Текст книги "Семь лун Маали Алмейды"

Автор книги: Шехан Карунатилака

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)

– Мне присылают инструкторов – обучать моих подчиненных вести допросы. Даже убедили правительство выделять мне больше средств.

Третий этаж ничем не отличался от двух нижних. Прямоугольные комнаты, тонированные окна, минимум мебели, невыносимая вонь. Но в здешних комнатах было по нескольку человек.

В Первой комнате двое мужчин в масках избивали трубами парня. Во Второй комнате орал парень, привязанный ремнями к кровати. В Третьей комнате висели вверх ногами два парня с мешками на головах. В Четвертой комнате человек в медицинской маске и дымчатых очках наклонился над человеком на стуле.

– А это Маска. Он первым встречает всех гостей моего дворца.

В Пятой комнате стояла на коленях обнаженная девушка, вокруг нее ходил голый по пояс мужчина. В Шестой и Седьмой комнатах на столах неподвижно лежали парни.

Майор Раджа Удугампола схватил тебя за плечи и притиснул к дальней стене. За ним виднелось окно с телами на столах.

– Я вас отпущу, пока вы не поставили меня в неловкое положение.

Ты погладил его пах. Он расслабил пальцы, вздохнул, убрал твои руки, прижал их к стене.

– Но если вы все же поставите меня в неловкое положение, с вами может случиться кое-что хуже потери работы.

Он поцеловал тебя в щеку, потом в губы. Потом дважды с силою шлепнул. Почесал бровь, сжал кулак, ударил тебя в живот. Из тебя будто выпустили воздух, взгляд поплыл, ты приготовился к следующему удару, но его не последовало.

И он отпустил тебя.

Разговор с мертвым священником (1962)

Ты покидаешь Голл-Фейс-Корт, уплываешь туда, куда мог никогда не попасть. Часто темною ночью – задолго до того, как темная ночь поглотила тебя, – ты гадал, можно ли вернуться туда с фотоаппаратом, забраться на манговое дерево в переулке и сделать снимки, которые принесут тебе Пулитцеровскую премию.

Майор не завязал тебе глаза: он знал, что ты не вернешься. Ты не сомневался, что в прошлом году во время бхишанайи в каждой из двадцати одной комнат его дворца кого-то держали. Подозреваемых анархистов убивали не так активно, как в 1965-м, когда Индонезия расправилась с миллионом коммунистов, поэтому сейчас погибших никто не считал. Одни говорили, их было пять тысяч, другие – двадцать тысяч, третьи – сто тысяч, четвертые – намного меньше.

Да и Пулитцеровскую премию дают только американцам. Тем самым американцам, чье ЦРУ финансировало резню в Индонезии, у кого военно-морская база к югу от Мальдив, кто отправляет команды инструкторов в так называемый дворец в так называемом раю – обучать местных палачей.

В общем, ты так и не вернулся туда: ты понимал, что из дворца еще никто не выбирался живым. Ты видел, как привозили трупы, клали на прозекторские столы в полицейских участках и армейских казармах. Ты видел убитых «подозреваемых», полезных для пропаганды в борьбе с повстанцами, агитаторами, преступниками и террористами. Правда, большинство убитых не имело к ним отношения. Порой ты замечал в камере преподавателя или журналиста: лицо знакомое, но изувечен до неузнаваемости. Ты фотографировал их, снимки убирал в коробку, вырезал негативы и прятал в тайник: там не станет искать никто, у кого хорошие уши.

С вершины мангового дерева тебе видны огоньки, мерцающие на втором этаже, слышны крики, плач, треск электричества. Ветер доносит запах желчи. Незваная вонь чужой рвоты, протухший букет пищи, скормленной насильно, помесь пота и страха. Зажигаются новые огни, слышатся новые крики. Что там вытворяют? Вода до ноздрей, разряд электричества в пах, гвозди в ноги?

