Текст книги "Этот монстр мой (ЛП)"
Автор книги: Шалини Абейсекара
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 26 страниц)
Шалини Абейсекара
Этот монстр мой
ГЛОССАРИЙ
АНТИЧНЫЙ ЯЗЫК: Язык давно ушедших монархов и писцов Ур Динье, который продолжает использоваться в академической среде и среди высших слоёв общества.
АССАРИЙ (мн. ч. ассарии): Бронзовая монета Ур Динье. На аверсе монеты выгравированы изображения Святых или их эмблем. На реверсе красуется печать Гильдии Металлов, подтверждающая подлинность монеты.
АУРЕЙ (мн. ч. ауреи): Золотая монета Ур Динье. На аверсе выгравированы изображения семерых Эльсар или их эмблем. На реверсе – печать Гильдии Металлов. Один аурей равен десяти денариям или ста ассариям.
БИРРУС: Шерстяной полуплащ, который накидывают на голову и плечи.
КОДЕКСЫ: Восемьдесят три манускрипта, описывающие и детализирующие деяния семи Высших Эльсар, семи Тёмных Эльсар и двух неоднозначных Эльсар. «Кодексы» представляют собой сборник свидетельств о событиях из первых и вторых рук и являются священными для эльсариан – тех, кто поклоняется Эльсар.
CORPUS JURIS TOTUS: Собрание томов, составляющих свод законов и юридических процедур Ур Динье.
DAMNATIO AD METALLA: Фраза на античном языке, означающая «Обречённый на шахты». Суровость наказания зависит от конкретной шахты и её Смотрителя.
ДЕНАРИЙ (мн. ч. денарии): Серебряная монета Ур Динье. На аверсе выгравированы изображения семерых Эльсар или их эмблем. На реверсе – печать Гильдии Металлов. Один денарий равен десяти ассариям.
ЭЛЬСАР: Пантеон богов, которым поклоняются в эльсарианской религии. Они делятся на Высших Эльсар (Милосердие, Урожай, Сияние, Умеренность, Истина, Мудрость), Тёмных Эльсар (Алчность, Раздор, Голод, Праздность, Мор, Разрушение, Обман) и Неоднозначных Эльсар (Гнев, Смерть, Время). Боги считаются благожелательными, злонамеренными или переменчивыми – в зависимости от того, кого спрашивают.
ИНСУЛА (мн. ч. инсулы): Многоквартирные жилые дома для жителей Ур Динье с низким доходом.
ИУДЕКС (мн. ч. иудексы): Судья в Ур Динье.
ЛУГЕНСЫ: Целители, специализирующиеся на осмотре тел умерших и проведении аутопсий.
НААДУИР: Малый пантеон богов, состоящий из людей, достигших обожествления благодаря преданности Эльсар. Наадуир делятся на Святых и Проклятых, которые, как считается, служат соответственно Высшим Эльсар и Тёмным Эльсар.
НЕЙТРАЛИС: Личность, чья гендерная идентичность и/или гендерное самовыражение выходят за рамки традиционной гендерной бинарности.
homicidium – убийства (атинское слово homicidium переводится как «убийство» или «человекоубийство».
Термин состоит из двух корней: homo – человек и caedere – убивать, резать)
ВИГИЛ – солдат, служивший одному из четырёх Тетрархов
РУНЫ
ЗОСТА – руна «Исследования»
ХЕРАРА– руна «Зондирования»
АСТОМАНД– руна «Материализации»
НИХУМБ – руна «сокрытия».
ПРОЛОГ
Девушка была ещё жива, когда он вернулся со скатертью, которую они собирались использовать, чтобы избавиться от её тела.
Ткань скользила между пальцев – медовый шёлк, саван, более подобающий голубой крови, нежели её собственной, хотя она бы вряд ли оценила это по достоинству. Порыв ветра, ворвавшийся с балкона, притушил факелы в бальном зале, но он всё ещё мог различить фигуру на полу и услышать, как её затруднённое дыхание участилось, стоило ему подойти ближе. Больше труп, чем человек, она скорчилась в позе эмбриона, прижимая остатки одежды к исхудавшей груди. Рваные раны исчертили её грудь и землисто-бледное лицо. Клочья опалённых волос усеивали пол вокруг неё, а то, что осталось, намертво спеклось с кожей головы.
