил эту записную книжку в книжной лавке «КВГ», она старее всех прочих книжек на твоей полке. Джаки хмуро читает незнакомые имена, замечает знакомые символы – даму пик и номер комнаты в отеле «Лео».
«О'кей», – повторяет она и уносит блокнот к себе. Выходя, видит красную бандану, та висит на крючке на двери. Бандана вся в пятнах, и, если бы Джаки тебя слышала, ты рассказал бы ей, какие из пятен грязь, какие бензин, а какие кровь.
В комнате Джаки задернуты занавески, притушен свет, заунывно жужжит какая-то скверная британская группа. Стена рядом с зеркалом увешана снимками, многие сделал ты, на них Великолепная Тройка, как вы себя называли, когда не ругались. ДД, Джаки и Маали отдыхают в Яле, Канди, Вене, пьют в клубе центра искусств.
Имена в блокноте записаны ручками разных цветов в разное время множества твоих жизней. Здесь тети, двоюродные братья и сестры, любовники, сантехники, партнеры по карточным играм, воры, несколько очень важных персон – мужчин и женщин. Одни имена кричат, другие молчат, и этих других ты боишься. Джаки знакома разве что малая толика этих имен и кличек, но это ее не удивляет и не тревожит. В отличие от ДД, Джаки смирилась с тем, что не властна ни над твоей жизнью, ни над твоим временем, ни над твоими привязанностями.
Она перелистывает страницы – от Алстона Коха до Ярука Явахира – и обнаруживает все новые значки игральных карт, начертанные шариковой ручкой близ номеров без имен. Значки те же, что на конвертах, тот же стрит. Джаки кладет блокнот на колени, таращится в пустоту. Быть может, она думает, что ты жив и скрываешься? Или вспоминает дни с транквилизаторами, блек-джеком и магнитофоном – до того, как он поломался. Вечера, когда вы слушали Шейкин Стивенса, Элвиса Пресли и Фредди Меркьюри – и не прикасались друг к другу.
Она вновь открывает блокнот, находит страницу с номером, рядом с которым красной ручкой нарисован значок туза бубен. И с открытым блокнотом идет к телефону.
* * *
Существование призрака не особенно отличается от жизни военного фотографа. Долгие периоды скуки перемежаются вспышками ужаса. Несмотря на оживленность твоей посмертной вечеринки, чаще всего ты наблюдаешь за людьми, которые глазеют на вещи. Люди вообще постоянно глазеют, пердят не переставая и слишком часто трогают свои гениталии.
Большинство, конечно, уверено, что рядом никого нет, – и, как обычно, ошибается. Рядом с тобой – рукой подать – самое меньшее сотня насекомых и триллионы бактерий на всем, к чему ты прикасаешься. И некоторые из них действительно за тобой наблюдают.
Рядом все время кто-то висит в воздухе или пролетает мимо, хотя большая часть тех, кто висит в воздухе и пролетает мимо, интересуются тобой не больше, чем ты дождевыми червями. Вот и сейчас поблизости минимум пять призраков. Один, кажется, даже читает, заглядывая через твое плечо.
Ты смотришь на Джаки, она сидит возле телефона. Жует свои волосы – эту неприглядную привычку она подцепила за игорным столом. Джаки вытаскивает пряди волос из-за уха, зажимает в зубах и покусывает, гадая, ставить или пасовать.
Лучше бы ей не открывать блокнот, не звонить по этим номерам. Лучше бы ей искать негативы, иначе кончит, как ты.
Ты шепчешь ей на ухо, ты стоишь перед ней и кричишь. Даже пытаешься петь Шейкин Стивенса. А потом в окне четвертого этажа показывается лицо, раскрасневшееся, как в лихорадке.
Сена отдувается, как Элвис в Вегасе: такое чувство, будто его покусали осы. Нос плоский, как у гавайца, кудри как у африканца, а вот рот типичный для жителя Гампахи.
– Адо хатто[62]62
Зд.: эй, мудак.
[Закрыть], идем. Дело есть.
* * *
Сена ведет тебя через Петтах на север, ветры дуют тихо и неожиданно исчезают.
– Беспокойный вечер, – говорит Сена. – Слишком много вампиров в воздухе.
Он не ошибся. Клыкастые вампиры в Дематагоде смотрят на светофоры в надежде поживиться моторикшей. У мусорных баков, где роются нищие, отираются преты, воруют запах, гноят еду.
Сена не говорит, куда вы летите, вместо этого он читает тебе лекцию по экономике.
– Здесь в ходу не рупии, не рубли, не облигации и не кокосы. Здесь валюта другая – варам[63]63
Благословение, ценный дар, подарок (тамил.).
[Закрыть]. Чем больше у вас варамов, тем вы полезнее. Себе. И другим.
