Текст книги "Время ушельцев (СИ)"

Автор книги: Сергий Филимонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Любители играть в индейцев

Давно уже кончился январь, и пролетела в прошлое половина февраля. Но счет этот не был принят среди колонистов. По общему молчаливому согласию говорили о пятьдесят восьмом дне Катастрофы.

Небеса были по-прежнему пепельно-серы, но, несмотря на это, морозы были жестокими. Без особой надобности колонисты из домов не высовывались. Только Валандиль в первом этаже башни мерно бил кузнечным молотом по железу, да еще Торонгиль постоянно бегал в лес за смолой.

Он-то и принес новость, из-за которой Валандиль метнулся вверх и из-за всех сил, не обращая внимания на протесты дозорного, ударил в набат.

Собирая смолу, Торонгиль наткнулся на следы людей!

– А это точно не наши следы? – недоверчиво спросил Ингвэ, выслушав все подробности. – Мало ли кто из нас мог пойти в лес! Ты вон ходишь постоянно. Галадриэль тоже недавно ходила хвою собирать, говорила, от цинги. И это только те, кого я видел.

– Нет. Это точно не наши, – возразил Торонгиль. – Во-первых, у нас у всех сапоги и башмаки. Подошва у всех рифленая. А это были следы от чего-то другого. Типа мокасин. У нас такой обуви ни у кого нет. И тем более это не Галадриэль, размер очень большой.

– Так, – мрачно произнес Ингвэ, – значит, это чужие. И наверняка они уже знают, что мы здесь.

– Наверняка, – согласился Митрандир. – Если они только не глухие и не слепые. Я даже уверен, что сейчас на том берегу кто-то сидит на дереве и нас пересчитывает. Знал бы, на каком – дал бы пару очередей, да патронов мало.

– Отставить! – приказал Ингвэ. – Огонь без крайней необходимости не открывать!

И после небольшой паузы добавил:

– Мы же не знаем, кто это такие. Если враги, то да. А если это такие же ушельцы, как мы? Если они тоже ушли жить в лес и не вернулись? Тогда как?

– А почему они тогда не показываются? – спросил Азазелло.

– Боятся, вот почему, – ответил Ингвэ. – Не знают, кто мы такие, и боятся. Но…

– Государь! – тревожно крикнул Валандиль с башни. – Из леса вышли четверо. Идут в нашу сторону.

– Расстояние? – крикнул Митрандир, и, не дожидаясь ответа, помчался по хлипкой деревянной лестнице наверх.

Расстояние было никак не меньше семисот метров: цвет одежды четверых идущих не был различим даже на фоне снега, покрывающего замерзшее озеро.

Несколько минут прошли в напряженном ожидании.

– Пятьсот метров! – крикнул с башни Митрандир. – Остановились и что-то разворачивают. Флаг! Белый флаг!

– Просят переговоров? – ахнул Ингвэ.

– Так точно, подняли белый флаг и продолжают идти сюда.

– Азазелло! Олорин! Хугин! Ко мне! – скомандовал Ингвэ. – И кто-нибудь принесите белую тряпку!

Олорин держал в руках длинный шест, к которому был привязан медицинский халат Галадриэли. На правом плече Ингвэ в такт шагам покачивалось охотничье ружье. Хугин и Азазелло были вооружены алебардами, или, скорее, протазанами: лезвия кос были насажены на прочные древки, как наконечники копий.

Парламентеры выжидали. Их ярко расшитые куртки и торчащие за спинами луки будили ощущение чего-то смутно знакомого. Чего-то давным-давно читанного…

Ну, точно! Это же индейцы! А тот парень лет семнадцати – их вождь!

Вождь поднял руку, призывая остановиться, положил свой лук на снег, и, откинув с головы капюшон, шагнул вперед.

Ингвэ снял с плеча ружье, воткнул его прикладом в снег, поправил на голове всеэльфийский венец и встал лицом к лицу с вождем.

– Я – Длинный Нож, предводитель людей Ворона, – сказал тот. – От имени своего народа я пришел сюда, чтобы спросить: что ищут на нашей земле бледнолицые люди?