Он поджал губы. Только не это. После короткого, тщетного поиска остатков терпения он впился взглядом в идиота, стоявшего на другом конце зала.
– Пять минут, – процедил он сквозь зубы. – Я оставил тебя на пять минут, чтобы ты разделался с ней и подготовил к утилизации. Какого чёрта здесь происходит?
Остолоп заерзал, вцепившись в руку. Сквозь его пальцы сочилась кровь из скверной раны.
– Это первосортный товар.
В теле, истекающем кровью на пол, не было ничего «первосортного», но его деловой партнёр никогда не отличался умом.
Он расстелил скатерть.
– Как она умудрилась тебя полоснуть?
– Она целительница, – сплюнул дурак. – Рванула на меня, когда я до неё дотронулся.
– Ну, значит, она слаба, иначе превратила бы тебя в жидкое месиво, вместе с костями. Был бы сейчас кричащей бесформенной грудой кожи. – Он позволил внезапно притихшему мужчине обдумать этот образ. – Упаковывай её.
– Я даже насладиться ею не успел, – упрямо пробормотал дурак, приседая, чтобы оценить учинённый им беспорядок. – Хотя, может, ещё получится…
Пытаясь подавить – и безуспешно – удивление тем, что этот человек способен испытывать энтузиазм по отношению к полусожжённой, полуживой девушке, он снова перевёл взгляд на пол. Её сопротивление дорого ей обошлось. Обломки стула разлетелись у её головы, осколки керамики от некогда богато украшенной вазы вонзились в кожу, пуская кровь по плитке. Клянусь Эльсарами, избавиться от неё будет сущим мучением.
– Чего я не могу понять, так это почему она здесь оказалась, – его голос стал опасно тихим. – Она явно не маг иллюзий, а эта комната надёжно защищена. Как она вошла?
Другой мужчина поднялся, его лицо стремительно теряло краски.
– В своё оправдание скажу, – пробормотал он, – я не мог знать, что она пришла в сознание.
Внутри остро кольнуло предчувствие беды. В своё оправдание. Самые бесполезные слова в любом языке.
В два шага он схватил мужчину за воротник:
– Объясняй.
– Я засунул её в чулан перед нашей встречей, ясно? На потом. Я думал, она спит… – Дурак захрипел и побагровел, когда он сжал хватку сильнее. – Её вино было с дурманом! Несколько глотков должны были её вырубить!
Он оттолкнул его с целым каскадом проклятий:
– Она лишь притворилась, что пьёт, ты хавидский олух! Они нынче умнее. Они не глотают бездумно всё, что им предлагают.
А это значило, что она была в сознании всё это время. Могла подслушать их. Всё, ради чего он работал, могло исчезнуть в мгновение ока – и всё из-за порочности одного человека. Он никогда не любил этого дурака, но сегодня с удовольствием сжёг бы ему горло дотла. Должно быть, его мысли отразились на лице, потому что партнер поспешно отступил в сторону, вне пределов досягаемости.
– Клянусь Эльсарами, это была ошибка, – прохрипел дурак. – Этого больше не повторится…
– Значит, не давай ей задерживаться здесь, – прошипел он. – Потроши её. Живо.
– Но я не успел…
– Я похож на того, кому есть дело до того, успел ты её трахнуть или нет?
Дурак съёжился.
– Есть ещё кое-что.
Мне стоит просто убить его. Он выждал.
Мужчина смотрел куда угодно, только не на него.
– Это та самая, которую привела твоя девчонка.
Он замер, пока смысл слов доходил до него, а затем рванулся через комнату. Дурак метнулся в сторону, пальцем черкнув по руне на своей армилле. Щит из молний с шипением и треском ожил, окутав его.
Стоя внутри него, он скрестил руки на груди, выпятив подбородок, несмотря на выступивший на висках пот.
– Это просто какая-то девчонка с севера!
– Какая-то девчонка с севера, которую мой помощник счёл достаточно ценной, чтобы притащить сюда! – рявкнул он. – Она видела тебя с ней сегодня? – Он выругался, когда мужчина кивнул. – Что произойдёт, когда она обнаружит, что та пропала, а ты был последним, кого видели рядом с ней?
– Мы же разберемся, верно?
