Текст книги "Время ушельцев (СИ)"
Автор книги: Сергий Филимонов
Жанры:
Классическое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)
Пути ушельцев
Пусть живут, как хотят, ну а мы с вами – тропкою тесной:
Самовар, философия, колба и чаша вина.
Так в безлунную ночь нам откроется суть Поднебесной.
Мы запомним ее… —
Галадриэль, аккомпанируя себе на гитаре, пела своего любимого Гребенщикова.
Отчаянный гудок, заглушив песню, оборвался страшным ударом, лязгом буферов и звоном сыплющихся стекол.
– Кажись, приехали, – флегматично подытожил Митрандир.
Вагонные двери с шипением распахнулись.
– Граждане пассажиры, поезд дальше не пойдет, головной вагон сошел с рельсов, – донеслось откуда-то сверху. – Повторяю, головной вагон сошел с рельсов.
Хугин выглянул в окно и присвистнул:
– Ничего себе!
Первый вагон, ощетинившись выбитыми стеклами, боком стоял на шпалах. А рядом лежал сплющенный в лепешку автобус – по счастью, пустой.
То ли шофер понадеялся проскочить по переезду под самым носом поезда, то ли у него прямо на рельсах заглох мотор – но машинист не успел затормозить, и поезд всей своей массой долбанул по «Лиазу», смяв его, как детскую алюминиевую игрушку.
– Ладно. Вылезаем…
Митрандир помог Галадриэли выбраться из вагона, перекинулся несколькими словами с толстой бабищей в оранжевой безрукавке, выстроил на дороге свой отряд и с убитым видом сообщил:
– Поездов в ту сторону сегодня, очевидно, уже не будет. Единственный автобус на Захолустово – вон он, на нем мы тоже никуда не уедем. Ловить попутку бесполезно. В кабину такую ораву просто не втиснешь, а в кузов нас не возьмут, это запрещено. Выход один: идти в Воскресенское пешком. Плестись нам туда часов восемь. Поэтому проверьте одежду, обувь, рюкзаки, чтоб ничего не мешало и не натирало.
– Все в порядке? – полуутвердительно спросил он минут через пять. – Тогда… ты… ты… и ты – в хвост колонны. Будете следить, чтоб никто не отставал. А ты расчехляй гитару.
И, набрав в грудь побольше воздуха, он рявкнул так громко, что бабка в оранжевой безрукавке присела от испуга:
– В походную колонну! Напра-во! Шагом… арш!
Разномастные башмаки нестройно загрохотали по грязному льду.
– Песню… запе-вай!
И над одетым в снежную пелену лесом зазвенела никогда здесь до того не звучавшая песня:
А Эльберет Гильтониэль
Силиврен пенна мириэль…
– Гы-ы! Смотри, туристы! – заржал какой-то тип в кожаной куртке.
– Не смейся, дурак! – оборвала его бабка. – Была б у нас армия такая…
До Захолустова добрались еще засветло. Сделали небольшой привал и, наскоро перекусив сухим пайком, вновь тронулись в путь – теперь уже не по шоссе, а по лесной дороге, уже слегка присыпанной рыхлым снегом.
– Послушай-ка, Азазелло! – спросил Хугин, указывая на дерматиновый тубус, торчащий из рюкзака рыжего парня. – Ты что это за чертежи с собой повез?
– Какие чертежи? А-а, это. Там не чертежи, там эльфийский замок.
Хугин понимающе кивнул. Эльфийский замок, нарисованный гуашью на ватмане, занимал в клубе почти всю глухую стену. Может быть, это звучит странно, но от него исходила не то чтобы магия, но какая-то совершенно особая, воистину эльфийская энергетика. Пить крепкое или петь матерное у его подножия казалось кощунством.
Таких мест всегда было мало. Сейчас их уже почти не осталось.
«А скоро не останется вообще», – подумал Хугин.
В лесу уже совсем стемнело, и красные стволы сосен казались черными.
– Подтянись! Не растягиваться! – периодически покрикивал Митрандир.