– Я – Ингвэ, государь всех эльфов этой земли, – ответил ему Ингвэ, демонстративно не замечая, что Длинный Нож причислил их к людям. – От тех, кого вы зовете бледнолицыми, мы бежали незадолго до постигшей их Катастрофы. На этой земле мы основали эльфийскую колонию Фалиэлло Куйвиэнэни, и она принадлежит нам с того дня до конца времен.

– Мы также бежали от бледнолицых, – признался вождь.

– И поскольку это так, то нам незачем… э… становиться на тропу войны, – подытожил Ингвэ, вспомнив давным-давно читанную в какой-то книге фразу.

Длинный Нож согласно кивнул.

– Последнее дело сейчас войну затевать, – неожиданно просто сказал он. И, вернувшись к прежнему архаичному тону майн-ридовских индейцев, продолжил: – И потому мы выкурим сейчас трубку мира, и да не будет вовек вражды между эльфами и людьми!

Синеглазая блондинка с немного перепачканным сажей лицом вынула из-под куртки небольшой глиняный горшок и принялась раздувать тлевшие в нем угли. Вождь извлек из-за пазухи бережно укутанную тряпьем длинную трубку. Разворачивали ее невероятно торжественно и церемонно.

«В точности по Майн Риду и Фенимору Куперу», – мелькнула в голове Ингвэ язвительная мыслишка. Но высказывать ее вслух он не стал.

Наконец, трубку развернули, всыпали в нее небольшую порцию табака и разожгли. Вождь с наслаждением затянулся и передал ее Ингвэ. Тот никогда в жизни не курил, но отказаться было невозможно.

Хугин, тоже никогда не куривший, принял ее, изрядно поморщившись. Зато Олорин и Азазелло затягивались с наслаждением – табак у них кончился давным-давно.

– Небось мало табачку-то? – внезапно спросил Олорин.

– Мало, – горько вздохнул Длинный Нож. – И с овощами плохо. Мясо, правда, есть. Охотой добываем, – признался он.

– Хм, а ведь у нас мяса практически нет, – произнес Ингвэ. – А овощи есть, осенью много заготовили. Табак, правда, тоже кончился, но летом попробуем вырастить.

«Смотри-ка, – подумал он про себя. – Уже завязываются торговые отношения».

Конец Атлантидского Расщепления

– Постоялый двор! – в сердцах выругался Тилис.

Маги Братства давно уже поняли безнадежность всех попыток расширить Путь, не убирая осколок. Но Сильвандир не покинул никто из них. И, мало того, как и всегда в подобных случаях, туда слетелось множество колдунов, предсказателей судьбы, полусумасшедших и просто жуликов.

Какой-то чернобородый северянин уже четвертый час плясал на краю стены, при каждом прыжке вычерчивая палашом магический иероглиф. Седой старик в расшитом звездами халате, мерно похлопывая пустыми глазами, простирал руки и заунывно бормотал: «Маге, маге, тепевгагиш…» Третий, задрав куртку и рубаху, созерцал собственный пупок, вероятно, ожидая, что ему откроется Высшая Истина.

Тилис уже открыл рот, чтобы поинтересоваться, не холодно ли ему, но в этот момент кто-то тронул его за рукав и взволнованно зашептал на ухо:

– А вы пробовали растворить мыло в прокисшем пиве и вливать туда по ложечке?

Тилису сделалось нехорошо. Справившись с приступом тошноты, он приблизил свои губы к уху непрошеного собеседника и довольно невежливо посоветовал ему влить вышеуказанный состав себе в рот.

Внезапно из той самой точки, где открывался Путь, вылетел маленький листок бумаги. Письмо!

Подхватив его, Тилис в тот же миг исчез в дверях замка – показать Фаланду и остальным.

– Тьфу! Вот так всегда, – раздраженно произнес созерцатель. – Стараешься, стараешься, а потом приходят эти, из Братства, и вес забирают.

«Эти из Братства» сидели перед камином в Зале Огня. Насколько уловил Тилис, разговор шел о недавнем случае. Луинирильда, изловив в подвале крысу, затолкала ее на Путь. До Сильвандира несчастное животное добралось, но почти сразу же сдохло.

– Ну не пройдет туда ничто живое, пока Путь не расширен! – горячился Соронвэ. – Скажи хоть ты им, Славомир!

Славомир тряхнул длинными рыжими волосами.