Мы. Конечно, внезапно именно в его обязанности входит исправление всего этого хаоса.
– Вот поэтому тебе не стоило её трогать, бесполезный ублюдок!
Сжав кулаки, он с ненавистью посмотрел на девушку. Её веки дрогнули, сознание возвращалось к ней урывками. Она должна исчезнуть. Она знает слишком много. Но что делать с его прелестной помощницей? Как только тело найдут, она заподозрит дурака. Нежелательная помеха, когда у него такие планы на их будущее. Сбить её со следа – его голова резко поднялась, сердцебиение вернулось в спокойный ритм.
Он улыбнулся.
– Снимай щит.
Другой мужчина имел наглость подозрительно осмотреть его, прежде чем подчиниться. Молнии рассеялись с треском, в воздухе остался висеть дым.
Он поднял скатерть. По крайней мере, они сберегут шёлк.
– Сбрось её с балкона.
У дурака отвисла челюсть.
– Но это привлечёт ещё больше внимания.
– В том-то и дело. Это убийство? Самоубийство? Любовная ссора, пошедшая не так? У каждого будет своя теория. Они напишут нам историю.
– Твоя девчонка может в это не поверить, – мужчина почесал небритую щеку. – Она правда такая особенная? Миленькая, если любишь хрупкий тип, но…
– Она поверит, – отрезал он. Она всегда верила. Заметив, как на лице мужчины расцветает облегчение, он молниеносно выбросил руку и снова вцепился в посиневшую плоть на его шее. – Но выкинешь ещё хоть раз подобный трюк, и с балкона полетишь уже ты.
Дурак кивнул, его глаза слезились от хватки. Отпустив его горло, он проигнорировал короткую вспышку гнева на лице мужчины. Обида была определяющей чертой их союза. Хозяин и его безмозглый, но мощный пёс. Они нуждались друг в друге и ненавидели осознание этого факта.
Девушка дернулась, когда дурак направился к ней. Схватившись за остатки её волос, он потащил её к балкону, встряхивая за скальп, когда она пыталась сопротивляться. Керамические осколки звякали, когда её тело прокладывало путь сквозь обломки разбитой вазы. Он наблюдал за тем, как мужчина колеблется, и вздохнул.
– Таких, как она, будет полно, как только всё придёт в движение, так что просто сбрось её…
– Ты отвратителен.
Он замер, услышав хриплый звук. Девушка, прислонившись к балконным перилам, с вызовом впилась в него взглядом. Он увидел в её глазах осознание неизбежной смерти, ненависть к нему и к этому дураку – всё это было предсказуемо, – но выражение, которое промелькнуло на её искривлённых губах, заставило его повременить. Это была насмешка.
– Ты думаешь, что ты такой умный, – прохрипела она. – Но кто-нибудь заметит. Они будут задаваться вопросом, почему я умерла.
Он присел на корточки так близко к ней, как только мог вытерпеть. По правде говоря, запах, исходивший от неё, был ужасен: горелая плоть, пот и медный привкус крови, от которого у него всегда сводило желудок.
– Люди могут задаваться вопросами, – признал он, стараясь дышать поверхностно. – Кое-кто, возможно, даже сложит всё воедино. Но они всё равно ничего не смогут с этим поделать.
– Эльсары проклянут тебя за это. – В её голосе звучало чистое омерзение.
Он выпрямился:
– Мы молимся одним и тем же богам, моя дорогая. И, судя по твоему состоянию, я бы сказал, что я им нравлюсь куда больше. Но… – он задумчиво замолчал, – мы можем в этом убедиться.
Дурак оживился:
– Ты хочешь сказать…
Жаль. На самом деле он пытался избавить её от этого.
– У нас достаточно времени, чтобы немного повеселиться. Посмотрим, явятся ли Эльсары на зов.
Глаза другого мужчины заблестели, одна рука уже легла на рукоять кинжала.
Он кивнул девушке на прощание, когда дурак начал. Лунный свет ударил в металл. Кровь брызнула дугой на каменные плиты балкона – придётся велеть их как следует вычистить. Её глаза не покидали его лица; ужас и ярость затмевали всякий свет, пока она молила богов и Святых о спасении. Кричала в отчаянии, а затем в агонии.