Легче всего получить варам, поясняет Сена, когда люди тебе молятся, теплят свечи, возлагают цветы, жгут в твою честь благовония – ароматические палочки и едкие порошки. Такие демоны, как Бахирава, Махасона, Кадавара и Черный Принц, черпают силы в корзинах гниющих фруктов, что ставят у их ног те, кто преклоняет перед ними колени.
– Несомненно. Но мы не боги. У нас нет святилищ. Мы никто; как таким, как мы, получить варам?
Сена не отвечает, устремляется вниз, к берегам канала, к тропинке из битого кирпича, ведущей в район трущоб. Тропинка петляет меж куч мусора, выброшенного на берег, и упирается в каменный стол под манговым деревом.
По словам Сены, у Дядюшки Ворона своя паства из бедняков, калек и убогих. Обитатели улиц, жители трущоб, нищие, что приходят к этому утлому святилищу. Над ветхой лачугой высится хлипкая арка; внутри каменный стол, статуэтки богов, маски демонов. Будда, Ганеша, Махасона в окружении увядших цветов, но главное здесь другое.
Посередине святилища изображение демона, неуклюжее, мультяшное, в тибетском стиле: в нашей ветви буддизма такое встретишь нечасто. Ты узнаешь черные глаза, клыки, волосы-змеи. Переводишь взгляд с ожерелья из черепов на пояс из пальцев, на лица в темнице плоти.
– Они молятся Махакали, – шипишь ты, и Сена бросает на тебя взгляд.
Дядюшка Ворон велел Мальчишке-воробью уставить святилище безделушками: каждая олицетворяет душу, которой нужен его совет. Те, кто помогает Дядюшке Ворону, получают молитвы множества и накапливают варам в избытке, чтобы овладеть мастерством.
– Хорошо, когда сила на твоей стороне.
– Слова настоящего товарища.
– Если вы хотите поговорить с подругой, так проще всего.
Колла тебя не видит, он не обладает даром – или проклятием – Дядюшки Ворона. Но он чувствует ветры, которые ты принес. Ты заметил, что всякий раз при твоем приближении он вздрагивает и покрывается мурашками. Ты наблюдаешь за тем, как он раскладывает в святилище случайные вещицы: клочки ткани, книги с именами, зубы, обвязанные волосами.
– Ему нужна личная вещь. Мой тати привез мою школьную форму из самой Гампахи.
– Что с Мальчишкой-воробьем?
– Спросите его сами.
Мальчик волнуется. Он зажег ароматические палочки и размахивает ими, точно волшебник, который учится обращаться с волшебной палочкой; в воздухе дым и пепел.
– Найдите мистера Пиятилаку. – Мальчик сечет воздух ароматической палочкой. – Найдите, где он прячет золото.
Он не видит тебя, хотя смотрит прямо на тебя. Он хлещет палочкой по воздуху, и восточный ветер сбивает тебя с ног.
– Держитесь, – говорит Сена. – Здесь начинается ваше первое задание.
* * *
Призрак, прежде известный как мистер Пиятилака, вид имеет невзрачный. Плешивый мужчина, уверенный, что у него есть волосы, горбун с кривыми зубами, уверенный, что его аккуратно постриженные усики компенсируют все недостатки внешности.
В его жилище неподалеку от кладбища Борелла собрана фауна со всех уголков Шри-Ланки, кроме Коломбо-8. Главный дом – традиционный особняк-валаува в колониальном стиле, в саду достаточно места еще для одного дома и гаража, уставленного ретроавтомобилями. Толстуха из пещеры Дядюшки Ворона (макияжа на ней по-прежнему слишком много, а дезодоранта слишком мало) велит молодому человеку с большими бицепсами опустошить багажник автомобиля – кажется, это «ягуар» 1960-х годов выпуска – и еще заглянуть под сиденья.
Мистер Пиятилака наблюдает за ними с гневом и изумлением. Потом поднимает глаза, видит вас с Сеной – вы проплываете мимо зеленого «Моррис Майнор», – и изумление испаряется.
– Значит, теперь Дядюшка Ворон присылает ко мне девочек? Очень мило. Идите-ка на хер отсюда.
Молодой человек забрался под «форд» 1970-х годов, простукивает железное шасси.
– Хочешь, разбей ее, клоун. Мне-то какое дело? Моей шлюхе-доченьке ты уже надоел. Пусть попробует продать все эти автомобили после того, как ты их покорежишь, идиот.
Мистер Пиятилака выплывает из гаража в сад, густой, как джунгли.
– Можно подумать, я в машинах сокровище спрятал! – фыркает он. – Они достались мне по наследству от деда моего деда. Может быть, мои внуки однажды будут их достойны.