Ты так и не вернулся туда, поскольку боялся того, что можешь увидеть, боялся, что сам попадешь в застенок. И даже теперь, после всего, что случилось, не можешь заставить себя перелететь через сад к мигающим огонькам.

– Подойдите поближе, – хрипло произносит кто-то. – Если вы не хотите смотреть, то и не надо.

На крыше ты видишь тень. Огромную. Бесформенную. Без глаз. Даже красных. Над крышей черный дым, хотя труб нет. Дым вьется, сливаясь в клубы. Ты ловишь себя на том, что летишь туда, на зов этого голоса.

– Все это ужасно, ужасно несправедливо. Знаете, я был священником.

– Буддийским? – спрашиваешь ты. – Или католическим?

– Какая разница? Я видел темное сердце мира. И пока что не встретился с Творцом.

– Почему вы сидите здесь?

Существо обретает форму, ты видишь его черные зубы, черные глаза, сутулую спину.

– Здесь энергия. Сядьте рядом со мной. Здесь нет ни Бога, за которым надо следовать, ни дьявола, которого надо бояться. Только энергия, ничего больше.

– Вы здесь живете? – спрашиваешь ты, осознавая, что глагол далеко не точен. На крышу ты не ступаешь.

– Когда я был священником, неверующие спорили со мной. Бог или желает положить конец злу, или нет. Бог или способен остановить зло, или нет.

– Я уже слышал эту шутку.

Ты вдруг понимаешь, что скучаешь по доктору Рани, и удивляешься, почему ее давно не видно. Известно ли ей, что ты был с Сеной и что Сена погубил пятерых мирных жителей, лишь бы покарать пару крыс? Быть может, она тонет в изумленных душах, незаполненных анкетах, осмотрах ушей и доводах против Света? Или списала тебя, как очередную неудачу, начавшуюся с благих намерений?

– Есть ли что-то ужаснее этого здания, на крыше которого мы сидим? – вопрошает мертвый священник.

– Существуют похожие здания, в каждой их комнате старики развлекаются с перепуганными детишками.

– Бывал я в таких комнатах. Я наслаждался этими криками.

– Вам нравятся крики?

– Эпикур считал, что Бог или бессилен, или всех ненавидит. Ведь если он хочет и может искоренить зло, почему не делает этого? Но великий грек не учел одну возможность. – Тень принимает форму большого тела с еще большей головой. У этого существа голова зверя или уродливого африканца.

– Что Бога нет?

– Нет.

– Что Богу не до нас?

– Наи![84]84
  Нет.


[Закрыть] Что Бог некомпетентен. Он и хотел бы искоренить зло. Он способен искоренить его. Но не может сосредоточиться.

– То есть Он созерцает свой собственный пуп, как почти все мы.

– Я имею в виду, что Он вечно опаздывает и не умеет правильно определять приоритеты.

Ты чувствуешь холод, от которого стынет кровь и перемешиваются клетки. Что-то такое, что всегда тебя пугало, но ты не знал, как это называется.

– Вы тоже это чувствуете, не так ли. Энергию. В ней все дело. Она альфа и омега. Вселенной безразлично, положительная она или отрицательная. Так вы присядете?

Ты смелеешь от ветра, дующего из Мутвала; если струйки черного дыма потянутся к тебе, ты оседлаешь ветер и улетишь.

– Меня не пытали. Меня ничто не мучит. Возможно, меня убили, но даже в этом я не уверен. Мною питаться не получится, как этими, Там, Внизу.

– Уверены?

Очертания меняются, и вот перед тобою уже не священник в облачении. Существо сидит по-собачьи, на шее у него что-то висит.

– Я наблюдал за вами на том дереве, мистер Фотограф. Вы же знаете, что порядка не существует. Вы всегда это знали.