Казалось, лес никогда не кончится. Но внезапно он оборвался. Дольше было ровное заснеженное поле. А за полем, на фоне бесконечной черноты, мерцал одинокий живой огонек.
– Вот оно, Воскресенское… – тихо произнесла Галадриэль.
Но огонек был дальше, чем казался. Он становился то ярче, то слабее, то вовсе угасал, заслоненный каким-то не то столбом, не то деревом, пока, наконец, не стал освещенным окном, отбрасывавшим на снег темную тень латинского креста.
– Что ж вы так поздно-то? – участливо спросил Коптев.
– Да что, – махнул рукой Митрандир, – попали в аварию у Черногрязского переезда и двадцать пять камэ топали пешим порядком.
– Понятно. Только вот что: пустить такую ораву к себе ночевать я не могу просто физически.
– Федорыч, о чем речь! Половина у меня в доме переночует запросто.
– А, ну тогда все в порядке. Половину твоих ушельцев я у себя как-нибудь пристрою.
– Ушельцев, говоришь? – рассмеялся Митрандир. – А что, это неплохо.
«Quod est inferius…»
Жизнь колонии ушельцев потихоньку налаживалась. Городские квартиры были проданы, деревенские дома куплены, и теперь колонисты целыми днями пропадали в окрестных селах, заготавливая продукты на предстоящую зиму и семена для будущей весны.
– Денег не жалейте, – снова и снова повторял Коптев. – Зимой вы отсюда не выберетесь, а урожая нам до следующей осени не видать, как своих ушей. Не хватит продуктов – что тогда? Газету читать будем? Так здесь и газет не бывает, только радио.
Радионовости между тем становились все менее аппетитными. В мятежной Биарме вновь полыхала война. Лилась кровь, горели танки, гибли под бомбами города и деревни. А радио во всю мочь вопило об охране Конституции и территориальной целостности государства Российского.
– А интересно, – ехидно улыбнулся Коптев, – почему это вдруг именно Биарму отпускать нельзя? Вон в девяносто первом все республики поуходили, даром что они имели на это законное право – и те же люди били в ладоши! Киев, мать городов русских, оказался за границей – и ничего! На Крым, на Донбасс тоже рукой махнули, будто сроду их не было! А теперь вдруг нате вам, подавай им целостность России, хотя какое отношение к ней имеет Биарма – совершенно непонятно. В конце концов, там тоже был референдум о независимости, и его итогов тоже никто не отменял.
– Зато очень даже понятно другое, – мрачно произнес Хугин. Помните ту старинную книгу? Кстати, Митрандир ее сюда привез, можно будет зимой почитать. «То, что внизу, подобно тому, что наверху, и то, что наверху, подобно тому, что внизу, дабы проницать чудеса единой вещи», помните? Мир един, этим все сказано. Союз не уберегли – и с Россией будет то же самое.
– Ребят только зазря погубят, – добавил Митрандир. – Чтоб регулярная армия могла победить партизан? Да не смешите! Вы мне лучше скажите вот что, как нам быть с Азазелло и Торонгилем? Их же призвать могут!
– Хрена! – осклабился Азазелло. – Я белобилетник, и Торон тоже, у него порок сердца.
– А ты?
– А я откосил, – гордо заявил Азазелло, закатывая левый рукав. Вся его рука от запястья до локтя была покрыта сетью грубых шрамов. – Изрезал, перевязал и в таком виде пошел в военкомат. Меня спрашивают: «Что с рукой?» – «Да вот, – отвечаю, – новый ножик вчера себе купил». – «И что?» – «Да ничего, проверял, насколько он острый». Ну, прямо из военкомата меня и увезли в дурдом.