Он покачал головой. По правде говоря, ей следовало бы поблагодарить его. К следующему утру какая-то непримечательная северная девчонка станет главной темой для разговоров во всей Эдессе. Он дарит ей смерть настолько зрелищную, что она останется в легендах.
– «Девушка с Сидранской башни», – задумчиво произнёс он и улыбнулся, глядя, как она падает в осколки лунного света. – О да. Это прилипнет намертво.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Чаще всего Сарай видела только кровь.
Она находила её повсюду: в багряном вине, которое лилось в кубок вождя Маруса, в лучах заходящего солнца, окрашивающих сугробы Арсамеи в алый цвет. Кровь мерещилась ей даже в прожилках красного дерева на стойке, где дожидались своей очереди десятки начищенных ею кубков. И сегодня ночью она была не единственной, кому она чудилась.
Красноглазый призрак Господина Смерти, казалось, завис над единственной таверной Арсамеи, отчего улыбки сельчан стали какими-то чересчур широкими, а смех – слишком натужным. Разумеется, кроме вождя Маруса. Сидя во главе стола, он хлопал себя по обтянутым мехом бёдрам и разражался громогласным хохотом. Сарай поспешила выйти из его поля зрения: чем больше он пил, тем тяжелее становилась его рука.
– Последний тост этой ночи! – он вскинул кубок высоко вверх, расплескав половину содержимого.
Сарай приподняла бровь. Этот «последний тост» длился уже довольно долго.
– За оценщиков, что каждый год посещают наш скромный городок! – провозгласил Марус. – И за Тетрархию. Да правят они вечно!
Кубки взмыли вверх и со звоном столкнулись. Марус, пытаясь попасть вином в рот, тут же вылил вторую половину кубка себе на лицо. Сарай подавила фырканье и превратила его в чихание, когда Кретус сузил свои слезящиеся глаза и посмотрел в её сторону. Упёршись руками в стойку, он вновь принялся оглядывать свою таверну с хищным прищуром. Сегодня выручка будет знатной. В самой глухой деревушке Ур Динье было так мало поводов для веселья, что визиты оценщиков из столицы превратились в своего рода ежегодный праздник. Праздник, где каждый поднимал бокал за несчастье тех, кого выбрали Кандидатами в Просители. Где люди благодарили богов – и Высоких, и Тёмных – за то, что это не их родных увозят в Эдессу, где им предстоит четыре года учиться за баснословные деньги, чтобы затем, после выпуска, лишить себя жизни.
Такова была Арсамея. Благодарная за то, что у них есть, и благодарная за то, что у других этого нет. И сейчас все были рады лишь одному – что они не вождь Марус.
– Кажется, будто только вчера Цисуре начала учиться в Академии, а она уже заканчивает, – хвастался Марус серебряноволосому мужчине, чья улыбка выглядела застывшей. – Ещё месяц, и она станет Просителем Тетрарха.
– Разве вы не… волнуетесь? – рискнул спросить мужчина, отчего несколько человек за столом напряглись.
Марус отмахнулся:
– Она воспитана в горах. В ней нет той слабости, что свойственна городским. Она справится с работой.
Впервые в жизни Сарай очень хотела, чтобы он оказался прав. Она не могла позволить себе потерять Цисуре вдобавок ко всему остальному, а их письма – какими бы краткими и сухими они ни были – оставались для неё одной из немногих нитей, связывающих с надеждой.
Ещё несколько лет назад такая тревога вокруг Просителей была немыслима. Их ценили за редкий дар: способность выявлять ложь и проникать в глубины памяти обвиняемых, чтобы добывать улики для публичных судебных процессов. Талант настолько необходимый для управления страной, что оценщики прочёсывали весь Ур Динье в поисках подходящих кандидатов, чтобы обучать их в самом престижном учебном заведении страны. Все выпускники пожизненно закреплялись за правительственными чиновниками, а самые лучшие поступали на службу к самой Тетрархии – правящим судьям этих земель. Но четыре года назад Просители Тетрархии начали один за другим сводить счёты с жизнью. Теперь же Кандидаты ценились по совсем иной причине.
– Говорят, в Академии осталось всего несколько Кандидатов. Остальные сбежали из Эдессы, – Этра, новая деревенская целительница – и любовница Маруса, – поджала губы. – Только представьте: сбежать от службы Тетрарху.