Холод внезапно превращается в нечто знакомое. Точней, не во что-то – пожалуй, скорее в ничто, в пустоту, которая простирается до горизонта, в вакуум, знакомый тебе искони. Когда умер твой дорогой дада, ты каждый вечер, пытаясь заснуть, проигрывал в голове разные сценарии. Быть может, он чуял, что ты гомосексуал, быть может, жалел, что ты не такой, как он, быть может, ты напоминал ему о ней, быть может, он надеялся, что ты добьешься большего. Ты воскрешал в памяти каждое злое слово, каждый сердитый взгляд, каждое проявление пренебрежения, каждое резкое замечание, пока в груди не воцарялась пустота.

– Вы чувствуете ее, не так ли? Это энергия.

Та пустота, та ненависть были не то чтобы неприятны. Отчаяние как чипсы: сперва ты грызешь их со скуки, а потом ешь на завтрак, обед и ужин.

– Кого вы вините в этом? Быть может, колонистов, которые веками нас имели? Или сверхдержавы, которые имеют нас теперь?

Снизу доносится жуткий вопль, крыша извергает черные тени, мертвый священник всасывает их через гигантскую соломинку.

– Кто нас имел?

– Португальцы заняли миссионерскую позицию. Голландцы брали нас сзади. Когда явились британцы, мы уже стояли на коленях, руки связаны за спиной, рот широко раскрыт.

– Я рад, что нас колонизировали британцы, – говоришь ты.

– Куда лучше, чем если бы нас вырезали французы, – произносит священник.

– Или поработили бельгийцы.

– Или уморили газом немцы.

– Или изнасиловали испанцы.

– Иногда я задумываюсь о том, в каком дерьме очутилась эта страна, и говорю себе: пусть уж нас перекупят китайцы или японцы, пусть нашими мыслями завладеют янки и русские, пусть индийцы за нас разберутся с тамилами, как голландцы за нас разобрались с португальцами.

Ты сидишь в тени, дышишь пустотой.

Мертвый священник сидит напротив тебя и шепчет в темноту:

– У этого острова всегда были связи с миром. Мы продавали Риму и Персии пряности, драгоценные камни и рабов, когда учебников истории еще не существовало. Да и людей наших всегда продавали. Вот как сейчас. Богатые отправляют своих детей в Лондон, бедные отправляют своих жен в Саудовскую Аравию. Европейские педофилы загорают на наших пляжах, канадские беженцы финансируют наших террористов, израильские танки убивают нашу молодежь, японская соль отравляет нашу еду.

В этот миг ты осознаешь, что тебе надо кое-куда, и это место не здесь. И что, если ты пробудешь тут еще чуть-чуть, ты забудешь, зачем прилетел.

– Британцы продают нам оружие, американцы обучают наших палачей. Что нам всем остается?

Под одеяниями священника бугрятся мышцы, существо подползает к тебе, и ты вдруг замечаешь, что это не он, а она. Голос ее разделяется надвое, натрое, на множество голосов. Ты узнаешь эту поступь и этот рык. Ты шарахаешься от тени, но она преграждает тебе путь.

– Британцы оставили нам необработанную жемчужину, и мы сорок лет набивали эту устричную раковину дерьмом.

Существо приближает лицо к твоему лицу, и ты снова не можешь понять, кто перед тобою, он или все же она. В тебе ревет холод и пустота. Глаза у существа – из тысячи чужих глаз, голос – из тысячи чужих голосов. Ты ловишь краем уха гул: это не он, не она, не оно, не они. Это какофония.

– Вот вам вонючая правда, вдохните ее глубоко. Мы сами все просрали.

Махакали обвивает тебя руками, кто-то еще обвивает тебя руками, все обвивают тебя руками.

– Скажите еще раз. Громче и медленней.

Зубы ее черные, как глаза, в разверстой пасти чернеет язык, из глотки глядят глаза.

– Мы всё просрали. Сами.

Луна пятая

Воззови ко Мне – и Я отвечу тебе, покажу тебе великое и недоступное, чего ты не знаешь.