– Знавал и я одного такого гарнизонокосильщика, – произнес Митрандир, когда общий смех немного поутих. – Было это в восемьдесят втором году. Я тогда как раз окончил Рязанское училище, получил свои звездочки и был направлен к месту службы в Туркестанский военный округ. Прибываю в часть – под Ташкентом она тогда стояла – и получаю на свою голову два десятка здоровенных лбов. В первый же день один из них не выходит на поверку. А, если кто не знает, в армии за все в ответе командир. Я живо бегу смотреть, что случилось. Оказывается, парня избили до полусмерти ребята из моего же взвода. Избили хорошо, в десантники с разбором берут. «Мать вашу! – говорю. – Вы что же делаете?» А мне отвечают: «Да он уже неделю подряд в четыре утра начинает орать «Кукареку!» Сколько ж можно терпеть, товарищ лейтенант?» Ну, отправил я его на казенной машине в Ташкент, в окружной госпиталь. Через неделю смотрю – он оттуда возвращается за своими манатками. «Все, – говорит, – я откукарекался. А вы тут кукуйте хоть до конца войны».
Митрандир горько вздохнул.
– Через четыре года откукарекался и я. Комиссовали по чистой, – он провел ладонью по правому виску, где когда-то было тяжелейшее проникающее ранение. – И до сих пор не знаю, кто из нас поступил правильно: я или он? И какого дьявола мы должны себя ломать во имя выбора между злом и злом?
– А что, здешняя поганая цивилизация представляет какой-то иной выбор? – с нескрываемым сарказмом поинтересовался Хугин. – А Орденскую войну ты не забыл еще?
– Послушайте… – произнесла вдруг сидевшая рядом с Митрандиром синеглазая блондинка. – Меня уже давно преследует одна идея. Вы, наверное, будете смеяться, но, по-моему, это возможно. По крайней мере, в той немецкой книге, что Хугин цитировал, мне попадалась примерно такая фраза: «Пятеро магов, собравшись вместе, способны изменить мир, девять изгонят из него зло, двенадцать же превратят мир в земной рай». Так вот, нас здесь двенадцать. Не знаю, как насчет рая, но попробовать мы можем.
– Луинирильда! Сестренка моя любимая! – восторженно завопил Митрандир. – Да ты хоть понимаешь, насколько это здорово? Ты хоть представляешь, что мы можем сделать?
– Э, нет, так не пойдет, – возразил Коптев. – Раз такое дело, надо сначала как следует разобраться, что в той книге написано.
– О чем речь? Мы и перевод с собой захватили!
– А, ну тогда сегодня же и начнем.
Но древние книги имеют свою особенность: каждый читатель понимает их по-своему…
«… est sicut id quod est superius…»
– А я говорю, что Небесный Город здесь ничем не поможет, – спокойно возразила Нельда. – Нужно, самое малое, два корабля. Один снаружи, другой на буксире внутри. А один корабль ничего не сделает. Эти плетения нельзя переисполнить, их можно только разомкнуть, и только с двух сторон одновременно.
– Это значит уничтожить мир, – возразил кто-то.
– Нет. Это значит похоронить его. Сжечь мертвого – это уже не убийство, это отдание последнего долга. Правильно я говорю, Фаланд?
Фаланд, глава Братства Магов, поднял руки, требуя внимания.
– Круг Плутона, к коему я принадлежу, не властен над пустыми формами, – сказал он. – В отношении них я несведущ. Поэтому да позволит мне Братство вопросить его о двух угрозах.
Фраза эта была традиционной – никому бы и в голову не пришло не позволять. Более того, традиционными были и сами вопросы, ибо каждый, решившийся обратиться к магии, должен задавать их себе постоянно.
– Первое: чем грозит несвершение?
– Бездна постоянно растет, – ответила Нельда. – Если мы этого не сделаем, она рано или поздно втянет в себя и Гэро, и Аркон. А их падение закроет для нас оба Пути на Источник. Чем это грозит для Мидгарда – я даже и говорить не хочу. Скажу только, что тогда мы окажемся перед очень неприятным выбором. Либо мы поднимаем весь флот, поднимаем Небесный Город и уходим из Мидгарда за Море – да не за это, а за Верхнее! – искать мир, который согласится принять нас в себя. Или мы перестаем быть сами собой и становимся никем.
Все молчали. У смертных людей была еще надежда не дожить до гибели Мидгарда. Но фаэри не знают старости, и бессмертные их сущности неразрывно связаны с породившим их миром…
– Неужели настолько плохо? – спросил кто-то из присутствовавших.