– А что я могу сказать? – спросил он. – Я же не Мастер Навигатор, как ты. Я – Мастер Преображений. И я тебе говорю, что…

– Письмо из Верланда, – прервал его Тилис, – протягивая листок Фаланду.

– «Обнаружена колония людей, – прочел вслух тот. – Четырнадцать человек. Санитарное состояние оставляет желать лучшего, но больных нет, Галадриэль всех осмотрела. Их вера: человек – гость в этом мире и должен в нем оставлять после себя только добрую память. Их убеждения: возврат к этой вере возможен. Их тотем – ворон, пожирающий обреченное разложению. Мы заключили с ними вечный мир и намерены завязать торговые отношения. Ингвэ». Вот не знаю, что теперь делать: смеяться или плакать. Про ворона он прав, это птица Хранителя Мертвых, Завершающего Пути и Пресекающего Судьбу. Но торговые отношения… Ах-ха-ха! – радостно рассмеялся Фаланд. – Он хоть понимает, что он сделал?

– Честно говоря, не совсем понимаю и я, – признался Славомир. – Нет, конечно, я знаю, что есть наш, Прямой Путь – хранить свой мир, ибо он – наш дом, и Путь Смертных. Здесь – так. А почему в Верланде не может быть так же?

– Да ведь в этом же все дело! – почти выкрикнул Фаланд. – Они заключили вечный мир! Понимаете? Они же преодолели Расщепление!

– Расщепление? – тихо произнес Славомир.

– Ну да! Еще то, Атлантидское!

– Атлантидское Расщепление? То самое, после которого в Верланде остались одни только Смертные? Так? Но тогда… – еще тише произнес Славомир. И, не дожидаясь ответа, громко воскликнул:

– Но тогда мы можем покончить с Бездной! Да! Именно теперь и ни днем раньше!

Убрать осколок

– Именно теперь и не днем раньше! – твердо произнес Ингвэ. – И работать надо ни больше и ни меньше, как на восстановление единства мира!

– Да! – кивнул Митрандир. – Точно так и никак иначе!

Подготовка много времени не заняла. Ставить Круг Двенадцати колонисты не стали – никто не хотел чувствовать себя лишним. С трудом удалось выбрать пятерых самых сильных. Они образовали внутренний круг.

Митрандир стоял спиной к северу. Ни по звездам, ни по солнцу определить стороны света было невозможно. Оставалось надеяться только на память – да еще, пожалуй, на намагниченный стальной прут, подвешенный на тонкой веревке. Как Валандилю удалось его намагнитить – это так и осталось секретом мастера.

Холодный воздух леденил непокрытые головы. Но перед внутренним взором Митрандира бушевало яростное пламя. Оранжевое… потом желтое… и белое, ослепительное. Бог есть Свет, в коем нет никакой тьмы. Нет никакой тьмы. Бог есть Свет и Источник Света. Мир един в Источнике. Через Источник. Он есть Свет…

Хугин стоял напротив. Ему было легче – снег лежал вокруг и повсюду. Снежные сугробы и ледяные стены воздвигал он в своих видениях, сдерживая выпущенное Митрандиром пламя. И в бешеном столкновении огня и льда рождались формы и сущности.

Аннариэль направляла потоки летящих искр, отталкивая в сторону те, которые казались ей ущербными – негодным сущностям не место в обновленном мире.

Олорину досталась Форма – то, что обычно достается самым неопытным. Но он был художником, и зрительная память была у него великолепная. И форм в ней хранилось, пожалуй, больше, чем у всех остальных, вместе взятых.

Галадриэль взяла на себя Воплощение. Оно завершает усилия всего Круга.

Одиннадцать стояли снаружи. Хириэль играла на гитаре. Валандиль – на самодельном металлофоне. Ингвэ, как в бубен, бил ладонями в днище пустой кастрюли. Остальные пели, выводя голосами мелодии. И все они складывались в такую отчаянную фугу, какая, наверное, не звучала с того дня, когда мир сей был создан в Музыке, и Музыка та была – Священная Песнь Творения…

Осколок был уже виден…

– Что это? – ахнула Нельда. – Там еще кто-то работает, кроме нас!

«Плакучая ива», один из самых лучших кораблей во всем Мидгарде, медленно покачивалась на темно-свинцовых волнах. Нельда стояла на носу, напряженно вглядываясь в черную даль. Маги Братства стояли по бортам.