Книга пророка Иеремии, 33:3

Я хожу во сне

Твой полет навстречу вихрю прерывает появление женщины с журналом. Воздух вокруг тебя становится плотью, лица вокруг тебя молят о смерти, выражение их меняется от оргазма до боли. Ты почти отключился, как вдруг очнулся от звука.

– Прошу прощения! Это его пятая луна. Его нельзя забирать. И не делайте вид, что вы этого не знаете.

Голос доктора Рани звенит пронзительно, как мелодия фургона с мороженым, ты откликаешься на него, подобно ребенку, играющему на веранде. Ты вырываешься из рук теней и обнаруживаешь себя в объятиях доктора, из огня да в полымя.

– До седьмой луны вы не имеете права его трогать. Таков закон. Я знаю, что вы делаете, мы не боимся. Этот закон нельзя нарушать даже вам.

Ты улепетываешь от существа на манговое дерево. Доктор Рани толкает тебя на ветку. Ты озираешься: Махакали вновь превратилась в тень. Змеи теней, ползуны мрака тянутся с крыши, питают Махакали.

– Идите к черту.

Существо говорит как дюжина священников, которые пытаются примирить всех одновременно. Хохот, потом плевки.

Доктор Рани взлетает на дерево, тащит тебя на ветер, и вы снова скользите над крышами.

– Я вернусь с подкреплением и выгоню вас отсюда, – напоследок грозит доктор Рани, и ветер уносит вас.

Интересно, с ТОТИ она была такая же смелая, думаешь ты. Интересно, предупредили они, что сейчас убьют ее, или нет, думаешь ты.

– Ваша пятая луна, Малинда. Послезавтра я уже ничего не смогу для вас сделать.

– Почему у меня болит голова?

– Вас запишут «пропавшим без вести», и вы окажетесь в кишках у этой твари. Нет у вас головы. А болит, так это из вас глупость выходит.

– Я же не знал, что это Махакали.

– Знали. Это место кишит обитателями преисподней. Они питаются муками. И вам известно, что Сена им помогает. Как вы думаете, зачем вы ему нужны?

– Он обещал научить меня шептать. И научит, если я присоединюсь к нему.

Ветер тянет тебя выше обычного. Крыш и вершин деревьев можно коснуться рукой, и тошнота твоя сменяется эйфорией. Ты взмываешь к земному потолку, город как на открытке. Воздух прохладнее и свежее, ветер дует со всех сторон. С такой вышины не видна ни грязь, ни суета. Коломбо дремлет в тени, украшенный деревьями и огнями. Даже озеро Бейра кажется живописным.

– Я могу помочь вам шептать.

– Правда?

– Но я предлагаю это лишь тем из душ, кто обязуется уйти к Свету. Вы заставляете меня обходить правила. Я ненавижу обходить правила.

– Спасибо, что вытащили меня оттуда.

– Я это сделала не ради благодарности.

Вы достигли облаков, твое изумление, должно быть, позабавило доктора Рани, она прекращает тебя упрекать и заливается смехом.

Тебе и раньше случалось подниматься выше облаков – на «Боинге-747», – но тогда ты, наверное, не обращал на это внимания. Небо здесь голубое, как вода в бассейне, но в этом бассейне пар вместо воды, он бездонный и теплый, а ты паришь, невесомый, и голова твоя на поверхности.

Ты оглядываешь простирающееся вокруг море облаков, в центре каждого колышется бирюзовый бассейн, невидимый далекому миру Там, Внизу.

– Здесь пребывают сны. Я часто сюда заглядываю. Навещаю его и моих девочек.

– Его? То есть Бога?

Доктор Рани смеется.

– Нет, дитя. Моего мужа. Отца моих дочерей.

– Профессора?

– Он поддерживал меня, хоть и не соглашался со мною. После моей гибели порвал всякую связь с политикой. Он Там, Внизу. Растит моих девочек. Он чудесный отец. Я при первой возможности посещаю его во сне, рассказываю ему о том о сем.