– Эта работа проклята, – изрекла Флавия, старейшая жительница Арсамеи. – Разве Кодексы не предупреждают о запретных мирах мертвых и их жажде воскрешения? Что-то преследует Тетрархию. Клянусь Мудростью, я это чувствую.
Сарай подавила фырканье, пока остальные за столом согласно закивали, перешёптываясь. Именно из-за таких разговоров южане Урда считали всех северян отсталыми, лишенными магии горными свиньями. И всё же порой она задавалась вопросом: а не права ли Флавия? Тетрархия1 скрывала, в каком виде находили тела погибших Просителей, но столичная молва всё же выплеснула наружу шёпот о кромсании конечностей, самосожжениях и кинжалах, вогнанных по самую рукоять в горло. Всё это порождало одни и те же вопросы по всей стране: с чего бы Просителю лишать себя жизни с такой жестокостью?
«И вот я, – вздохнула она, берясь за очередной кубок, – мечтаю о той же самой работе».
Надежды пока нет, – словно вторила ей скудная горстка монет в мешочке на шее. – И ещё долго не будет. Потому что обладать магией, которую ищут оценщики, оказалось недостаточно. У неё не было денег даже на первый год обучения в Академии, не говоря уже о необходимых четырёх. А пока она не могла заплатить, она не была Кандидатом. Она была никем.
– Должно быть, в столице чудесно, – Этра мрачно уставилась на снег, наметаемый за окном. – Представь: солнце, песок… на нашей… то есть, на твоей коже, – поправилась она, поймав на себе гневный взгляд жены Маруса.
Сарай с опаской наблюдала за тем, как обе женщины до побелевших костяшек сжали столовые приборы. Их последняя ссора закончилась тем, что Сарай пришлось часами драить пол, отскребая оленьи потроха, которыми они швырялись друг в друга.
Марус, совершенно не осознававший, что является источником большинства проблем в деревне, бросил на Этру раздражённый взгляд:
– Чем тебя наша жизнь здесь не устраивает?
– Она может быть… слегка скучноватой, – глупо настаивала та, обводя взглядом стол в поисках поддержки. – Разве ты никогда не задумывался, что на юге может быть больше возможностей?
За столом воцарилась тишина. Лицо Маруса помрачнело, как грозовое небо. Ну вот, договорилась.
Он поднялся, тяжело и угрожающе, словно чёрный медведь.
– Так вали в Эдессу, – прорычал он. – Или ты забыла, что случилось с последней безмозглой бабой, которая это сделала?
Он ткнул пальцем в сторону Сарай, и даже в пьяном угаре его рука безошибочно указала цель.
Сарай замерла. Гнев, всегда готовый вырваться наружу, хлынул в неё, подобно крови. Со всего зала на неё уставились люди, и на всех лицах застыло одинаковое злорадное предвкушение. Это было болезненным напоминанием: она хуже, чем «никто», ведь к «никому» хотя бы относятся с милосердным безразличием. Она безмолвно молила всех семерых Высших Эльсаров, чтобы этот укол стал последним. Но, опять же, боги никогда не питали к ней особой любви.
Тяжёлые сапоги приблизились к стойке. Марус швырнул в неё свой кубок, и на его багровом лице отразилась застарелая злоба. Сарай наполнила кубок до краёв вином из амфоры и вернула его ему. Не надо, Марус. Оставь меня в покое.
– Вот к чему приводят глупые идеи, – обратился он к Этре, тыча пальцем в пространство возле лица Сарай, указывая на рельефные шрамы, покрывавшие каждый дюйм её кожи – бурые притоки, разлившиеся по золотистой поверхности. – Всё ещё думаешь, что юг может что-то предложить?
Ногти Сарай впились в ладони, оставляя красные полумесяцы, пока Этра с отвращением качала головой. Глупые идеи. Будто её шрамы были карой небесной. Она понятия не имела, волнует ли хоть каплю Эльсаров то, что она осмелилась остаться сиротой в городе, который девять месяцев в году скован льдом, или то, что четыре года назад, отчаянно жаждая знаний, она пыталась уехать из Арсамеи вслед за Цисуре в столицу. Но добропорядочные жители города, безусловно, имели своё мнение. Поэтому, когда она вернулась обратно – израненная и сломленная – всего через три дня в Эдессе, ей не давали об этом забыть.