– Ты не был там, Дароэльмирэ, – ответил ему Тилис. А я был. Там самое солнце лишено пламени, это я как Мастер Огня говорю. Даже думать не хочу об этом лишенном образа, – Тилис, не мигая, смотрел в окно, за которым полыхал закат.
– С этим понятно, – нарушил вновь воцарившееся молчание Фаланд. – Теперь второе: чем грозит исполнение?
– Если мы разрушим Бездну, ее осколки могут поразить и другие миры, сказал Дароэльмирэ. – А те миры, где колдуны открывали Пути в нее, будут поражены непременно.
– И тогда..? – прозвучал полувопрос-полуутверждение Фаланда.
– Сначала все происходит примерно так же, как и при Нашествии Пустоты, только резче, – ответила Нельда. – Затем возникает беспричинная и непримиримая ненависть всех ко всем. Потом начинают искажаться все пути, все обряды приводят к любым результатам, кроме ожидаемых, и в конце концов сердца обитателей мира поражаются Пустотой.
– Строго говоря, при Нашествии Пустоты все происходит как раз наоборот, – уточнил Фаланд. – Сначала Пустота воцаряется в сердцах, и уже потом – в мире. Но это неважно, исход все равно один. Ибо «То, что внизу, подобно тому, что наверху, и то, что наверху, подобно тому, что внизу», – процитировал он. – и действовать мы должны, как я понимаю, одинаково. Я думаю, что это и должно быть решением сегодняшнего совета: будем действовать. А что до гармонии мировых плетений – ты ведь это хотел сказать, Дароэльмирэ? – то если мы в угоду гармонии отдаем живые миры на погубление Бездне, так мне в этой гармонии делать нечего, и для меня это не гармония. Вот так, и никак иначе. А теперь давайте подумаем, как мы можем это исполнить. Кэрьятан, сколько кораблей мы можем послать туда? И какие?
– Я бы послал «Морскую деву» и «Блистающего», – откликнулся Кэрьятан. – У них броня самая крепкая. А снаружи… пожалуй, лучше всего «Пламя» и «Звездный свет».
– Я полагаю, вести «Морскую деву» придется мне? – спросила Нельда и, не дожидаясь ответа, твердо заявила:
– Тогда к румпелю «Блистающего» встанешь ты, Тилис. Кроме тебя, я не могу это поручить никому. Ты знаешь почему.
– Тилис?! – возмутился Дароэльмирэ. – Да ты что! Он же не моряк! Он же только один раз в море выходил, да и то…
– Неправда, – неожиданно отозвался Кэрьятан. – Тилис как раз и есть самый настоящий моряк. Во всяком случае, более настоящий, чем некоторые из племени Воды.
«…ad penetranda miracula rei unius»
– Торонгиль! Алхимик чертов! Отвечай сейчас же, из чего ты выдул свою реторту и куда пропал мой градусник!
– Тихо… Сейчас он пожрет свой хвост… – зачарованно произнес Торонгиль.
Капельки ртути, покрывающие реторту изнутри, быстро превращались в маленькие красные комочки.
– И ртуть, конечно, тоже их моего градусника, – продолжила Галадриэль.
– Все. Смотри, пожрал. Теперь его можно опять вознести.
– Да зачем тебе это нужно-то? Вечный двигатель, что ли захотел построить?
– Ага. Вот, – Торонгиль протянул Галадриэли исписанный лист бумаги. «Помести в реторту малое количество ртути и осторожно нагревай, пока не превратится в красного дракона, – прочла она вслух. – Нагрей реторту яростным пламенем, и дракон отдаст свою ртуть и вознесется. Засим, по умалении огня, киммерийские тени покроют реторту своим покрывалом и вновь обратятся в красного дракона. Так красный дракон пожрет свой хвост, и ты узришь вечно движущееся». Все правильно, я же сама это место и переводила. Постой, да тут еще и уравнение: «2Hg+O2=2HgO». А почему вопросительный знак? Что непонятно-то? Вечный двигатель не получился?