Ты, не отрываясь, смотришь на облачную лазурь.

– Мы можем являться живым во сне?

– Если не заблудимся, – отвечает она.

– И я могу явиться кому угодно?

– Если спящий не возражает.

– А как мы…

– Дайте руку. Подумайте об этом человеке. И…

Она тянет тебя вниз, и вы ныряете в бассейн облака.

* * *

Ты в комнате, ты узнаешь ее по плакатам на стенах, запаху грусти – вообще-то это лаванда, вдруг понимаешь ты, – и гадаешь, скучал ли по этому всему. Джаки похрапывает во сне. На ней футболка до колен с изображением Joy Division, руки раскинуты в стороны, как у Христа на кресте.

– Дышите в ритм с нею.

В твоих ушах раздается голос доктора Рани, хотя ты не видишь ее во мраке комнаты. Ты делаешь, как говорят, хотя это и нелепое требование к тому, у кого уже нет легких. Ты вдыхаешь и выдыхаешь в такт ноздрям Джаки. Тебе мерещатся медведи-губачи, поля земляники, коралловые сады. Вдруг видения прерываются.

Джаки встает, ковыляет в туалет, вы делили его семь сезонов дождей. Она не спит, но и не проснулась. Ты слышишь, как в унитазе течет вода, Джаки ошибается дверью и случайно – намеренно – падает на твою кровать и засыпает. Она обнимает подушку, дышит в одеяло. В твоей комнате все так же, как было при тебе, чисто и пусто. Дыхание Джаки снова становится мерным, она похрапывает, ты растягиваешься рядом с нею.

Ты слышишь смех, видишь лабиринт кустов земляники, ДД гоняется за Джаки, ты узнаешь отель и сад в Нувара-Элия. Ты бежишь за ними обоими с камерой, вы валитесь друг на друга в центе лабиринта. Ты снимаешь, как они катаются по земле, ДД произносит:

– Обрати внимание на Джаки, хватит игнорировать Джаки.

– Я не игнорирую, – возражаешь ты и вспоминаешь, что пришел поговорить с нею, но так и не поговорил.

– Джаки, милая. Джаки, дорогая. Все, что тебе нужно, спрятано…

– Не говорите прямым текстом. Ваши слова забудутся. – В ушах у тебя вновь раздается голос доктора Рани. – Говорите намеками. Образами, не словами.

Ты целый месяц спал с Джаки в одной постели, пока она не заметила утром, что тебя нет. Чуть погодя она перестала лезть к тебе с поцелуями, а потом и ты прекратил обнимать ее в ответ. Вы так никогда и не поговорили об этом, она ни о чем не спрашивала, и твои отговорки становились все более неуклюжими. Потом ты перебрался в отдельную комнату, и стало легче.

Джаки на пляже в Унаватуне смотрит, как ты делаешь массаж ДД. Тот бросает на тебя сердитый взгляд.

– Иди сделай массаж Джаки. Или она снова насыплет мне соли в мороженое.

Интересно, чей это сон. Это мой ДД или тот ДД, который снится Джаки? И почему всякие чудики на этом пляже таращатся на меня?

– Люди во сне не те, кем кажутся, – поясняет доктор Рани. – Особенно люди в чужих снах.

Ты делаешь Джаки массаж, шепчешь ей на ухо.

Доктор Рани напоминает:

– Образы – хорошо. Слова – нет. Если хотите, спойте ей песню.

Интересно, кто шепчет на ухо доктору Рани, думаешь ты, и кто шепчет на ухо тем, кто шепчет ей на ухо, и до какой степени наши мысли суть то, что нам нашептали.

– Король и дама. Найди короля и даму. Кого никто не слушает. Ты знаешь, где они.

Ты снова в комнате, по запаху и беспорядку ты догадываешься, чья она.