Осколок то вырастал, то вновь уменьшался в размерах, и каждый раз вокруг него вспыхивали зловещие маленькие волны, украшенные пенными гребнями.

Кэрьятан инстинктивно налег на румпель. Ни один моряк не подойдет к бурунам близко – только ради спасения гибнущих…

– Руль прямо! – крикнул Фаланд. – Подойти ближе!

Белые полосы пены снова взметнулись вверх, оплели глыбу и стиснули ее.

– Вот оно!

Галадриэль сразу почувствовала, что работать стало легче. Как будто на ее руки, направляя их, легли ладони опытного мастера. Теперь только вытолкнуть этот кусок… Нет. Не получается.

– Еще раз! – крикнула она. – Еще сильнее! Шевелится! Честное слово, он шевелится! Господи, какой же он неудобный!

А что, если…

– Еще сильнее! – крикнула она снова.

Митрандир старался изо всех сил. Белое пламя слепило его глаза, казалось, уже наяву. Но и этого было мало. Надо еще сильнее. Еще горячее. Как солнце. Да! Как солнце!

Оно полыхало в самом зените, так ярко и ослепительно, что на него невозможно было смотреть. Никогда в наших широтах оно не бывает таким безжалостным. Но Митрандир видел его и таким – двадцать лет назад, в Афганистане, в самую середину лета…

Но это был не Афганистан. О берег острова бились морские волны. А на берегу росли деревья – сосны, ивы, ясени, березы. И другие, незнакомые. А люди в легких развевающихся одеждах – босые, загорелые, как греки или индусы – приветственно махали руками…

– Сад Эдемский… – прошептал Митрандир.

А гигантский осколок, стискиваемый со всех сторон, все уменьшался и уменьшался…

– Нельда! – крикнул Фаланд. – Ты же Мастер Форм!

Но она и так уже впилась своим взглядом в каменную глыбу, все сжимая ее…

– Бутылку! – внезапно крикнула она. – Скорее! Или мы его потеряем!

– Вот! – кто-то вложил в руку Нельды пустую посудину из-под вина.

Осколок уже превратился в крохотную алмазную пылинку, неподвижно висящую над качающейся палубой «Плакучей ивы».

Теперь все зависело от Нельды. Она осторожно вытянула руку с бутылкой, приближая ее горлышко к осколку. Коснуться его было бы хуже смерти. А палуба все качалась и качалась…

«Плакучая ива» сползла с очередной волны, и ее нос начал подниматься.

Алмазная пылинка скользнула в горлышко бутылки.

– Все! – крикнула Нельда, вгоняя пробку ударом ладони.

– Теперь подальше от Верланда! Как можно дальше! – скомандовал Фаланд.

Кэрьятан снова навалился на румпель…

Глубины Верхнего Моря – надежная могила. Последний осколок Бездны упокоился в ней навсегда.

Начало света

Сначала не изменилось ничего. Дни проходили и складывались в недели, но небо по-прежнему было серым, мороз – жестоким, а Путь, если и расширялся, то незаметно.

Так продолжалось до девяностого дня Катастрофы, когда Сильмариэнь, жена Азазелло, до того в Книге Хранителей ни разу не упоминавшаяся, вышла из дому на озеро за водой.

Конечно, она это делала ежедневно, и вряд ли об этом стоило упоминать, если бы, случайно бросив взгляд на небо, она не увидела там тусклый серый диск.

Она издала такой истошный вопль, что все колонисты разом высыпали из своих изб.

Да! Это было Солнце. Именно так, с заглавной буквы. Они смотрели на него, боясь вымолвить хоть слово, будто, испугавшись, оно могло исчезнуть.

– Пробилось-таки, – внезапно произнес Валандиль. – Все, хана теперь морозу.

– Да нет, еще не совсем хана, – возразил Ингвэ. – Хорошо, если к солнцестоянию снег сойдет.

– А какой сегодня день Катастрофы? – внезапно спросил Хугин. – Девяностый? Ну так сегодня равноденствие.

– «Ибо отныне в Гондоре первым днем нового года станет двадцать пятый день марта, когда пал Саурон», – процитировал кто-то Толкиена.

– А что, это мысль, – согласился Ингвэ. – Только надо будет новый календарь придумать.