Может, эти шрамы – наказание за то, что я до сих пор их всех не отравила.
Марус хмыкнул, когда она, подавив эмоции, принялась невозмутимо протирать очередной кубок.
– Если бы Кретусу не нужны были работники, я бы не позволил тебе вернуться, отродье. Столько было спеси, «слишком хороша для нас», а в итоге приползла обратно в виде лоскутной куклы. Академия не приняла таких, как ты, а Цисуре вообще о тебе не вспоминает.
Хотя бы второе – ложь. Твоя дочь пишет мне каждый месяц, придурок.
– Четыре года, – вещал Марус перед заворожённой публикой. – Цисуре скоро станет Просителем, а эта до сих пор прислуживает в кабаке. Кровь всегда возьмёт своё. Достойные возвысятся, а остальные? Им место в грязи.
Он схватил её за подбородок.
– Хотя кто-то уже преподал тебе этот урок, верно?
От его прикосновения по телу пробежала дрожь. Перед глазами всё окрасилось в багровый – до боли знакомый цвет. Она закусила щеку, чувствуя, как стены сжимаются, комната кренится и плывёт, а во рту ощущается солёный привкус крови. Совсем как в ту ночь в Эдессе, когда её тело с грохотом впечаталось в землю, из раздробленных конечностей хлестала кровь, а кто-то склонился над ней и…
Марус разжал пальцы и с силой оттолкнул её. Сарай врезалась в стену, едва не опрокинув ряд амфор. Кубок, который она только что натирала, с грохотом упал на пол, а по таверне прокатился дружный хохот.
– Видели её лицо? – выкрикнул кто-то. – Куда ты летала, Сарай? Назад в Эдессу?
– Может, в следующий раз там же себе и нос новый прикупишь, – заржал другой.
Зажав язык зубами, она подняла упавший кубок и приготовилась к новому удару. Кулак Маруса уже начал подниматься, когда снаружи раздался оглушительный ликующий крик. Мимо окон, высыпая на заснеженные улицы, неслась толпа арсамейцев.
– Оценщики здесь! – завопил прохожий. – Выползайте, пьянчуги!
Слава Высшим Эльсарам.
Бросив на неё злобный взгляд, Марус вылетел за дверь. Заскрежетали по камню стулья – лучшие люди города, расталкивая друг друга локтями, спешили вслед за магами. Разноголосый звон колоколов слился в единый хор, перекрывая глубокий гул гонга, который какой-то предприимчивый селянин, должно быть, вытащил из погреба. Она видела это уже не раз, и эта ночь ничем не будет отличаться от остальных. Она останется в таверне, будет развлекать шумных магов и их помощников, которые приехали в ожидании, что арсамейские женщины сделают всё, чтобы угодить им, – и размышлять, удастся ли ей когда-нибудь скопить достаточно монет, чтобы сбежать из этой ледяной дыры.
Через открытую дверь ворвался снег, иней намертво прилип к тонким трещинам в каменных стенах таверны. Потирая плечи под тонкой туникой, она расставила стулья и принялась собирать засаленные тарелки, оставшиеся на столах.
– Крысиная нора, – проковылял мимо Кретус, протягивая сморщенную ладонь. – Ты всё ещё должна денарий за аренду в этом месяце.
Она нахмурилась:
– Я уже заплатила свои два денария.
– Аренда подорожала. – Он сунул палец в ухо и принялся там ковыряться. Сарай надеялась, что он проковыряет ход прямо до самого мозга.
Они играли в эту игру не в первый раз. Будучи единственным человеком в Арсамее, кто давал ей кров и работу, он вертел арендой и жалованьем как хотел. И каждый раз он жаждал увидеть реакцию.
Кретус щёлкнул пальцами, его глазки-бусинки сузились.
– Оглохла? Платишь или выселяешься? Тут полно желающих занять твою каморку.
Это сраный чулан для хлама, – подумала она, сдерживая желание сломать его иссохшее запястье.
– Я заплачу.
Его рот растянулся в торжествующей ухмылке.
– Следи, чтобы сегодня все были пьяны. Мне нужен отчёт по каждой проданной бутылке. И ради всего святого, прячь голову, когда разносишь заказы, а то отпугнёшь оценщиков от ужина.