– Какой я тебе гомик. Посмотри, какой у меня бардак. Гомики все аккуратные.

– Не называй их так, колла. Дурацкое слово. – Вы оба голые лежите под одеялом, ДД спиной к тебе, ты дышишь ему в затылок, твои руки блуждают по его телу. – Я не гомик, ты не педик, мы не понная. Мы красивые мужики, которым нравятся смазливые парни.

– Ты сказал Джаки? – спрашивает он.

– Скажу, – обещаешь ты.

– Ненавижу эту долбаную страну. Мы только и делаем, что обсуждаем других.

– А что бы ты хотел обсудить?

– Гонконг.

Сначала Гонконг. Потом Токио. Когда ДД привык к тому, что он парень, которому нравятся красивые мужики, зашла речь и о Сан-Франциско.

Вы в Яле, Джаки с другими двумя девицами дрыхнет в палатке, вы с ДД балуетесь в домике на дереве.

– Столице нет дела до того, что творится на севере. А знаешь почему?

– Потому что людей не заботит, если с другими беда: главное, чтобы не с ними.

Ты прикусываешь его мочку и бормочешь:

– Помоги Джаки найти короля и даму.

Ты убедил его, что если он примет себя таким, какой есть, то станет счастливее, даже если никому не расскажет. Ты убедил его переключиться с корпоративного права на экологию. Когда ты вернулся из Маннара – пленку конфисковали, гонорар урезали, вдобавок ты подвернул ногу, – ДД сделал тебе спортивный массаж и сказал: «Однажды ты с ностальгией вспомнишь этот день. Сейчас тебе кажется, что дела хуже некуда, но потом ты поймешь, что это были еще цветочки».

ДД нечасто оказывался прав, но в тот раз он попал в точку. Ты снова в бассейне, в нем плавают другие. Доктор Рани обнимается с высоким седым мужчиной.

– Сны кончаются. Вы сказали все, что хотели?

Ты понимаешь, что не сказал ни слова, и ныряешь обратно. На этот раз бассейн углубляется, вихрится водоворотами, тебя утягивает в реку фотографий и выбрасывает на берег. Здесь лежат тела, одни спят, других нюхают кошки. Ты ползешь к красному ковру, он тянется к шатру, где на троне сидит женщина, на табуретах – какие-то люди в забавных нарядах, ансамбль играет песни Джима Ривза.

Двор покрывают фрески в стиле настенной живописи в Сигирии. Но на этих не голые по пояс женщины, как на знаменитых фресках с изображениями конкубин, позирующих al fresco[85]85
  Зд.: на природе, под открытым небом (ит.).


[Закрыть]. На этих фресках журналисты со связанными руками, активисты в рваных рубахах, дикторы со сломанным носом. Пленные знаменитости, чьи трупы так и не нашли. Фотографии, которые ты делал для Короля, тот присвоил негативы и не заплатил тебе за них. Майор Раджа Удугампола, как и прочие твои работодатели, Дама Эльза и Туз Джонни, кое-чего не знал. А именно – что в твоем Nikon пленки не по тридцать два, а по тридцать шесть кадров. То есть четыре кадра из каждой пленки оставались у тебя, ты вырезал негативы без ведома работодателей.

На троне сидит Лакшми Алмейда Кабалана, твоя дражайшая амма. На коленях у нее нечто похожее на пушистого зверька, но на самом деле это заварочный чайник. Ты оглядываешь придворных. Взгляд твой падает на троих европейских туристов в гавайских рубашках. Ты опускаешь глаза и видишь вместо привычной куртки-сафари яркий наряд. В руке у тебя шутовской посох.

– Большинство людей во снах призраки, как и вы, – как по заказу, поясняет голос доктора Рани. – Некоторые заблудились в пейзажах снов, то являются людям, то исчезают.