– Зачем? – удивился Хугин. – Все уже придумано. Вон у Толкиена целых два календаря приведено. Правда, в оригинале, не в переводе.

– А у тебя есть? – поинтересовался Ингвэ.

– Есть в библиотеке, – кивнул Хугин.

– Ну вот и займись. А знаете что? – серые глаза Ингвэ засверкали веселыми синими огоньками. – А знаете что? Давайте поднимемся на башню. Оттуда, наверное, лучше видно. Ага?

– Подождите, я сейчас! – крикнул Митрандир и помчался к своему дому.

– Постой! – задержала его Галадриэль. – Мою гитару тоже прихвати.

Все шестнадцать колонистов стояли на верхней площадке башни. Повернувшись лицом к тусклому солнечному диску и простирая к нему руки с зажатой в правой руке рукоятью сабли, Митрандир громко произнес:

– О источник света и жизни нашего мира! Из твоих бесчисленных лучей подари нам по одному, дабы могли мы на мгновение засветиться столь же ярко, как ты!

– Ибо живущие в ночи суть светоносны, – продолжила Галадриэль стихами норвежской поэтессы Гюнвор Хофму. – То, что произрастает ныне, набухло светом. Так в райских садах расцветают розы и тернием оберегаются от Мироздания.

– Ты – дерево, твое место в саду, и, когда мне темно, я вхожу в этот сад, – вспомнила Сильмариэнь песню Гребенщикова. – Ты – дерево, и ты у всех на виду…

Потом они настроили гитару и пели, передавая ее по кругу. Кто не умел петь – читал стихи. И до тех пор длилось празднование Начала Света, пока пальцы и губы не свело холодом…

Через несколько часов, придя к себе домой, Хугин взял Книгу Хранителей и сел к окну.

«Сегодня – Начало Света, Первый День новой эпохи, – написал он. – И с этого дня мы должны начать новое летоисчисление.

Год, без сомнения, будет иметь ту же продолжительность, то есть 365 дней 5 часов 48 минут 46 секунд. Эту цифру приводит и Толкиен в приложениях к «Властелину Колец».

5 часов, 48 минут и 46 секунд составляют… – Хугин взял в руку острую щепку и некоторое время предавался вычислениям но оконном стекле, – 0,242199 дня. Итого 365,242199 дня.

В эльфийском календаре, описанном подробно в тех же приложениях, каждый двенадцатый год удлинялся на трое суток, и каждые 144 года это удлинение отменялось. Это составляет 365,2430555 дней.

Кроме того, Толкиен описывает также нуменорский календарь. Каждый четвертый год в нем – високосный, но при этом последний год в столетие – простой. Это дает продолжительность года 365,24 дня.

Грегорианский календарь, по которому велся счет до Катастрофы, похож на нуменорский, но там еще дополнительно является високосным каждый последний год каждого четвертого столетия. 2000 год по христианскому летоисчислению как раз был високосным годом. Итого 365,2425 дня.

Получается, что григорианский календарь точнее всех?»

Хугин задумался. Несколько минут он сидел в неподвижности, потом, подышав на оконное стекло, уничтожил все прежние расчеты и снова сидел в молчании, пока стекло вновь не покрылось инеем. И тогда, взяв в руку заточенную щепку, он написал:

0,242199=0,25-0,01+0,002+0,0002

Он тщательно проверил расчет. Да. Все верно. Но он еще долго смотрел на заиндевевшее стекло, созерцая написанную формулу, пока солнце не начало клониться к закату – первому закату Первого Дня.

И только тогда он записал в Книгу Хранителей:

«Но можно и еще точнее.

Вот календарь Хугина, составленный им по повелению государя Ингвэ:

– каждый четвертый год – високосный;

– последний год каждого столетия (100, 200…) – простой;

– но при этом последний год каждого пятого столетия (500, 1000, 1500…) – високосный;

– и, наконец, последний год каждого пятого тысячелетия (5000, 10000…) – дважды високосный, то есть содержит 367 дней.

Ошибка в шестом знаке скажется только через миллион лет!

И в этом – еще один знак и символ того, что мы – не старая деревня, но именно эльфийская колония. Людям не свойственно думать о будущем дальше следующего лета. Кто думает о грядущих тысячелетиях, тот для них в лучшем случае юродивый.