С этими словами он натянул капюшон на жиденькие прядки волос, отчаянно цеплявшиеся за его череп, и поплёлся в сторону нужника. Сарай проводила его спину средним пальцем, а затем опустилась на ближайший стул.
Кретус платил ей по одному бронзовому ассарию в день. При повышении аренды ей придётся пропускать приёмы пищи, чтобы продолжать копить прежними темпами. Сарай подавила боль в желудке, предупреждавшую, что она и так ест слишком мало. Четыре года назад она чувствовала, как жизнь утекает из неё с каждым мучительным вздохом. Она едва выжила, только чтобы быть выброшенной из Эдессы без всякого правосудия, оставшись без иных вариантов, кроме как откладывать медяк к медяку, разливая вино, в то время как человек, разрушивший её тело, её руки – её жизнь, – остался на свободе. Голод значил для неё немногое.
Развязав мешочек с монетами на шее, она высыпала свои сбережения на заплеванный стол. В отблесках огня сверкнули три золотых аурея и пять серебряных денариев. Недостаточно. Понадобятся годы, чтобы накопить на обучение в Академии. Но только Просители и Тетрархи имели доступ к закрытым материалам дел. И где-то в залитой солнцем Эдессе, в секретном Архиве, хранился запечатанный воском свиток с её именем. «Потерпевшая». Рядом с ним значилось единственное обвинение – покушение на убийство – и подробности той ночи, которую она не могла вспомнить уже четыре года, три месяца и двадцать восемь дней. Подробности, которые кто-то очень хотел скрыть. И где-то в том же городе скрывался её нападавший. Стать Просителем было её лучшим шансом на месть.
Когда она, по крайней мере, сможет оплатить обучение в Академии.
Вздохнув, Сарай сгребла монеты со стола.
– Надеюсь, у тебя-то всё хорошо, Цисуре.
На мгновение она почти увидела подругу, сидящую напротив с ослепительной улыбкой, увлечённо рассуждающую о новой безделушке или рыдающую у неё на плече после того, как Марус избил её за очередное мнимое проявление непокорности. Но всё это было четыре года назад, до того как Цисуре стала Кандидатом, а Падение сделало месть единственной целью Сарай. До того, как они обнаружили, что даже дружба не может полностью преодолеть некоторые пропасти.
Сглотнув, она поднялась и замерла, заметив движение за заиндевевшим окном. Фигура украдкой выбралась из тени коптильни Кретуса, волоча за собой амфору.
Черт возьми. Сарай схватила свой плащ из грубой шерсти, висевший за стойкой, заперла дверь и выскочила наружу, навстречу порыву ледяного ветра. Отчаянно ругаясь, она преодолела короткое расстояние до коптильни и втолкнула девчонку вместе с амфорой прямо в сугроб – как раз в тот момент, когда Кретус вышел из нужника. Она проигнорировала раздражённый писк воровки вина и подождала, пока он не превратился в крошечную точку в направлении городской площади, прежде чем разжать пальцы и злобно уставиться на отплёвывающуюся девчонку.
– Я думала, мы договорились, что ты прекратишь.
Вела смахнула снег с коротко остриженных тёмных волос.
– Деньги-то надо где-то брать. Кретус переживёт эту потерю.
– Ты не можешь позволить себе попасться. Он из тебя всю кровь выпорет.
– В последний раз Кретус двигался быстрее дюйма в минуту, когда Марус ещё лежал в пелёнках из шкур.
Губы Сарай сжались в тонкую линию.
– Всего две недели назад он отрубил пальцы другому туннельному крысёнышу за то, что тот стянул буханку со стойки. – Тот мальчик смотрел ей прямо в глаза, прекрасно зная свою участь: заражение, лихорадка, которая без целителя перерастёт в сепсис, и бредовый, затяжной конец. До Падения она, возможно, смогла бы его исцелить. Теперь же её руки были слишком искалечены, чтобы кого-то спасти.
Ничуть не испугавшись, Вела пожала плечами:
– Мальчишка был неосторожен. А я…
– Очевидно, ничем не лучше, раз уж я тебя увидела. Клянусь Гневом и Погибелью, окажись здесь какой-нибудь пьяный ублюдок, он сломал бы тебе руки, лишь бы добраться до этого. – Сарай забрала у неё амфору. – В жизни есть вещи куда страшнее, чем месть Кретуса.