– Да, – признался Торонгиль. – Я думал, там будет что-то вращаться…
– Ясно. Без воды, без ветра, без огня, без электричества, вообще без всякого постороннего вмешательства. Ну, так этого и не будет. Думаешь, в древности этого не понимали? Понимали прекрасно. Здесь речь идет совсем о другом. Тело «красного дракона» разлагается, образует ртуть – в алхимии она символизирует душу – и кислород. Нагреешь посильнее – ртуть испарится. Уберешь огонь – она снова осядет на стенках. Помнишь, «киммерийские тени»? Затем при соответствующей температуре ртуть окисляется, и «красный дракон» воплощается вновь. Понял? На самом деле, если уж на то пошло, никакой мистики в алхимии нет, а есть очень и очень глубокая символика. Как в математике. И точно так же она работает.
– Символика, да? – задумчиво произнес Торонгиль. – Это значит, вот тут у меня в реторте модель мира получилась? А если на нее попытаться как-то воздействовать, то это что же, будет воздействие на мир?
– Навряд ли, уж очень модель упрощенная.
– Упрощенная? А если ее усложнить?
– А как?
– А вот смотри: к концу декабря захолустовскую дорогу занесет, и всякое сообщение с внешним миром прервется. Да оно и так почти что прервано.
– Ну и?
– И Воскресенское вместе с нами становится маленькой моделью мира. Достаточно маленькой и не слишком упрощенной. Понимаешь? А поскольку мы можем более или менее ею управлять…
– Гм. Понимаю. Что-то вроде игры в мир, не искаженный цивилизацией.
– А то! – обрадовался Торонгиль. – Будто бы люди только что появились.
– Тогда уж не люди, а эльфы. У нас же колония вроде как бы эльфийская, – улыбнулась Галадриэль.
– О! Слушай, точно! Это мысль! «На берегах озера Пробуждения», а? Звучит? Кстати, ты не подскажешь, как это будет по-эльфийски?
– Фалиэлло Куйвиэнэни.
Фалиэлло Куйвиэнэни
– Говорят тебе, это должна быть корона, а не шапка! – шипел Хугин на ухо Митрандиру, торжественно несшему на блюде полковничью папаху Коптева. Папаха была украшена венком из осенних листьев, искусно выполненных самим Митрандиром из медной проволоки, старых пятаков и неведомо как попавшей сюда бериллиевой бронзы.
– Не по игре будь сказано: русские цари короновались шапкой Мономаха, – тихо ответил Митрандир. – До Петра включительно, не хуже меня ведь знаешь. А после Петра уже были не цари, а императоры.
Хугин буркнул что-то невнятное и замолчал.
Коптев стоял на берегу озера в надетой внакидку шинели со споротыми погонами и с непокрытой головой. Из-под левой полы его выглядывала рукоять кинжала.
– О Ингвэ! – обратился к нему Митрандир. – Народы сей земли избрали тебя, как достойнейшего из достойных, дабы наречь своим государем. Прими же всеэльфийский венец и носи его с честью. Будь мудр и справедлив, и не позволяй никому из своих подданных притеснять других. А если на нашу землю ступят враги, будь отважен и стоек, не щади своей крови и даже самой жизни ради жизни своей земли!
– Благодарю тебя, мой дивный народ! – ответил Коптев, или, вернее, Ингвэ. – Я принимаю эту землю, и да будут жить на ней я и мои наследники отныне и до конца времен!
Приняв блюдо из рук Митрандира, Ингвэ церемонно поклонился на все четыре стороны и опустился на одно колено.
Говорят, что тот, кто видел одну коронацию – видел и все остальные. Но здесь все свершилось очень просто, благопристойно, без всякой пышности и мишурных обрядов. Митрандир взял с блюда украшенную венцом папаху и возложил ее на голову коленопреклоненного Ингвэ.
Государь выпрямился, и низкое зимнее солнце, выглянувшее на мгновение в разрыв облаков, озарило его статную фигуру и обветренное лицо. Кругом негасимого пламени полыхнул всеэльфийский венец. Серые глаза смотрели ясно и строго, проницая до самого дна бессмертную сущность каждого.
И не было более отставного полковника Коптева. Был Ингвэ, эльф и король всех эльфов.