Но если это так…»

Хугин, подумав, зачеркнул последнюю строку.

«Но поскольку это так, – продолжил он с нового абзаца, – то и имена месяцев должны быть эльфийскими.

Год начинается с Начала Света – дня Йестарэ. Он не входит ни в какой месяц. Это – день весеннего равноденствия, когда Солнце вступает в знак Овна.

Итак, сегодня – день Йестарэ 1 года от Начала Света.

Завтра начинается месяц Вирэссэ, в нем, как и во всех остальных, тридцать дней. После 30 Вирэссэ начинается Лотэссэ. Солнце движется по знаку Тельца. За ним – Нариэ, Месяц Огня. После 30 Нариэ следует праздник Середины Лета – Лайрэндэ, самый длинный день в году. Следующий день после Лайрэндэ – 1 Кэрмиэ. Солнце вступает в знак Рака. После Кэрмиэ идут месяцы Уримэ и Йаванниэ. После 30 Йаванниэ – осеннее равноденствие, Йавиэрэ. Потом идут еще три месяца – Нарквелиэ, Хисимэ и Рингарэ. После 30 Рингарэ – зимнее солнцестояние, Андломэ. Это самая длинная ночь в году. Последние три месяца называются Нарвиниэ, Нэнимэ и Сулимэ. И, наконец, последний день года – день Меттарэ, канун Йестарэ следующего года.

Итого 30×12+5=365 дней.

Если год високосный, то праздник Йавиэрэ продолжается два дня, если дважды високосный – то три дня».

Но оставим Хугина наедине с календарем Хугина.

Открытие Пути

Лотэссэ в переводе с эльфийского означает «Месяц Цветов». Но ни один цветок не распустился за этот месяц, хотя солнце горело все ярче и ярче. Только морозы стали послабее, да еще ветер, дувший с юга все девяносто дней Катастрофы, несколько раз неожиданно и резко менял направление. А однажды небо разом смешалось в белокрылую метель, длившуюся, к счастью, недолго. Но, когда ветер стих, Митрандир то и дело придирчиво разглядывал выпавший снег – он все еще опасался радиоактивных осадков.

А так все было по-старому. Как будто.

Потому что если бы колонисты могли взглянуть на Землю со стороны, они бы увидели, что высоко в горах – в Гималаях, в Андах, в Антарктиде, на Кавказе – уже который месяц грохочут немыслимые водопады. Что над Кронштадским футштоком, от которого когда-то измерялся уровень моря, теперь плещутся сорок метров воды – и это еще не предел. Что нет больше ни Онеги, ни Ладоги – Балтийское и Белое моря слились воедино…

Ничего этого они не знали. Но зима уже близилась к концу – это чувствовали все.

– Всеми костями чую: скоро снег сходить начнет, – говорил Ингвэ сидящему напротив него Валандилю. В этот день была их очередь дежурить у картины. – Сеять будем. А?

– Не скоро еще сеять, государь, – покачал головой Валандиль. – Снег еще месяц сходить будет, не меньше. Да еще земля оттаивать будет столько же.

– Не знаю. Не уверен, – произнес Ингвэ. – По-моему, все будет гораздо быстрее. Зима была затяжная, значит, лето будет очень жаркое. И засушливое, – прибавил он после небольшой паузы.

– Засушливое – это как раз не страшно, – возразил Валандиль. – У нас воды полное озеро. Если даже все колодцы высохнут, и то ничего. Хуже другое: нам сеять нечего. Пахать еще куда ни шло, плуг я в мастерской как-нибудь сделаю, а хлебных семян у нас нет. Вообще. Ни зерна. Да и пахать на чем? На танке, что ли? Раз на танке, два на танке, а потом? Или на горбу всей кодлой, как древние египтяне?

– А зачем? – пожал плечами Ингвэ. – Мы же эльфийская колония. А эльфы полеводства вообще не знают.

– Точно? – недоверчиво спросил Валандиль.

– Точно. Я же был у них в Мидгарде, видел.

– А чем же они там живут? Охотой? Или крапиву в лесу собирают?

– И это тоже, – кивнул Ингвэ. – Огородничают тоже помаленьку. Виноград выращивают.

– Ну, для винограда здесь климат не тот.