– Я знаю. – В свете двух лун было видно, как Вела поморщилась, а её взгляд поспешно метнулся в сторону, избегая изуродованного шрамами лица Сарай.
Сделав вид, будто ничего не заметила, Сарай крепче сжала амфору. Рубиново-красная капля просочилась сквозь неплотную печать и упала на землю. Кровь на льду.
Сарай отвернулась:
– Где ты собираешься его продать?
– В Саль Флюмен. – Вела пошла с ней в ногу.
– Ты с ума сошла. – Туда было пятнадцать дней пешего пути. Она сама однажды пыталась проделать этот путь и чуть не умерла от холода.
– Выживу. – Младшая девочка упрямо выпятила подбородок. – Я останусь там насовсем. К чёрту эту деревню.
– И то верно.
Чуть южнее таверны они остановились перед углублением в снегу. Вела несколько раз постучала по нему каблуком сапога, издав серию металлических звуков, и люк, ведущий в туннели Арсамеи, распахнулся. Эти туннели, вековые реликвии войн Ур Динье, тянулись под деревней и сквозь толщу горы, хотя никто не осмеливался заходить так глубоко. Наверху лестницы, ведущей вниз, ждала взъерошенная девочка. На вид ей было не больше восьми зим; она уставилась на амфору своими ввалившимися глазами на исхудавшем лице.
– Сторожи её, а я принесу тебе ужин, Элиз, – пообещала Вела.
Сарай нехотя отдала амфору, когда Элиз протянула руки, и поморщилась, увидев, как девочка пошатнулась под её тяжестью. Но если бы она бросилась помогать, то сама стала бы мишенью. Обитатели этих туннелей с радостью сорвали бы мешочек с её шеи и разделили бы её сбережения, как они уже поступали со многими другими. Она слишком хорошо знала их неутолимый голод. Туннели были местом её рождения, местом, где её родители встретили свой конец во время неудачной контрабанды ибеза, оставив ей лишь смутные, обрывочные воспоминания об измождённых лицах и о том, что могло быть либо материнской улыбкой, либо пьяной гримасой. Кретус вытащил её оттуда в семь лет, когда искал дешёвую рабочую силу, потому что она была достаточно маленькой, чтобы собирать снежный виноград с густых, колючих лоз. Ей ещё повезло. Эти туннели хранили в себе больше трупов, чем живых людей.
– Ещё есть дети этой зимой?
Вела с лязгом захлопнула люк и пошла следом за Сарай, которая повернула обратно к таверне.
– Только Элиз. Родители спустили всё в игорном доме и притащились сюда вместе с ней. Сами-то они уже давно мертвы.
Проклятье. Сделав вид, будто поправляет плащ, Сарай незаметно вытащила серебряный денарий и сунула его Веле. Ничего страшного. Ей всё равно ещё очень далеко до оплаты обучения в Академии. У Велы округлились глаза, когда она взяла монету.
– Забери Элиз с собой. – Сарай подавила всякое сожаление, как только монета покинула её пальцы. – Когда ты уходишь?
– Завтра утром, пока все будут валяться пьяными в постелях. Может, даже украду лошадь. – Ухмылка Велы погасла. – Знаешь, тебе вовсе не обязательно продолжать заботиться о ком-то из нас. Это собьёт Элиз с толку: она решит, что люди бывают порядочными. Меня это до сих пор сбивает с толку.
– Скажи ей, что монета твоя. В Саль Флюмен притворитесь братом и сестрой из среднего сословия, чьи родители погибли от рук разбойников. Жалость и ребёнок на руках могут помочь вам продвинуться далеко.
– Гениально. – Вела с восхищением уставилась на денарий, перекатывая его между костяшками пальцев. – Ты уверена, что не хочешь оставить Кретуса гнить и пойти с нами?
Эта мысль всегда была заманчивой, как сахарная вата на языке, – до тех пор, пока реальность не растворяла её без следа.
Сарай притворно рассмеялась:
– Там аренда вдвое выше, да и я не выдержу конкуренции с мастеровыми. Скажут, что я слишком стара для любой профессии, кроме развлечения мужчин.