Оставалось еще произнести тронную речь. И она прозвучала.
– Узрите Музыку Творения! – воскликнул Ингвэ. – Вы видите, как играют на солнце снежинки, искрясь и переливаясь всеми цветами радуги? Самая малейшая часть живого мира творит Музыку перед своим Творцом, ибо она сотворена. Насколько же большего Он ждет от нас! Вот, вы избрали меня, чтобы был я хранителем нашей земли и нашего народа, чтобы я делил с вами все наши радости и горести, я чтобы я говорил от имени всех нас и каждого из нас. И потому я говорю:
«О Всеединый! Отче наш! Удостой меня и мой народ быть хранителями Творения Твоего, дабы мы, отвергшие Искаженное, берегли и приумножали Истинное. И да будет земля сия местом священным и вовеки неисказимым! Эа теннойо – да будет так во веки веков!»
Солнце, словно только и ждало этой фразы, скрылось за облаками. Зато на севере их серые громады внезапно расступились, и прямо над головой Ингвэ возник гигантский голубой силуэт летящего орла – символ Вечности.
Луинирильда запела, выводя голосом странную мелодию без слов. Митрандир поддержал ее хрипловатым басом. А там уже пели Галадриэль, Торонгиль, еще кто-то…
Мелодия ширилась, крепла, распадалась на отдельные искристые ручейки и вновь сливалась в один общий поток. И где-то уже слышались голоса птиц, зверей, шум рек, грохот прибоя, свист ветра, рев пламени…
Солнце, вновь выглянув из-за туч, полыхнуло золотистым огнем, слепя глаза.
Это – грех, говорят христиане. Рождение – грех. Все телесное – грех. Но почему тогда в книге, чтимой ими самими – и не просто чтимой, ею завершается вся Библия! – рождение названо в одном ряду с солнцем, луной и звездами? Почему?
– О государь! – обратилась к Ингвэ Галадриэль. – Еще не все сделано. Негоже быть королю без королевы!
– Уж не ты ли хочешь ею быть? – улыбнулся он.
– О нет, государь! Я уже дала клятву, и муж мой – не король. Выбери из тех, кто еще не связан обетом!
Аннариэль демонстративно встала рядом с Хугином. Вперед вышли четверо девушек, облаченных поверх одежды в белые простыни. И каждая из них держала в руке кружку с вином.
Рыженькая игриво подмигнула. Но Ингвэ смотрел не на нее, а на ту, черноволосую, что стояла с ней рядом. Вся она, с головы до ног, как-то сразу ударила его по сердцу. Не задумываясь над тем, что он делает, Ингвэ шагнул к ней, взял из ее рук кружку и, отпив, протянул ей свой кинжал.
– Черт бы побрал Коптева! Это ж Люська-хоббитша! – прошептал Митрандир. И вдруг, внезапно поняв, что нужно делать, он громко произнес:
– Ведомо нам из предсказаний, что роду Лусиэн, избранной в жены нашим государем, не дано иссякнуть до конца времени. Да будет также ее род родом всеэльфийских королей!
Лусиэн и Ингвэ смотрели в глаза друг другу, и в них отражались солнце и светила. Их ладони соприкасались на клинке кинжала, и в самой глубине их сердец медленно закипала мощь древних сил.
А там, за лесом, в большом и ненастоящем мире люди в строгих костюмах говорили умные слова, такие красивые и такие бессмысленные.
Но эти двое не пойдут за ними. Зачем? Они лучше останутся здесь и будут стоять, касаясь друг друга. Ибо нет Бога не-Творца, и нет Творца без любви к Творению.
И если миром правит не Любовь – то кто же?
Тот, ненастоящий, мир проходил, а они стояли. И, когда он пройдет совсем, они все равно будут стоять. Рядом. Вместе. Всегда.
И над их головами звучали древние слова, простые и крепкие, как любовь и смерть:
– Здесь и сейчас, отныне и навсегда, в этом мире или ином, в этом обличье или ином, под этими именами или иными – путь ваш один на двоих, меч один на двоих и чаша одна на двоих!