– А для овощей в самый раз. Картошка, лук, свекла, морковь, да что угодно. Горох тоже можно сеять. Кстати, надо будет переписать все семена, какие у нас есть.

– Ну хорошо, посеем горох, посадим картошку, – не сдавался Валандиль, – а дальше что? Хлеба-то все равно нет и не будет.

– Ну и что? – пожал плечами Ингвэ. – Мидгардские эльфы тоже хлеба не сеют, овощами обходятся. Зато им ни плуг не нужен, ни борона. Овощи – это же все огородные культуры, они больших полей не требуют. Им небольшого участка хватает. А, кстати, тебе заброшенные поля видеть приходилось? Сплошной кустарник, не продерешься. Ну скажи на милость: зачем нам это нужно – лес сводить, поле расчищать, пахать, боронить, сеять, жать, и все для чего? Чтоб потом получить кусок порченой земли, поросшей кустами? Ну да, конечно, фаэри – эльфы то есть мидгардские – пороха не выдумали, колеса не изобрели, но ведь все технологии, если вдуматься, сводятся к тому, что они портят землю.

– Ну да, – саркастически усмехнулся Валандиль, – эльфы колеса не изобрели, потому что оно им на фиг не нужно, у них Магия Путей, всякое такое… А у нас?

– А у нас – вот, – Ингвэ кивнул на картину.

– Да ну, государь, – безнадежно махнул рукой Валандиль, – разве ж это магия? Так только, почтой перекидываться.

– А, по-твоему, этого мало? – возмутился Ингвэ. – Да ты хоть понимаешь, насколько это много? Это же не просто почтовый ящик, это связь с другим миром! Может, мы только потому до сих пор и живы, что у нас есть эта связь! А ты ее даже за магию не считаешь. Хотя… – Ингвэ на минуту задумался, – хотя, ты знаешь, наверное, так и должно быть. Мы же к этой магии не прибегаем, мы в ней живем.

– А ведь ты прав, государь, – медленно произнес Валандиль. – Для нас важна прежде всего именно связь. Как с этим миром, что нас окружает, так и с другими. С сопредельными прежде всего. А у людей не так, им важен путь. То есть им надо где-то над собой иметь маленькую точку. Маленькую, но обязательно светлую. И к этой точке стремиться. Так? Как вот наши индейцы. Думаешь, они не знают, что настоящие индейцы были совсем не такими? Знают. Так почему же? А потому, что у цивилизованных людей, которые индейцев вырезали и споили, были идеалы беглых рабов и зажравшихся рабовладельцев. Это еще, наверное, от Древнего Рима пошло. Да так с тех пор и не останавливалось.

– Ну почему же не останавливалось? – возразил Ингвэ. – А средневековье? Как ни верти, а ведь это все-таки было возвращение к истинным ценностям. Рыцарская религия чести…

– Сжигание еретиков, – саркастически добавил Валандиль.

– А еретиков сжигать начали гораздо позже, – хладнокровно произнес Ингвэ. – Ближе к эпохе так называемого Возрождения. Да ты вон у Хугина спроси, он тебе подтвердит. Римляне, по крайности, были язычниками. А что такое язычество? Поклонение Миру, как он есть. Поклонение единому Творению Единого. Понимаешь? Кстати, в Ветхом Завете такое мироощущение – не редкость. Почитай хотя бы книгу Иова.

И Ингвэ, глядя в огонь горящей лампы, нараспев продекламировал:

 
Но спроси у скота – он скажет тебе,
у птицы – и она возвестит тебе,
у земли – и она вразумит тебя,
и поведают тебе рыбы морей,
есть ли тот, кто не узнал бы от них,
что это все сотворил Господь?
 

– Государь! Ты это сам написал? – спросил Валандиль. – Не синодальный перевод.

– Это из «Библиотеки всемирной литературы», – ответил Ингвэ – Перевод некоего Аверинцева. А…

Но тут от картины отделилась маленькая сверкающая искорка. Покружившись в воздухе, подобно сухому листу, она упала на пол и превратилась в светловолосого эльфа с палашом в руке – усталого, но улыбающегося.

– Ну вот, – немного разочарованно произнес Соронвэ, ибо это был он. – Я же говорил, что если я не пройду – не пройдет вообще никто.