Ты приближаешься к трону, твоя мать разражается рыданиями – пока ты был жив, такого за ней не водилось. На коленях у нее не пух, не зверек, не заварочный чайник, а пачка писем.

– Я думал, ты их выбросила.

– Так и есть. – Она сморкается в расшитый платочек. Королевский наряд ей очень идет, куда больше, чем те халаты, в которых она ходит дома. – Я их даже не открывала.

– И не подумала, что они могут быть нужны мне?

– Он знал, что нужен тебе. И все равно ушел. А потом Бог его прибрал. А потом Бог прибрал и тебя.

– Я не виделся с ним. Я тебя обманул. Мы три раза говорили по телефону, один раз он прислал мне письмо.

Ты наврал ей, что встретился с Берти Кабаланой, его второй женой Далрин, их двумя дочерями, твоими подружками по переписке, за праздничным обедом в Миссури на День благодарения. Что он пожаловался тебе, как устал от нее, и вы смеялись над этим за индейкой с клюквенным соусом. Ты специально все это выдумал, чтобы ранить ее. Потому что, если бы ты признался ей, что он умер, пока ты летел в самолете, а его убитая горем семья не нашла для тебя слов, твоя мать разразилась бы очередной благочестивой тирадой о воле Божьей.

Видимо, твой отец писал тебе дважды в год с тех самых пор, как ушел от вас в 1973-м. В 1984-м ты обнаружил одно из его писем в помойном ведре под чайными пакетиками. Мать потом призналась, что поступила неосторожно: обычно она выбрасывала письма у себя на работе, в турагентстве.

– У меня остался лишь ты, – пачка писем исчезла с ее коленей, – как напоминание об этом эгоистичном ублюдке.

Твоя мать никогда не ругалась – только если говорила о твоем отце.

– Я-то чем виноват?

– Это он ушел. Не я. – Королева повысила голос, придворные загомонили. – С тобой бывало непросто, но я не сдалась. Нельзя взять и уйти, а потом прислать открытку на день рождения, разыгрывая благородство.

В свой четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый день рождения ты сидел возле телефона и ждал звонка из Миссури. А в семнадцатый день рождения целовался с красавцем в костюме, и тебе было на все плевать.

– Он уже не увидит, как ты превращаешься в него, – кричит твоя мать, двор взрывается криком, ты слышишь шепот.

– Скажи правду, амма. Ты родила, чтобы спасти свой брак. Все остальное выдумки.

– Сны заканчиваются. Возвращайтесь на поверхность.

Ты на краю облачного бассейна, доктор Рани прощается с двумя девочками-подростками и седовласым мужчиной. Слышится песня, поет ее Джим Ривз, она называется «Сейчас или никогда». Ты откуда-то знаешь, что лучше всех эту песню исполняют король рок-н-ролла и Queen, – и вдруг оказываешься в той же комнате, что и в начале.

– По правилам хорошего тона сон покидают так же, как в нем очутились. В знак уважения к тем, кто следует за вами, и к тем, кто спит.

В этот миг Джаки просыпается на твоей кровати. Она мурлычет себе под нос «Сейчас или никогда», но не версию Элвиса или Джима Ривза, а ту, которую спел Фредди, ее еще разместили на обратной стороне знаменитой пластинки, Джаки вытаскивает коробку из-под твоей кровати, достает оттуда пластинки, «Его рука в моей» Элвиса и «Горячее пространство» Queen – два ужасных альбома прекрасных певцов.

Джаки лезет в обложку пластинки, обнаруживает записку, сделанную твоей рукой, из обложки выпадают крупные темные квадратики конфетти. Негативы сыплются на колени Джаки, черные, с острыми краями, на некоторых – призрачные белые фигуры в странных позах. Ты обнимаешь ее, она этого не чувствует, и напоследок шепчешь ей на ухо: «Джакийо. Прости меня за всё. Пожалуйста, сделай тысячу копий с негативов и расклей по всему Коломбо».